Жизнь

А дырочка в кителе все-таки ему пригодилась бы. Он, конечно, заранее ее не сделал — не мог поверить, что дело этим закончится, так что пришлось срочно протискивать сквозь плотные волокна ткани иглу ордена. Торопливо и механически, не испытывая при этом никакого счастья. Разве что облегчение оттого, что в этот раз — не очередной допрос. Однако допросы были ему уже привычнее и даже в каком-то смысле понятнее; на них он обычно говорил одно и то же, подробно описывал каждый свой шаг, каждое слово, и только одну-единственную тему — понятно какую — обходил стороной; но больше ничего не скрывал, и каждая фамилия соучастника давно и крепко впечаталась в его памяти, застыла на языке. И почему-то одна из них — Соколов — впечаталась лучше остальных. Может быть, потому что с Соколовым его связывало чуточку больше. И оттого же было горько думать, что погиб тот так скоро после освобождения — даже не дожил до конца войны. Как глупо, казалось бы, — после всего, что они пережили… А ведь в те короткие секунды, когда колеса приземлявшегося самолета касались родной земли, он успел неожиданно многое представить — не только неотвратимый день победы, но и многое после него… и пусть в нем не было орденов, но не было и допросов, а была только обычная жизнь, в которой они со всеми ребятами дружили, и Соколов был самым близким его товарищем. Может, и смешно было так думать — ведь сколько они были знакомы? Хотя иногда, чтобы сдружиться, много времени и не нужно, достаточно и пары дней, и пары часов. А иногда знаешь кого-то почти всю жизнь, а потом… А потом этот кто-то оказывается Лариным. Но о нем не хотелось вспоминать. А остальные… что ж, большинство тоже не протянули долго, один за другим погибли в пучине войны, и их побег — для них всего лишь круги на воде; это потом уже — и спутники, и прочее, и прочее, а для них-то… Только спасся, кажется, — и все. Конец, теперь уже точно навсегда. И вымываются их образы из неслучившегося будущего, и не будут они с Соколовым друзьями… Хотя — как же это? Обязательно будут, теперь уже точно навсегда, теперь уже ничего их не рассорит. Иногда он думает, впрочем, а ну как это он загубил его? Подначил к побегу — как будто тот нуждался в подначивании! — вытащил, только чтобы тот умер так быстро. А так, глядишь, жил бы и жил. А как жил… ну, это совсем другой вопрос. И все-таки… Но вопросы эти нечасто его посещают, а если приходят, то рассеиваются очень быстро, потому что, конечно, сам Соколов так ни за что бы не подумал. Разве же это жизнь, сказал бы он. А после, пусть даже пара месяцев, пусть даже пара дней, вот это была жизнь. То-то и оно.