На грани разрушения

Резкие, грубые толчки в бёдра. Языком пройтись по шее, поднимаясь к уху и оставляя влажный липкий след. Лизнуть мочку и прикусить. Запустить пальцы под рубашку, царапая ногтями. Услышать тут же чужой стон, приглушённый насильно в нежелании показать удовольствие. Толкнуться ещё раз, а затем потереться о бедро, глядя в тусклые мёртвые глаза напротив. Оставить клеймом собственнический засос на трупно-бледной коже. «Как оковы принадлежности». Мысль об этом досаждает Дастина червём, грызущим небьющееся сердце. — Ты любишь Мию, не так ли? Внезапный вопрос выбивает из колеи, пусть Виктор этого и не показывает. Привык вести себя холодно, контролировать эмоции, а не вспыхивать спичкой при раздражении или иных чувствах. Его пламя горит ровно и спокойно, тихо и слабо, начиная сжигать всё на своём пути лишь в моменты нахождения рядом с Дастином. Даже Мия его так не выводит. — К чему эти вопросы сейчас? — он с как всегда обворожительной улыбкой избегает темы, неожиданно-нежно, даже уязвимо целуя брата в оголённое плечо, с которого очень вовремя сполз рукав серой футболки. — Ты любишь её, трахаешь её, но при этом сейчас со мной. Удобно с двумя сразу играть? — Дастин не стыдится говорить столь откровенно и даже оскорбительно-пошло. Оба уже давно перешли грань дозволенного, грань адекватности и благоразумия. Виктор молчит, поджимая губы. Недоволен, что удовольствие портят щекотливой для обоих темой. Не хочет отвечать, очевидно. Да и как на такой вопрос ответить-то? – Она даже не знает, что ты ей изменяешь. И с кем? С собственным названым братом. — Рукой подпирает щёку и тянет издевательски-отстранённо. Среди них он всегда казался более безжизненным, чего стоят грязного оттенка глаза...вот только в душе эмоциями полон именно Чейз. Молчание продолжается, загоняя в вакуум дискомфорта. Тишина давит на мозг, а монолог в пустоту дёргает рычаг яда. Зачем он начинал вообще говорить, кто за язык тянул бездумно выдать очередную глупость? В их неправильных отношениях логики нет ни на каплю, их отношения за чертой нормальности, бессмысленно искать на ощупь объяснения. — Да и вообще, у нас не секс, а одно название. Мы даже одежды не снимаем. Так зачем ты продолжаешь? Дастин спрашивает хрипло, смотря на Ван Арта немного помутнённым от происходящего взглядом, облизнув пересохшие губы неосознанно-соблазнительно. — Ты на этой же кровати её тра... Взгляд Виктора тут же темнеет, похотью наполняясь — хотя, казалось бы, куда больше? — и вновь прижимается к чужому рту, прекращая поток слов, как и в прежние разы ничего не замечая (не желая замечать). Дастину бы оттолкнуть его, покрыть кучей нелестных, но цензурных выражений. Дастину бы ударить его хорошенько, чтобы протрезвел от безумия. Но он просто отвечает. Отвечает, рьяно сплетаясь с языком брата и принимая его молчание как ответ. Отвечает голодно, вгрызаясь в чужие губы до крови. Жмурится, не желая видеть ничего, пока касания оседают на душе горечью, заполняя безразмерную дыру стекающей с подбородка слюной. Дастин поддаётся, тает в чужих руках, как изысканный десерт, шею настойчиво подставляет под клыки. Хотя на деле дискомфорт не любит. Но кровь, стекающая горячей струёй по коже, позволяет забыться. А ощущение чужого языка на багровых пятнах боли заставляет лишь самодовольно ухмыльнуться. На коже расцветают синяки от крепкой хватки, вызывая улыбку ненавистью. Пальцы Виктора тем временем пережимают горло, заставляя трястись от удовольствия. В следующий раз Чейз позволяет брату отыметь себя без одежды и по-настоящему.