Глава 1.
25 июня 2024 г., 11:20
Как солнце осветить Спорную Землю пыталось.
Когда солнце еще светило нам в глаза и опаляло руки, между домами Кринама и Кронтронта появился общий город, который никак поделить не могли, да прозвали его — Спорной землей. Позволили ему править самому, да все дело не шло — пшеница не колосится, яблоки не наливаются, и даже трава лесная горька на вкус. Люди там были, как мы все, да не принимали этого — загорелыми были, как мы, да тело свое прятали; и мы глаза разомкнуть не могли при виде Светила, но они и не хотели, и не пытались. Солнце никогда не отворачивалось от них — сколько не закутывались они в бесчисленные одежды свои, сколько не скрывали взор очей, да все ласкали их руки и голову лучи светлые, никогда не обходили их боком, каждого обдавали своим жарким теплом — но люди его не хотели, и назло поместили себя в вечный хлад и недовольство своих сердец. Расскажу я вам, почему солнце охладело и потеряло свои цвета золотые, навечно став белым. Яркое пламя Войны пришло к ним, да не участью своей светить — а протянуть руки утопающим. Все видит Всезрящая, все: и страх людей, и ярость их на свет Огня, ведь обнажены пред нею души люда. Длани свои раскрывает и тянет к ним, чтоб провести под покровительство Кринамы — да не хотят они того. …так и обожгли они протянутые руки милосердой Богини Войны. Яркое знамя Мира пришло к ним, да не участью своей светить — а протянуть руки утопающим. Тянет их, дотронуться хочет, подвести под помощь милой сердцу Кротронты. Старосты городские злятся, негодуют, и в ненависти своей поджигают Знамя. …так и обожгли они протянутые руки милосердного Бога Мира. Яркое течение Времени пришло к ним, да не участью своею светить — а протянуть руки утопающим. Не верит Теченье Стремительное в раны братьев и сестер своих, верит люду честному, помочь рвется, в дом свой — Кринаму; двери распахивает — да наставляют на него холод стали и затуманенного страхом разума человеческого. …так и обожгли они протянутые руки милосердного Бога Времени. Яркий свет Пространства пришел к ним, да не участью своей светить — а протянуть руки утопающим. Не обратил внимания Свет на остроту оружия и взора человеческого, но вопрошал: почему же не хочет люд ни под покровительство, ни самому справляться не может? Оскалились на него люди, ощетинились: как кто-то смеет им дерзить прямо в лицо? И выгнали же его из дома старост местных. Так и стал теплый свет Бога Пространства ледяным, как вершины гор северных. Шло время, бежало скорой речкой меж гор, да несло изменения своим течением. Видело Солнце голод, отчаянье людей, да не могло не помочь им так, как могло. И лучи уже не греют так, и взор самой теплой осени охладел, да приняли они решенье — если люд тот станет частью дома Кринамы, то и золотые листья ярче станут, и тучи разойдутся, и пища вкуснее станет.* * *
Около полудня здесь воцарилась приятная суета. Люди, одетые в сиреневую форму, весело болтали между собой, разнося по громадному светлому залу обилие цветов, ваз, статуэток. На одном конце помещения уже появились столы, которым предстояло на празднике полниться шедеврами местного повара, а на другом под потолком вешали гирлянды из тонких лиан. В саду было еще прохладно, но проснувшееся солнце успешно выгоняло отголоски морозной зимы из домов; его свет, хоть и слепил глаза, но грел все внутри здания, включая и человеческие души. Спуск в залу представлял собой невысокий балкончик, из которого выходили две застеленные коврами цвета молока лестницы. Вместе со слугами на спуск ступила юная девица. Она облокотилась на перила и заинтересованно наблюдала за снующими туда-сюда человечками. Они здоровались с юной госпожой, радушно рассказывая про новые сорта цветов и нововведения человека, ответственного за украшения, а затем снова убегали по своим важным делам, оставляя ее одну. Из десятков прекрасных букетов хозяйка выхватила одну яркую маргаритку, что понравилась ей больше всего. Уголки ее губ стремились вверх, показывая благосклонность, цвета насыщенного кофе глаза выражали умиротворение, рассматривая дар природы. Она крутила цветок в руках, наклоняла его, чтоб рассмотреть каждый лепесток; но замерла, чуть услышав тяжелые шаги сзади. — Доброе утро, Микаэлла! — послышалось за ее спиной. — Как всегда игнорируешь все установленные в доме порядки? Чудной хоровод из десятков работников замер, погрузившись в внезапное напряжение от появления нового лица. Ранее живой, отлаженный ритм разной работы в один миг превратился в медленные, точные и безмолвные движения каждого, что создавало ощущение скорее механизма, чем людской взаимопомощи. Не понять было — то ли дева, названная столь аристократичным именем, правда не смутилась от подобной претензии, то ли старательно делала вид. В противовес всеобщей заторможенности она обернулась, и, совершенно не смущаясь, подошла да заговорила: — Доброго утра, папенька! — ее алые губы расплылись в улыбке, а голова склонилась в приветствии. — Здоровится ли вам? — Да, — голос мужчины оставался все так же сухим и безразличным, — так когда же ты собиралась явиться в столовую? — в его глазах проскочили искорки язвительности. — Уже собиралась. Я рада, что мы с вами смогли пересечься и теперь можем пойти туда вместе! Не смотря на воодушевление дочери, отец тяжело вздохнул и нахмурился: — Тебе уже шестнадцать и ты должна понимать, что подобное — неприемлимо. Когда ты попадешь в высшее общество, там такого случаться не должно. — мужчина прикрыл усталые, разочарованные глаза рукой, потирая лоб. — Я тебе такое прощаю в последний раз, ты поняла меня? Дальше скидок не будет. Воцарилось молчание. — Я поняла, папа. Больше такого не повторится. То ли ставший тихим голос дочери и ее потупившийся взгляд, то ли упавшее в оглушительной тишине соцветие заставили Мистера Пармена отступить. Буркнув что-то похожее на «поторапливайся», он развернулся на каблуках и исчез в темноте обширного коридора. Стало тихо. Казалось, что тело девушки передергивает в такт каждому стуку обуви ее отца. Когда шум из коридора совсем перестал отдаваться эхом о стены, люди в зале постепенно зашевелились, возвращая некогда пропавшую гармонию звуков работы и веселья. Если кто-то и обратил внимание на то, какой подавленной и усталой казалась Микаэлла, то уподобился холодной, безразличной стене; но взгляд каждого в комнате зацепился за тот момент, когда бежевые туфельки прекрасной в своей печали девы прошлись по некогда прекрасной маргаритке. Стараясь прийти в себя, раз за разом сжимая и разжимая кулаки Микаэлла устремилась вслед за отцом, выждав немного времени с того момента, как он ушел. Хоть иногда она и порывалась пойти быстрее, но тут же сдерживала себя, чуть могла услышать стук каблуков мужчины вдалеке — перспектива так скоро пересечься с ним ее совершенно не радовала. Темная медь ее глаз беспокойно мерцала, хваталась за оборки штор, изящные колонны, да покоя не находила; будто ни одна вещь в этом коридоре не могла принести ей того, что она искала. Дева замерла, снова внимательно оглядела пространство и по подсказке чуткого сердца повернулась в сторону массивного окна, украшенного лепниной. За ним виднелся большой, но немного грустный после зимних морозов сад, в котором различные деревья и кустарнички старательно растили свои листики. Как в сердце ее стало все мирно, так и очи просветлились; как ждала она весну и ее яркие краски, так сама становилась похожа на ее цветение своей красотой. Из-за поворота дома до увлеченной созерцанием Микаэллы донеслось еле слышное эхо голоса ее родителей. Это заставило ее вздрогнуть, и, пробормотав что-то невнятное, продолжить свой путь к приему пищи, понуро склонив голову. Пара поворотов, и перед глазами предстала арка, что вела в просторную и светлую столовую. Даже не поднимая тяжелой от мыслей головы можно было почувствовать ласковые лучи из громоздких окон, расстояние между которыми было крайне небольшим. В свою очередь, в тех промежутках не было темно и уныло — их заполняли пышные букеты цветов, которые несколько часов назад срезали с теплицы за поместьем. Эти дары матери Земли ярко полыхали в своих помпезных вазах, источая тонкий, сладковатый запах, что дергал за все мыслимые и немыслимые струны внутри человеческого разума, заставляя его наигрывать прелестнейшую мелодию. И эта музыка цветения заставила Микаэллу зардеться, с восхищением оглядывая зал и прогоняя остатки липкого беспокойства в душе. Затем взгляд любопытных глаз падет на овальный стол, что гордо возвышается посреди всего великолепия зала. И на нем возвышались тонкие произведения искусства жизни, но не только они привлекали внимание; а та роскошь и изысканность, которая наполняла казалось бы простой поздний завтрак. Все возможные честь и достоинство аристократичных семей горели пламенем в самых мелких деталях, отражаясь в окнах, тарелках и сервизе, сияющих золотом и серебром. И этот огонь, разгораясь, заполнял все помещение удушающим флером богатства и высокомерия, заставляя и тонкую простоту цветка заиграть иными, кичливыми красками. Глаза юной девы оживали, когда она смотрела на соцветия, каждый лепесток которых был безупречен и неповторим; но чуть чуткие очи останавливались на идеальном, чистом свечении дорогой посуды, то тут же теряли всю свою прелестную юность, наполняясь отторжением, неприязнью и неприятными воспоминаниями. Когда дева вошла в просторную залу, на нее недовольно уставились две пары очей — таких же карих, как у нее, и серых. Среднего роста, статный, ухоженный мужчина с крайне заносчивыми и прямыми чертами лица смотрел ныне своими грозовыми отражениями души более безразлично, но с долей подкрепленного иронией недовольства, сдержанно складывая руки на столе и сжимая и без того тонкие губы. Высокая, худощавая женщина глядела на очень похожую дочь снисходительно, с каким-то оттенком плохо скрываемого сожаления. — Доброго утра, маменька, папенька. — тихо проговорила Микаэлла, изредка несмело поглядывая на родителей. — Простите за то что я так поздно, немного задержалась. — Что же ты встала столбом? — не оправдывая свой строгий вид, пропела Полер Пармен тонким голосом, совсем не свойственным, казалось бы, столь взрослой женщине. — Присаживайся. Когда ты выбьешься в общество, — Миссис красноречиво хмыкнула, делая акцент на последних словах, — то никогда не признавай своих ошибок, а в особенности опозданий. Ты — из высших, и ни среди своих, ни среди чужих ошибок признавать не должна! — и в выражении ее лица после фраз появилась приторная доброжелательность. В образовавшемся кратковременном отсутствии отвлекающих факторов юная дева присела за стол и уже собиралась начать неспешно есть, чтоб ее не попрекнули за манеры. Когда она кушала, иногда, разумеется, все-же делала что-то слишком спешно, и хоть быстро исправлялась, все в комнате недовольно подмечали эти оплошности. — Что ж, в итог сказанного твоей матерью, — важно проговорил Хельвар Пармен, манерно покачивая головой и вытирая руки кружевной салфеткой, —я хотел бы донести, что сегодня вечером состоится довольно важный для тебя прием. — он задумчиво посмотрел на свою жену, а затем вновь на дочь. — Тебе стоило бы присмотреться к отпрыскам семей Кан, Кенсе и Шади. Микаэлла медленно положила сверкающую в свете вилку на тарелку и подняла застывший взгляд на родителей, в полном непонимании пережевывая кусочек огурца. Цветочные краски, что еще хоть как-то держались на ее еще по-детски пухлых щечках, совсем пропали, оставляя после себя почти нездоровую бледность. — Мадлер Кан, насколько мне известно, весьма галантен и политически осведомлен, — начала рассказывать про потенциальных женихов женщина, поддерживая мужа, — Моцо Кенсе начитан и умен. Мне удавалось с ним встречаться и поговорить, он и вправду способен поддержать разговор почти на любую тему, безупречно демонстрируя свои знания. А Ортегьо Шади… — она замялась, всеми силами стараясь не выказать внезапной неприязни, — весьма сведущ в делах искусства и, также, как я слышала, весьма способен в музыке и изобразительном искусстве! — с хитрым прищуром завершила она. Во время рассказа своей матери юная девушка, казалось, не слышала ни слова, лишь переводила пустой взгляд с одного родителя на другого. Нет, в ее лице не было шока, но было там что-то другое, более глубокое — не нотки ли горького, как плохой грейпфрут, испортившийся гранат или сильно заваренный зеленый чай без сахара, разочарования? — Пойми, Микаэлла, — пытался вталдычить отсутствующей в разговоре дочери отец, что по выражению лица рад был бы оставить ситуацию на попечение Полер, — это важно для тебя и нашего рода. — Чем раньше ты выберешь того, кто тебе по душе, — продолжила мать, — тем более богатой будешь и ты, и мы. Воцарилась неловкая тишина. Как только супруги переглянулись и хотели снова начать свой натиск, раздался слабый, но громкий в оглушительном безразличии к чужим чувствам голос Микаэллы Пармен, что отдался эхом в голове каждого, наотмашь ударив своей обреченностью: — Если я познакомлюсь, пообщаюсь и потанцую со всеми, кто будет вам угоден, вы разрешите мне уйти с бала раньше? Она продолжила пусто смотреть куда-то в море листьев салата, а ее родители — нервно переглядываться. Каждый из супругов понимал, что запретить подобное — глупость, что пробудит застарелое подростковое бунтарство; но внутренние принципы недовольно просыпались и яро требовали отказать, не позволять подобного своеволия. Борьба с оглушительным стуком кулаков, сшибаемых костяшек и столкновением лбами, столь не свойственными для высшей аристократии, звучала в тишине зала громко, как скрежет стали мечей. — Хорошо, — сухо озвучил итог кровопролитной борьбы глава семейства после затянувшегося молчания, пресекая сомнение в глазах жены. Его столовые приборы громко стукнулись о стол, он шумно поднялся и, характерным ему тяжелым шагом, удалился. Его жена тоже не стала долго засиживаться в заметно опустевшей столовой; она вернула на свое лицо маску надменности, манерно пролепетала дочери: «не опозорь нас перед самыми именитыми родами!» и поспешно удалилась, задев цветок из массивной напольной вазы, что будто бы сразу повял от подобной неосмотрительной жестокости. Микаэлла снова осталась одна. Сама по себе среди заметно охладевшего великолепия цветов, шикарной посуды и неудавшейся семейной идилии, что была на корню убита слепой гордостью, самовлюбленностью и тщеславностью. Когда слуги нашли юную хозяйку, та уже некоторое время молча стояла у массивного окна. Ее очи бегали по саду, ненадолго останавливаясь на каждом кустике. Голые, грустные в своей беззащитности ветки колыхал беспокойный ветер; и как бы мученики не противились, но противостоять по-просту не могли, и продолжали терпеливо, день за днем заботиться о будующих листочках. Где-то на самых высоких вершинах растительности уже обосновывались птички, заботливо, парами собирая для общего гнездышка всевозможные веточки. Хватали, несли к общему ложу, и вместе радовались успехам, быстро махая длинными хвостиками, когда встречались у объекта трудов. Раз за разом, даже если это происходило в один и тот же день; но их простое счастье было таким искренним, будто они своими маленькими ножками припрыгали со страниц любовных романов. Не выдержав нахлынувшей тоски и меланхолии, Микаэлла резко повернулась; да так резко, что забавные человечки в сиреневых одеждах подпрыгнули от неожиданности, чуть не разроняв все свои тарелки. Они засуетились, начали что-то в спешке предлагать, даже сбивчиво извиняться, но объект внимания их не воспринимала; она уже стремительно удалялась из помещения, громко стуча маленькими каблуками туфелек. Девица смогла успокоиться только когда за ней захлопнулась дверь ее комнаты и она стремительно упала на большую, мягкую кровать. То, как юное тело провалилось в облако подушек, дало ей возможность отдышаться; видимо, злость настолько взяла над ней верх, что даже действия перестали принадлежать. Когда взгляд Микаэллы упал на зеркало, обрамленное богатой на роспись рамой, она молча удивилась — ее лицо от бега приобрело неприятный красный оттенок, а глаза все еще будто бы сверкали молниями праведного гнева. Разумеется, от столь желанного отдыха эти признаки недавнего сильного удивления начали медленно спадать, являя прелестное в своем спокойствии девичье лицо; а очи на этом лице все никак не могли насмотреться на столь родную комнату, пытаясь найти себе место. Вот они остановились на шкафу. На нем стояла прекрасная ваза с каким-то мотивом, касающимся романтики, а в ней — светло-розовые засушенные маргаритки. Хотелось взять их в руки, повертеть, внимательно рассмотреть — краткосрочного контакта с цветком недавно совершенно не хватило, и поэтому кончики пальцев даже покалывало от нестерпимого соблазна. Затем взор падал на окошко; если сравнить его с теми, что были в недавно покинутой столовой, то оно не уступало по размеру, да проигрывало в количестве. Но его преимущество для хозяйки было очевидно, судя по вещам на нем — теплому пледу, остывшему чаю, небольшой книжке и еще одной вазочке рядом. Она была совсем небольшой, но заполненной многочисленными маленькими ромашками. Не выдержав, прекрасная дева вскочила и, преодолев небольшое расстояние до точки назначения по мягкому коврику, удобно расположилась на импровизированном сидении. Похожие друг на друга белые соцветия, но одновременно такие разные тут же вспорхнули ей в руки, и изящные пальчики сфокусировались на сосредоточенном перебирании цветочков. В такой обстановке дева выглядела более чем натурально; к тому же, она заметно повеселела, а на ее губах замерла добрая улыбка. Когда дары природы спустя какое-то время снова оказались на своем месте, их место в разуме Микаэллы занял не большой, но и не маленький по размеру книги роман; и вот, она облокотилась на стекло и, сосредоточившись, забегала глазами по строчкам, отражая каждую эмоцию героев на своем румяном от радостного возбуждения лице. Обычно девушка очень яро отказывалась пускать кого-то в свою комнату — исключением являлись либо уборка, либо сборы. Разумеется, первое происходило не так уж часто; кружки за собой убрать дама была вполне в состоянии, но чуть дело доходило до смены постельного белья, к примеру, она радушно отходила от входа в нору и передавала, хоть и временно, бразды правления своим служанкам. Со вторым дела обстояли сложнее — разумеется, мисс Пармен могла собраться сама, но чуть дело доходило до выхода из комнаты, ей срочно нужно было чужое «профессиональное» мнение, ведь доверие к собственному волшебным образом улетучивалось. Именно поэтому, когда Микаэллу оповестили через дверь о том, что ей надобно бы собираться на прием, она вполне спокойно пригласила в комнату свою любимую помощницу в этом деле. Миссис Паллада — невысокая полноватая дама с лучезарной улыбкой, что никогда не была против посплетничать с юной госпожой и всегда держала язык за зубами, чуть ум родителей хозяйки обеспокаивался тем, что слетало с языка дочери за закрытыми дверьми. Женщина зашла в комнату, перед этим громко строго-настрого запретив кому-либо другому входить или подслушивать. Чуть стоило ей заметить свою подопечную, она засияла от счастья и сразу начала порываться обнять ее. — Ох, Каэлла, милая моя девочка! — воскликнула дама, прижимая к себе воспитанницу и похлопывая ее по спине. — Ну день за днем все выше и грациозней становишься, красавица моя! Как поверить, что каким-то старым хрычам дозволено любоваться на такое чудо? А ну-ка, покажись мне! Микаэлла, посмеиваясь от красноречивости Миссис, весело захихикала; и, выполняя просьбу, покрутилась да покрасовалась. — Ну просто ангелочек, сошедший с небес! Как же не любоваться тобою? — той любви, с которой женщина глядела на свою подопечную, могли бы здорово позавидовать ее родители, а то искреннее восхищение перебивало все возможные комментарии о внешности девушки, затмевая их разом. — Ну, рассказывай, цветочек мой, что же нового у тебя? — Да ничего интересного, Миссис Паллада, — девушка бросилась участливо помогать своей покровительнице с массивным платьем и многочисленными украшениями, а ее настроение, казалось, заметно подпортилось воспоминаниями, — только вот маменька и папенька замуж меня выдать хотят. Радушная дама участливо ахнула и схватилась за сердце, даже немного потеряв равновесие. — Ой-ой-ой, — женщина опустилась на подоконник, все же не сумев устоять, и прижала к себе платье, качая головой. — Как же так? Кому ж хоть моего ангелочка отдать хотят? — Либо за Мадлера Кана, либо за Моцо Кенсе, или за Ортегьо Шади, — горько выдохнула Микаэлла, присев напротив окна. — Ой-ой-ой! — еще громче воскликнула слушательница. — Мало того, что счастье мое отобрать хотят, да еще и какому-то мерзавцу с бантиком аки котенка вручить! Ой, как же твои маменька с папенькой жестоки… Юная дева хихикнула, но тут же поспешила успокоить чуть не плачущую служанку, присев перед ней на пол и поглаживая по рукам: — Тетя Елена, — более привычно обратилась девушка, — ну что ж вы так? Никто меня еще не отдал, что ж вы плачете? Женщина, чуть успокоившись спустя пару минут и вытерев слезы, повела Каэллу к элегантно оформленному резьбой туалетному столику напротив кровати и начала расчесывать, нежно гладя по темным, блестящим на свету волосам. — А знаешь, меня когда-то тоже хотели поневоле отдать. Говорили все мол «богатой будешь», да я им пригрозила, что коли выдадут — сбегу! — Миссис Паллада нервно хихикнула, чуть не плача, и нежно поглядела на воспитанницу. — Ой, коль выдадут, эта пиявка всю твою красоту, всю твою молодость отберет. Вот я — не вышла ни за кого, и денег у меня не много, да счастлива я, по-простому, по-человечески счастлива… ох, что же делать нам? Какое-то время в комнате царила приятная тишина, прерываемая только еле слышными всхлипами Елены Паллада. — Ох, не знаю я, о чем маменька с папенькой твои думают, и кому тебя отдавать собираются, — продолжила женщина, прогоняя затянувшуюся тишину, — но знай, коли что, я с тобою поеду. Даже если в колени падать надо будет и умолять, все равно напрошусь к тебе. — сказала простодушно она и приобняла воспитанницу. Такие откровенности и милости со стороны Миссис были весьма ожидаемы, но оттого не менее приятны. Сладостный миг столь родных объятий вроде бы и растянулся надолго, а вроде бы и завершился слишком быстро; подобного никогда не могло быть достаточно, особенно если это твой единственный приятный физический контакт с человеком за последнее время. Какое-то время прошло в молчаливых, спокойных сборах. Молчаливых, но оттого не менее приятных — женщина не упускала ни единой возможности приобнять воспитанницу, погладить ее по голове, по плечу, тихонько сказать что-то о красоте Микаэллы, да еще будто бы совсем не нарушив покоя. Эти таящие как сахар на языке приятные мгновения были подобны самым степенным полевым цветам; они иногда качаются от ветра, как от не самых лучших событий в жизни людской, но теплым летним днем смирно, спокойно стоят на месте и радуют глаза своим видом, как самые прекрасные воспоминания в памяти, лишь иногда колыхаясь и медленно теряя в голове свою четкость и достоверность. — Что ж сказать тебе еще, милая моя? — растерялась Миссис Паллада, застегнув на шее юной девы последнее украшение — жемчужное ожерелье. — Не волнуйся ты, ангелочек, — указала она на побледневшую кожу щек воспитанницы, — ты у меня вон какая красивая. И паренькам этим, если что, отпор давай, нечего паясничать перед статной дамой! Но главное, — женщина поправила складки платья Каэллы, — не смотря ни на что, воспринимай это как праздник и не дай никому его тебе испортить. — Конечно, тетя Елена! — девушка приобняла свою единственную подругу. — Ждите меня! Как только все закончится я, если не усну, так найду вас. — Ну-ну! — хмыкнула женщина и подтолкнула Микаэллу к выходу. — Иди уж, мы и так задержались. Напоследок радостно помахав ей, Мисс Пармен в своем роскошном платье скрылась в коридоре, отправляясь на, возможно, самый важный в ее жизни бал...
