Нет в моем сердце

— Нет-нет, это всё не то! — возмущался наш режиссер-постановщик. В отличие от нас, он был уже на последнем курсе и частенько помогал нам ставить нудные сценки в конце каждого семестра. Но куда же без его гениальных идей.       В прошлом семестре он додумался поставить сценку в стиле импровизации! Ох, как же нам пришлось помучиться… А в этом он решил поставить не просто драматический спектакль, а еще и показать всю суть любви! Господи, будто он сам знает что-то об этой любви. Хотя, честно признаться, идея просто превосходная. У нас практически нет текста. Наша задача — открывать рот под песню. Как же это называется… Синхьб… Синхрбф… Синхрлшцц… Точно, синхробуффонада!       Стас, а именно так и зовут нашего режиссера, вообще любитель чего-то нового и современного. В его голову приходят такие странные идеи, что с ума сойти можно. Но такой не только он.       Что насчет нашей одногруппницы Ляйсан? Ох, она вообще странная девчонка. Впрочем, я почти уверен, что каждый, кто поступает в театральный, либо изначально странный, либо становится таким. Она со своим парнем Пашей вечно пытается как-то пошутить надо мной с Арсением. Всё время пытаются нас будто свести! О, они просто не знают, что мы и так вместе.       Об этом вообще никто не знает. А если и знают, то наверняка не уверены в этом. Арсений по своей натуре тоже довольно необычный. Но ведь за это я его и люблю. — Ты должна чувствовать все эти эмоции! Ты актриса или хуиса? — громко кричал на нашу одногруппницу Шеминов. — Стас, не ругайся на нее. Эта роль сложноватая, надо выбрать кого-то, кто точно проникнется, — подала голос Ляйсан. Ох, я даже знаю, кого она выберет. — Но ты же понимаешь, что если она не умеет вживаться в роль, то актрисой не станет! — возмутился постановщик. Ляйсан закивала. — Конечно-конечно! Но ведь ты и сам понимаешь, что эта постановка важна всем. Не хотелось бы ее завалить, — рядом с Лясей встал Воля и приобнял ту за талию. — Как насчет добавить современности? Пусть эту сцену сыграют Антон с Арсением, — подал идею Паша. — Они всё равно практически нигде не участвуют в этом спектакле. — Добавить в постановку гомосексуальности? — Стас очевидно нахмурился. — Не думаете, что это только всё испортит? Да и Антон с Арсением вовсе не похожи на геев…       Я не против играть в одной сцене с Арсом, но я не уверен, что Стас это одобрит. Он всегда напоминал мне гомофоба. Но, зная, на что способны убеждения этой парочки… — Решено! — он махнул рукой, говоря всем уйти со сцены. — Арсений, Антон, быстро на сцену.       Мы послушно поднялись, переглядываясь друг с другом. У нас ушло столько репетиций на этот спектакль, что сценарий мы выучили уже весь. Да и слов в этой сцене не так уж и много. Я бы сказал, минимум. Тут надо выезжать именно на актерской игре, что в целом у нас с Поповым получалось прекрасно, раз наши отношения еще не раскрыли.       Стас включил нужную песню, и дело оставалось за малым — открывать рот в нужный момент и делать всё, чтобы завоевать сердце актерского духа. — Проблески света на моём пути, — прозвучала строчка из песни, и я приготовился. Скоро слова Арса.       Весь наш спектакль выглядел как сплошная нарезка из разных грустных песенок для девочек-подростков, но никто не жаловался, так как это и есть участь актера. Надо уметь играть любую роль.       Я снова посмотрел на Арсения и улыбнулся. Всё же он очень красивый. А его глаза настолько чистые и небесно-голубые, что, смотря на него, думаешь, не ангел ли он? Глядя на него, ты просто понимаешь, что он самый святой. Никогда не соврет, никогда не обидит, никогда не разобьет сердце. Он самый-самый. — В переплетение веских причин уйти, — прозвучала строчка, после которой Арсений набрал в легкие воздуха. Следующие слова его. — Больно? — будто спросил брюнет, глядя мне в глаза. По сюжету этой сцены, Арсений якобы изменил мне, а я его не могу простить. — Не больно, — брезгливо отозвался я. — Страшно? — также виновато спросил Арс, делая шаг ко мне навстречу, протягивая руки, и я с силой сдержал улыбку. Какой же он прекрасный актер. — Не страшно, — бросил я, делая шаг назад, отворачиваясь от него. — Всё, что было раньше? — Арсений схватил меня за плечо, разворачивая к себе. — Теперь уже неважно, — я оттолкнул его и, кажется, не рассчитал с силой, поэтому на моем лице всё же промелькнуло переживание, которое не осталось незамеченным Стасом.       Он выключил музыку, и я уже приготовился слышать крики. — Ну что это, Антон? — рявкнул он. — Ты не должен переживать за него! Ты должен показать безразличие! Он тебе изменил, понимаешь?       Я виновато смотрел на разозлившегося режиссера, а затем перевел взгляд на Арсения, который обнадеживающе улыбался, но как-то виновато. Я улыбнулся в ответ. — Ты должен прочувствовать эту ненависть, на которую уже нет сил. Остается только безразличие и немая злоба, которую ты должен передать взглядом! Даже если ты его оттолкнешь слишком сильно и он упадет, неважно! Вживись в роль, Антон! — не унимался Шеминов. Я кивнул.       Его понять можно, ведь уже завтра нам стоит показать данную постановку, и выложиться придется по полной. Он не сомневался, что всё пройдет удачно, но натура Стаса такая истеричная, что даже удивительно, что он согласился поменять двух актеров в последний момент.       Вплоть до девяти вечера мы прогоняли весь спектакль. Это нам еще повезло, однажды нас мучили до десяти. Все мы, уставшие и измотанные, поплелись кто куда, закидывая на плечи сумки или рюкзаки.       У нас с Арсением была квартира одна на двоих. Я переехал к нему полтора года назад из общаги, и живем мы душа в душу и по сей день. — Устал? — спрашиваю я, ластясь к его плечу, переплетая наши пальцы. — Есть такое, — хмыкнул он невесело. — Ты какой-то грустный сегодня, — озвучил вслух свои переживания я. Я всегда замечал какие-то смены в его эмоциях. И никогда не ошибался. — Что-то случилось? — Ничего… Просто вымотался, — он натянуто улыбнулся и чмокнул меня в висок. Я улыбнулся в ответ.       Наша квартира была недалеко от института, поэтому мы всегда шли пешком. В такое позднее время людей на улице встретить было редкостью, а потому мы не боялись, что кто-то нас увидит вдвоем. А даже если и увидит, проблем нет никаких.       В лифте мы, как обычно, целовались, не давая друг другу сделать даже глотка воздуха. Хотя Арсений целовал меня не так, как обычно. Более напористо и так, будто в последний раз. Но я был слишком поглощен чувствами.       Мы завалились в квартиру, продолжая целоваться, а когда разорвали поцелуй, положили вещи на тумбочку и продолжили.       Спустя двадцать минут Арсений разогрел вчерашний ужин, чтобы мы не умерли с голоду, и мы сели есть. — Что думаешь по поводу завтрашнего спектакля? — спросил я. Арсений сегодня был чересчур неразговорчив, что меня настораживало. — Думаю, что мы с тобой точно отыграем всё идеально, — улыбнулся он, отпивая вишневый сок.       Вишневый сок у нас всегда был с собой. Где бы мы ни были. Потому что я до безумия люблю его. Возможно, даже сильнее, чем Арсения.       Он всегда покупал мне его в коротких перерывах, закупал чуть ли не весь холодильник, когда ходили в магазин, заказывал в различных ресторанах, когда ходили на свидания. В общем, люблю я этот сок, а Арсений любит то же, что и я. Поэтому всегда пьет этот сок со мной. — Точно. Мы с тобой прекрасные актёры, — как-то глупо и даже немного по-детски заулыбался я. У Попова есть удивительная способность — каждый раз, когда он рядом, мне хочется вести себя как ребёнок. Улыбаться и радоваться мелочам, играться с ним. Потому что с ним мне всегда было хорошо и комфортно. Я даже не могу быть серьёзным с ним. За три года отношений я могу на пальцах одной руки пересчитать наши ссоры, потому что, в отличие от других пар, мы практически никогда не ссоримся! Мы доверяем друг другу… — Тош, — прервал мои мысли Арсений.       Надо же, я даже и не заметил, как мы переместились с кухни на диван. — Да? — спросил я, задрав голову, чтобы посмотреть в голубые глаза, но Арсений отвернулся. — Что-то не так? — Я… — начал было он, но замолк. Я отодвинулся, чтобы видеть его полностью. — Милый, ты только не воспринимай всё так серьезно.       Я нахмурился. О чём он? К чему ведёт этот разговор? Почему он так виновато на меня смотрит? Ничего не понимаю… — Я тебя не понимаю, Арс… Ты можешь нормально объяснить? — он снова не выдержал моего взгляда и отвел глаза. — Арс, — настойчивее сказал я. — Я тебе изменил, — быстро сказал Арсений.       Меня как холодной водой окатило. Я молча смотрел на него и не знал, что и сказать. — Что? — с трудом смог выдавить из себя я. Сердце стучало с бешеной скоростью. Казалось, мгновение, и оно остановится. Дышать я вообще не могу, будто сейчас задохнусь. — Тош… Пожалуйста, прости меня. Ты же знаешь, я только тебя люблю! — продолжал оправдываться Арсений, но я его даже слушать не мог. В ушах словно вата была.       Я почти уверен, что это всё не со мной. Это какой-то сон. Самый страшный, самый ужасный, самый кошмарный сон. Это не взаправду.       Мне будто кислород отключили. Я, как рыба, открывал и закрывал рот, пытаясь глотнуть хоть немного воздуха, но всё тщетно. Кажется, я сейчас потеряю сознание… — Я перепил и… Мне вообще что-то подсыпали. Я не виноват, Тош! Ты же мне веришь? — Арсений не замечал, что со мной происходит, а я и сам не понимаю. Просто в один момент я понял, что вот-вот умру. Или хотя бы потеряю сознание. — Ты… Ты издеваешься надо мной? — наконец-то я смог сказать хоть что-то. Голос был будто не мой. Чужой. Это вообще будто не я. Какой-то другой парень по имени Антон, но не я. У этого Антона тоже есть парень Арсений, но тот ему изменил, а мой на это не способен… Мой Арсюша не такой. Это всё неправда. — Антон! Ну поверь же мне! Я бы никогда, ты же знаешь, — от голоса Арсения мне стало тошно. Я не могу смотреть на него. Я вообще ничего не мог. Голова кружилась, сердце тарабанило так, что я уже был бы не против, если бы оно выпрыгнуло из груди, оставив кровавый след на диване, а лучше на Арсении. Пусть знает, до чего довел меня.       Я и не заметил, как стал сжимать футболку в области груди, царапая через ткань кожу. Меня будто кто-то душил, слезы лились бесконечным потоком, а Арсений словно не смотрел на меня, не видел этого. Я собрал всю волю в кулак и встал на ноги. Меня всего трясло, а ноги были ватными, но сейчас я просто хотел уйти отсюда поскорее. Куда угодно. — Тош, ну постой! — взмолил Арсений, но мне было всё равно. — Отстань от меня, — убитым голосом сказал я. — Я поеду в общагу. — Ну не надо, — он схватил меня за руку, заставляя замереть. В месте касания кожу словно обожгло. Его рука прожигала в моей дырку, а я не был в силах отдернуть руку. Мне будто хотелось простить его и остаться. Забыть об этом недоразумении. Может, действительно не виноват? Я отпустил его повеселиться в клуб, полностью доверяя. Кто знает, что ему там могли подмешать… — Останься на ночь. Всего на одну ночь. Потом можешь уехать. Тош, останься.       Я не мог с ним спорить. Я кивнул, все еще ощущая жар от его руки. — Я буду спать на диване, — тихо вымолвил я. Не было сил спорить. Мои веки резко стали такими тяжелыми, что мне просто захотелось уснуть. А лучше умереть. — Ладно-ладно, Тоша. Хорошо! Всё для тебя, — пролепетал он, поднимаясь с дивана, на котором сегодня я буду спать…

***

      У нас оставались считанные минуты до начала. Помимо комиссии, которая собиралась принимать у нас нашу работу, как это бывало в конце каждого семестра, собрался народ из разных курсов и даже с других факультетов. У меня в горле пересохло от осознания того, что мне придется быть на сцене вдвоем с ним, но выбора у меня не было.       Каждый из наших одногруппников играл просто потрясающе. У зрителей дух захватывало, впрочем, как и у меня. Главное — не потерять нить происходящего, иначе я могу очнуться уже на сцене…       Впрочем, так и произошло. Я понятия не имел, как так вышло, но вот я стою на сцене, а передо мной он собственной персоной. Смотрит своими честными глазами и извиняется взглядом. — Больно? — я практически уверен, что он спрашивает об этом всерьез, и я также честно отвечаю ему. — Не больно, — в моих глазах появляются слезы, и я с силой их сдерживаю. А внутри меня я уже разрыдался перед моим самым любимым, но предателем. — Страшно? — он подступает ближе и так же, как вчера, протягивает мне руки. И смотрит. Так, что мое сердце на атомы разрывается. — Не страшно, — я снова отступаю, отворачиваясь. Слёзы сдерживать нет сил, и одна безнадежно выкатывается из глаза, стекая по моей щеке. — Всё, что было раньше? — от его касаний по моему телу бегут мурашки, а слёзы хлынули рекой, я уже не стал их сдерживать. Он будто спрашивал значимость всего, что между нами было… И строчка из песни меня более чем устраивала. — Теперь уже неважно, — вместо положенного толчка в грудь я с силой скинул его руки с моих плеч, которые так-то он должен был убрать сам. — Нет в глазах соли, — я стер с щек влажные дорожки и снова задержал слезы в глазах. — Нет в словах перца. Нет больше боли, — я отвернулся. — Нет в моем сердце…       Я замер, тяжело дыша. Дальше мы не нужны. На этом наша роль окончена. Я ушел за кулисы и, не в силах больше держаться, дал волю слезам. — Потрясающе, — сказал мне Стас, когда оценивающие жюри поставили нам «отл.», а я выбежал первый и стоял, выкуривая уже третью сигарету. — Вы с Арсением просто прекрасно сыграли! Вам надо играть дуэтом! — восхищался Шеминов. Я только кивал, снова и снова затягиваясь. — Угу, — в очередной раз кивнул я. Стас пару раз хлопнул меня по плечу и ушел. — Антон! — услышал я и зажмурился. Сейчас мне не хотелось его видеть. Не думаю, что мне вообще захочется его видеть когда-либо. — Тош, пожалуйста, прости меня, — Арсений снова развернул меня за плечи, как час назад, на сцене нашего театра. Я выдохнул едкий дым ему в лицо. До этого Арсений бы поморщился, закашлялся, снова начал бы свою тираду о вреде курения и прочее, но сейчас он сам вдохнул дым и виновато взглянул на меня, поджав губы.       Руки с моих плеч он не убрал, а я почему-то не стал их убирать. Может, я какой-то ненормальный, раз принимаю его, несмотря на измену? Может, я в какой-то момент просто просчитался? Может, мне и актером не суждено было быть? — Тошенька, — я так любил, когда он меня так называл. Эта форма имени была мне важна не меньше его самого. Но… Так же важен он мне сейчас, как и раньше? По правде говоря, да. Мне стыдно это осознавать, но, несмотря на его предательство, я также люблю его и готов простить, если он только попросит. — Прости меня, Тошенька, — шепчет брюнет, и я поджимаю губы.       Я смотрю на него твердым взглядом, так, словно в моей руке заряженный пистолет и я вот-вот нажму на курок и выстрелю в него. Но, видя до боли любимые небесно-голубые глаза, я понимаю, что мой пистолет оказался игрушечным, а в моем сердце уже давно застряла пуля от его пистолета.