Прикоснувшись к солнцу

      Эшлин вспорхнувшим на ветру семенем одуванчика взлетает в воздух. Легкая и белоснежная, обмотанная золотящимися в софитах косами как солнечным светом. Она прима, она единственная звезда небосклона балетного зала, ее пачка — распустившаяся роза. Будто холодящая руки снежинка в узорчатом соцветии, с виду холодная, но в ее сердце всегда бушевало пламя, нет, пожар. Тенью искрящихся всполохов она завершает па, головокружительная скрипка застывает в разгоряченном и взволнованном зале. Мгновение, и людские потоки взрываются в диких, безудержных авациях, будто бушующее море.       Эшлин — единственная жемчужина этого чудного королевства из софитов, декораций и картонок. Тейлор задыхается, Тейлор заново учится дышать, Тейлор подавляет волнение, смущение, восторг — все, что не передать простыми ударами ладони о ладонь. Разве какой-то хлопок может передать всю палитру ее неправильных чувств, рассказать, как Эшлин близка ее сердцу и как она волнует ее кровь в руслах вен?       К Эшлин на сцену летят цветы вперемешку с конфетти: гвоздики, лилии, ландыши, мимозы, и величественные красные розы, так напоминающие Тейлор Эш. Ее роза — маленькая и неказистая в пышном море других таких же, или более изящных, — потонула в вычурной свалке других, совершенно не замеченная — и тут она оказалась совершенно не оригинальна в своих ассоциациях. Потому что на лбу у Эшлин пролегает знакомая недовольная складка, губы поджимаются ниткой, а созвездия веснушек утягиваются мимическими морщинами в гримасе, лицо наливается алостью смущения. Айден с фурором выкинул ей на сцену букет из моркови, развесело размахивая руками, и начисто игнорируя смущение Бена, ворчание Тайлера, смешки Логана и молчание Тейлор. Молчание давящее и завистливое, но Айден никогда не умел отличать оттенки немоты подруги второго плана.       Едва вылетев из плена кулис, оваций и красок, Эшлин влетает в их объятия и Тейлор достается совсем чуть-чуть тепла полоски разгоряченной кожи, один беглый поцелуй в щеку, когда Эшлин, с букетом моркови, принимается разъяснять Айдену насколько и до какой степени он дурак. Айден смеется, ерошит ее волосы, Эшлин непосредственно дуется и неустанно мнет косички, крепче прижимая к себе самый странный букет на свете. Она счастлива — Тейлор видит по чуть проступающей улыбке, по тающим ледникам в глазах, по открытости позы. Такой она бывала только с особенными людьми, в число которых Тейлор никогда не входила.       — Идиотски конечно, но спасибо, — подытожила она. Спасибо разбитым стеклом впивается в кожу Тейлор, потому что ее роза потонула в общем потоке, сперва, а потом была смята пуантом Эшлин, когда она торопилась поднять подарок Айдена.       Тейлор прячется за брата, кусая губу. Светлая и солнечная, шпарящая и ослепляющая. Невозможная, недостижимая, нереальная. Слишком много «не», для одной лунной Тейлор. Слишком непостижимая кем-то настолько обычной, какой была Тейлор. Эшлин делится с ней шоколадками и энергетиками, йогуртом с фруктами, пускает к себе под кофту, обхватывает руками и прячет за собой, тянет за руку, оберегая. Тейлор тоже хотела бы показать Эшлин, что способна быть сильной, независимой, яркой и значительной, но она всего лишь девочка-дополнение, «да» и «хорошо», «простите» и «пожалуйста», лейкопластырь и перекись, добрый близнец, тихий и вполне сменяемый член шумной и разношерстной команды. На их фоне Тейлор невзрачная, как героиня не то что второго плана, а третий серый лебедь в самом дальнем углу. Брат помогал ей оставаться на свету и смотрели всегда на него, она же всегда оставалась в тени его света довольствуясь этим ровно до встречи с девочкой-мечтой, примой сцены жизни.       У Эшлин кожа в веснушках, волосы длинные-длинные, как путы, острые, будто выточенные из камня, черты лица, подернутые морозцем глаза, наушники и худое, как веточка, тело, в объёмных вещах. Она в свитерах крупной вязки всегда казалась Тей особенно свободолюбивой кошкой. И рядом с обычной, слишком, губительно обычной, Тейлор, она кажется слишком яркой. Тейлор тянется к ней. Тейлор хочется касаться ее, хочется ловить запретные поцелуи, хочется быть ей больше, нужнее, значимее, ближе. Но Эшлин проходит мимо и Тейлор теряется в тени, вдыхая последний аромат ее присутствия, чувствуя на коже кисточку ее косички, случайно хлестнувшей по руке, улавливая звуки её легких шагов. Все равно что ловить мираж, игру света и тени — не поймаешь, как сильно не старайся.       Тейлор могла успокаивать себя тем, что Эшлин — одиночка, что Эшлин недоступна, но и эти спасительные мысли рассеивались, когда она замечала какими глазами Эш провожает Айдена, как тает в его присутствии. Его дурачества греют сердце больше чем согрели бы все неозвученные признания холодной Тейлор. Его навязчивое желание прорваться через внутренние баррикады одиночества отзываются у нее больше, чем все неловкие попытки изъевшего оскомину банальщиной дружелюбия Тейлор. Его выходки разгоняли ее кровь быстрее, чем неловкие полуобъятия Тейлор и попытки в сокровенные разговоры. Его меткие и острые фразы звучали для нее громче невнятного шепота Тейлор.       Это не испытание любви, это не борьба за чувства, это не соперничество. Какое может быть состязание, когда соперницу в упор не то что не видят, а вовсе не воспринимают даже за больше чем дальнего и не самого необходимого друга?       Все заканчивается не успев начаться. Эшлин приподнимается на цыпочки и захватом сплетенных рук притягивает к себе Айдена. Айден добивается своего, и они с Эшлин теснее склоняют головы, ухватывая друг друга руками. Когда жестковатые и мозолистые пальцы Айдена касаются тех созвездий веснушек на бледной коже Эш, о которых только грезила Тейлор. Тейлор задыхается от святотатства — чувство, будто о ее любимую икону мученицы потираются оголенной человеческой кожей. Жаляще неприятно, тянуще мучительно. Они робко, они неловко, но пьяняще-пламенно целуются, пока остальные наперебой то аплодируют, то смущаются, то смеются.       Одной Тей хочется провалиться сквозь землю, а лучше заснуть и никогда не просыпаться. Но вместо того, чтобы зарыдать, она натянуто улыбается — ее привычная маска, примеренная еще в детстве, чтобы никогда и никому не причинять неудобств. Тей неловко смеется, Тей убегает, Тей прячется и только кусает костяшки пальцев и говорит наверное сотый раз, что нет причин для слез. Нет причин для переживаний. Все было так, все должно было быть так. Прима Принцесса и Дьявольский принц — чем не романтическая новелла? И куда ей Эшлин? Ей, Тейлор, всего-то прикоснувшейся к солнцу? Она бы сгорела под его палящим светом, не выдержав яркости — вот почему глаза слезятся. Как глупо.       Тайлер следует за ней, даже если никто в компании не заметил ее отсутствие. Ее личное, родное солнце движется за тенью, день за ночью, звук за тишиной — все естественно и закономерно. Опускает холодную банку (кое-где капельки влаги, только-только из автомата) с вишневой содовой на ее горящее темечко, и греет просто присутствием, потому что ласковые слова не для него. Как в детстве он предпочитал забинтовать ее разбитую коленку, вместо того чтобы уверять в том, что боль скоро рассыплется в ничто — он не врал, просто не договаривал, даже в таких мелочах. Потому что больно будет.       Им давно не нужны слова, чтобы понимать друг друга, и его: «Да ну ее, забей», она спокойно переводит в «Не расстраивайся, я рядом». Она утыкается носом в его плечо, так пахнущее стиральным порошком и потом, и глупо хнычет, вечно утешаемая и вечно вторая, вечно с разбитыми коленками и сердцем.       Тайлер понимает и утягивает сестру к себе под кофту, скрывая от мира и позволяя плакать, пока не отпустит. Будто Гензель и Гретель посреди зачарованного леса, потерянные и вечно скрытые тенями. Переживут. Вместе всегда переживали…