~ Поцелуй меня, убей меня ~
24 июня 2024 г., 13:23
Хоспис – это место, где умирают люди. Здесь не делают операций, не проводят реабилитацию, а те, кто тут оказался, чаще всего безумно одиноки и рядом с ними нет никого, желающего взять за руку, чтобы проводить до границы между жизнью и смертью.
Тихие, тёмные палаты, наполненные тишиной. Немощные старики, онкологические больные…
— Д з ю н п е й, — Махито слишком живой для этого места. Да, бледный, словно смерть, но он высок, полон сил, его тело обтянуто тугими мускулами и крепкими жилами. В своих ярких футболках и модных джинсах от кутюр, этот молодой мужчина выглядит чертовски инородно, тем более приходя сюда с такими огромными букетами.
Пионы. Ярко-розовые, пышные цветки, с тяжёлыми мясистыми лепестками и нежными хрустальными каплями воды, видимо, ещё совсем недавно, их опрыскивали в салоне. Йосино Дзюнпею жутко представлять, сколько это стоило, хотя однажды он посмотрел в интернете и, кажется, получил моральную травму.
— Привет, — мальчика бледный, как и Махито, но также есть болезненный серый оттенок, а худоба превысила любые допустимые пределы. Он весь — это кожа и тонкие птичьи кости, и ещё большие темно-зелёные глаза на измождённом лице. — Махито… не надо было… — протест глухой и робкий, гость его или не слышит, или нагло делает вид, пропуская мимо ушей чужие возражения.
Он врывается в палату вихрем из запахов, цветов, громких звуков и живых движений. Тут же бросает букет Дзюнпею на колени, открывает занавески, распахивает окно, выходящее в тусклый чахлый сад, запуская внутрь свежий воздух, и безжалостно вытаскивает из вазы цветы, принесённые буквально пару дней назад. Тот ещё красив и свеж, но Махито с видом упивающегося своими действиями садиста бросает его в мусорное ведро, а воду выливает в находящуюся тут же раковину.
— Возражения не принимаются, — категорично возражает чудовище, набирая новой воды. — Тебе же нравятся свежие цветы? — он знает, что Йосино не посмеет ответить «нет», и улыбается шире, глядя на беспомощное выражение лица. — Только понюхай их.
Ваза отставлена в сторону, Махито придумал новое развлечение — он падает на край скрипучей больничной койки и, подхватив букет, к которому Дзюн пока что только робко прикоснулся кончиками пальцев, пихает их мальчику прямо в лицо. Контраст разителен, ужасен, но у Махито горят глаза, когда он смотрит на покрытые белесой плёнкой губы, синяки под глазами, ввалившиеся скулы.
— Тебе ужасно идёт. Так подчёркивает красоту и хрупкость, — в голосе гостя прорезается нечто маниакальное, Дзюнпей тут же покрывается мурашками и начинает мелко дрожать под чужим взглядом.
Махито конченый, Махито извращенец, который торчит от близости смерти — это читается в его разноцветных глазах, что безотрывно следят за мимикой Йосино, отслеживая малейшую смену эмоций и жадно поглощая увиденное.
— … чудесные цветы, — Дзюн выдавливает из себя одновременно жалкую и жалобную улыбку, осторожно пытается обхватить толстые зелёные стебли и пышную тяжесть бутонов. Кажется, тонкие пальцы могут сломаться под весом этих цветов. Махито переводит взгляд с лица Йосино на его руки, напоминающие обтянутые кожей ветви дерева. Взгляд разгорается только сильней.
Это два взаимосвязанных действия — чем дольше гость смотрит, тем больше дрожит мальчишка на больничной кровати. Взгляд Йосино стекленеет, когда он глядит на Махито в ответ, и видит, как приоткрываются бледные губы. Будто гость ужасно хочет его поцеловать…
Розовые лепестки осыпаются на больничные простыни и тонкое одеяло, когда Махито медленно подаётся вперёд. Он будто змея, гипнотизирующая жертву взглядом, — движется плавно, не торопясь, пока Дзюнпей вжимается в изголовье… и даже не думает потянуться к кнопке экстренного вызова медсестры.
Никто не придёт.
Все знают — Махито тут.
Знают и делают вид, что в палате номер сорок шесть ничего не происходит.
Просто закрывают глаза на смерть в ярко-голубых джинсах, с кружевным летним зонтом, брошенным, как обычно, где-то на ресепшене.
— Махито, — Дзюн судорожно облизывает губы, в его голосе нельзя не различить страх.
— Тебе ведь самому нравится. Это приятно, сладость моя… тебе будет не так горько умирать. Меньше мучений, больше удовольствия, — гость нащупывает бедра Дзюнпея под одеялом, опирается о них.
Махито выглядит холодным из-за своей бледной кожи и светлых волос, но Дзюнпей знает, что это не так. Смерть тёплая. По крайней мере, гораздо теплее его собственной, усыхающей из-за рака в последней стадии, плоти.
— Не убирай цветы, держи так…
Для Махито пионы — это украшения для угощения, изящная дорогая сервировка редкого блюда. Он приближает своё лицо к чужому лицу, выдыхает Дзюнпею на губы — бледные, покрытые белесой плёнкой, растрескавшиеся. Тёплое дыхание, пахнущее чем-то сладким и нежным, будто мякоть чужого рта, — это десерт, а не плоть и острые белые зубы.
Кажется, ещё секунда и Махито поцелует мальчишку… но вместо этого меж его губ показывается длинный язык с заострённым кончиком. Слишком длинный, со слишком острым кончиком, такого языка у человека просто не может быть. Тёплое прикосновение мажет Йосино по губам, Махито словно змея пробует его кожу на вкус. Медленно ведёт головой, склоняется к шее, язык заползает под ворот больничной пижамы. Тихо шуршат лепестки цветов.
Дзюнпей вздрагивает всем телом, когда вену на шее быстро и резко прокалывает острый шип, выдвинувшийся из кончика чужого языка. Бледные пальцы судорожно стискивают край одеяла… а потом медленно расслабляются. Зрачки Йосино расширяются на всю величину радужки, лицо приобретает спокойное и отчасти счастливое выражение. Махито же убирает край ткани и припадает к проколу ртом, высасывая выступающую кровь со звуком, напоминающим урчание огромного кота.
— Сладкий, — выдыхает гость. Тело Дзюнпея истощено болезнью и почти умерло, кровотечение закрывается так быстро, что на лице Махито появляется обиженное выражение. Уже совсем не нежным, а, скорее, злым жестом он хватает ворот и оттягивает его в сторону. Меж бледных губ мелькает кончик языка, и плоть с хрустом проламывается ещё раз, отверстие расширяется, снова начинает кровоточить.
У Дзюнпея же закатываются глаза, и тело изгибается в судороге. Его стон совсем не похож на стон боли.
— Слишком много токсина? Тебе хорошо? — мурлычет чудовище, припадая к ране. Жилка на шее Йосино судорожно сокращается, пальцы скребут по ткани, он стискивает колени, как если бы это могло ему помочь. Движения чужого языка и губ отдаются глубоко в теле, а Дзюнпей вздрагивает от каждого так, словно Махито не просто толкается в рану, но погружается куда-то несоизмеримо глубже, притрагивается к трепещущей сути, к чему-то, что не больше кокона бабочки… будто паук, выпивая из него остатки жизни.
Махито притирается настолько близко, насколько это вообще возможно сквозь все слои ткани, наваливается сверху всем весом. Обломанные и оборванные головки пионов жалко осыпаются на постель и оказываются сброшенными на пол, когда Махито лезет руками под одеяло, жадно притрагиваясь к холодному телу под слишком свободной для него больничной рубашкой.
Сейчас в Дзюнпее не осталось ни капли страха, только одурманенной сознание и жаждущее прикосновений тело. Смерть в лице Махито с трудом отрывается от чужой шеи, хотя, скорее, можно сказать, что она просто находит новый источник сладости для себя.
Гость тянет одеяло в сторону, хоть и не отбрасывает, тянет за шнуровку у горловины, обнажая острые ключицы. Кровь снова останавливается, поэтому он сдвигается на ключицы, открывая вид на множество точек старых проколов. Какие-то уже зарубцевались, какие-то едва-едва покрылись корочками.
— Жаль, что тебе так немного осталось… где ещё я найду для себя такого маленького и податливого мага? — шёпот растекается по чужой коже, согревая то, что уже нельзя согреть. От кожи Дзюнпея пахнет лекарствами и совсем немного по́том, но Махито всё равно жадно облизывает каждый открывающийся миллиметр мертвенно-бледной плоти.
Йосино уже не содрогается, но все ещё не в себе — слишком расслаблен, слишком податлив, позволяя чудовищу абсолютно все.
— Можно мне? — Махито задаёт вопрос, прекрасно зная, что ответа и тем более протеста не услышит. Крепкие жёсткие пальцы ложатся на острое колено Дзюнпея, ползут под подол рубашки, задирая её, обнажая полное отсутствие нижнего белья. Дзюн – подросток, ему всего семнадцать, и его член больше похож на игрушечный. Несмотря на дозу плавающего в крови токсина, вымотанное болезнью тело не способно отреагировать должным образом, но Махито явно все нравится, он почти светится от восторга, обхватывая мягкую плоть пальцами, поглаживая её, стискивая и оттягивая. Мальчишка судорожно выдыхает, всхлипывает… прижимается к чужому плечу. В расфокусированных глазах снова вспыхивает осознание происходящего, и бледные скулы едва заметно розовеют. Удивительно, как его слабое тело ещё способно на такие реакции.
— Махито… — пацан утыкается в чудовище носом, а то в ответ тихо мурлыкает, продолжая играть с телом Йосино, с самыми чувствительными местами.
— Приятно ведь? — тот самый длинный язык проходится по виску Дзюнпея с судорожно бьющееся на нём голубоватой жилкой. Хотя с тем жалом, что кроется внутри мягкой плоти, достаточно одного прицельного удара в этот самый висок, чтобы оборвать чужую жизнь окончательно. — Я знаю, как сделать ещё приятней. Могу заставить тебя кончить даже без эрекции и без укуса. Человеческое тело на многое способно даже на границе между жизнью и смертью, — как демон из старых сказок он уговаривает, хотя мог бы и дальше продолжать брать свое.
— … тебе… всегда мало, — Йосино цепляется за яркую цветную футболку, приятно пахнущую ненавязчивым дорогим парфюмом, а также самим Махито.
Сначала это чудовище спросило, хочет ли Дзюнпей умереть без боли, — и забрало Йосино из государственного хосписа.
Затем он попросил разрешения прикасаться и, когда ему позволили, тут же влез Дзюну под одежду.
Но аппетиты Махито растут, он жадно желает поглотить все, что только осталось у мальчишки.
— Такого как ты всегда будет мало. Когда я сожру тебя с потрохами, то буду ещё долго грустить о такой чудесной куколке, — в голосе Махито проскальзывает непритворное сожаление… сожаление, точно так же принадлежащее чудовищу и имеющее совершенно чудовищные очертания.
-… люблю тебя, — обречённо выдыхает Дзюн, и гость замирает, застывает с той неподвижностью, на которую способны лишь змеи.
— Мой маленький глупенький Дзюнпей, — теперь длинный язык облизывает лицо Йосино от скулы до подбородка, проскальзывает по губам, вдоль кромки зубов, и тут же исчезает, втянутый обратно в жадный рот с перепачканными кровью губами. — Ты ведь не ждёшь от меня ответного признания? — такой жалостливый, такой насмешливо-снисходительный тон. — Я ещё зайду к тебе. Ночью. Подумай о моём предложении… — гость нехотя убирает руки и чуть одёргивает ткань чужой больничной робы. Когда он встаёт с постели, то даже не замечает, как наступает и давит яркие, ни в чём неповинные, головки цветов. Дзюнпей на постели скукоживается, сворачивается узлом, отворачиваясь от Махито. Они не прощаются друг с другом — никогда не прощаются.
— Так вот куда ты таскаешься.
Махито уже ждут возле ресепшена, где он оставил свой зонт.
Чосо такой же бледный, как Махито, — разве что вокруг глаз выделяется мелкая пурпурно-алая сетка мелких капилляров. Тёмные волосы собраны в два смешных хвостика на макушке, вот только в остальном облике нет ничего соответствующего слову «смешное». Заострённое к подбородку лицо, тёмная линия стигмата поперёк носа, глаза чёрные настолько, что не понять, где заканчивается зрачок и начинается радужка, зло и плотно стиснутые челюсти.
— Следишь за мной? — не самая ожидаемая встреча, но Махито натягивает на лицо широкую улыбку и, как ни в чём не бывало, перегибается через стойку регистрации, забирая зонт. Медсестры максимально вежливо кивают ему, но в остальном чужие взгляды бегают и женщины явно не знают, куда деть глаза.
— Было интересно куда ты постоянно смываешься в последние месяцы. Нашёл себе новую игрушку? — Чосо оглядывает неестественно замерших женщин за ресепшеном, после чего, цыкнув, отлепляется от стойки.
— Что уж теперь отпираться, — Махито пожимает плечами и, не оглядываясь, идёт вперёд. На крыльце он раскрывает зонт, с идеально-модельной улыбается шарахнувшемуся от него санитару и лишь тогда краем взгляда цепляет своего неотступно идущего следом спутника. — Обгоришь, сладость моя, — он приподнимает зонт и чуть отводит его в сторону, словно предлагая поделиться. Вот только, кажется, Чосо уже дымится, а его хвостики подрагивают от едва сдерживаемой злости.
— Мне казалось, ты перебесился. Снова молоденькие мальчики, серьёзно, мать твою, Махи?
Так как Чосо даже не думает подходить, Махито сам делает шаг ближе.
— У нас одна обратившая нас мамочка, так что давай без оскорблений. А то вылезет из темноты, да прихватит за задницу, — теперь зонтик закрывает их обоих — и от яркого солнца, и от любопытных взглядов. Кажется, что пара под зонтиком прикрывается им для того, чтобы всласть наобниматься или ради поцелуев, вот только на самом деле они просто стоят вплотную, сверля друг друга взглядами. — Дзюн особенный, — Махито говорит с явной неохотой. — Если бы ты его понюхал, то и сам не смог сдержаться. Ты ведь знаешь, маги — драгоценность. Они редко рождаются и крайне редко болеют, тем более чем-то серьёзным. По сути, Йосино Дзюнпей давным-давно должен был умереть, но он все ещё жив. У него по жилам течёт не кровь, а чистая магия, все ещё пытающаяся поддерживать жизнь в этом несчастном теле.
— И это по-твоему оправдание? — Чосо раздражённо качает головой, щипает сам себя за переносицу, а потом, оттолкнув зонт и даже не прощаясь, идёт к припаркованному возле хосписа джипу, зло щурясь на припекающее солнце. Однако стоит Чосо сесть на место водителя, прячась за тонированными стёклами, как Махито ловко влезает на пассажирское сидение рядом, на ходу захлопывая зонт.
— У тебя есть своя собственная машина.
— Но в ней нет такого злого и аппетитного тебя, сладость, — Махито насмехается, захлопывая дверцу, явно давая понять, что просто так от него не избавиться. Чосо даже не заводит мотор, явно не желая влипнуть в аварию, если они будут ругаться и выяснять отношения всю дорогу обратно.
— Меня заебала твоя беготня налево. Плевать насколько вкусный там мальчишка. Не смей лезть ко мне в постель, после того как всласть натрахался на стороне.
— Очень обидно, ведь трахнуть его у меня только в планах. Ты слишком остро на это реагируешь, Чосо, — бледная рука Махито ложится на чужое колено, медленно начиная скользить вверх, к паху. — Даже удивительно, как у кого-то вроде нашей «мамочки» Кэндзяку, с его-то склонностями, появился птенец похожий на тебя.
Чосо раздражённо шипит, оскаливая клыки не менее острые, чем у Махито, и пытается оторвать от себя чужую руку, но в ответ получает смазанное, быстрое и резкое движение. Отбросив зонт на пол, под сидение, Махито наваливается на Чосо сверху, стискивая его горло пальцами и медленно выжимая из оппонента воздух.
— Наверное, все дело в том, что ты полукровка. Слишком много человеческих чувств, Чосо… слишком много человеческих слабостей. Ты пьёшь так мало крови, что едва хватает заглушить голод, но этого недостаточно, чтобы стать кем-то значимым в нашей среде. Думаешь, если бы не я, тебя бы ещё не сожрали со всеми потрохами?
Махито ведёт носом вдоль чужой щеки, облизывает лицо Чосо точно так же, как совсем недавно пробовал на вкус Дзюнпея. Он чуть ослабляет хватку, позволяя Чосо втянуть немного воздуха, на его лице написано откровенное удовольствие от вида чужой агонии. Может быть, удушением такого, как они, и не убить, но заставить помучиться — вполне.
— Хочешь сказать… ты со мной из жалости? — шипение течёт из Чосо пополам с ядом, когда он, наконец, может вдохнуть. — Да, мне похрен сожрут меня или нет, — он цепляет пальцы Махито, пытаясь оторвать от себя, однако тот только-только нажрался, полон крови и магии до краев.
— Ладно, — Махито негромко смеется. — Плохой был аргумент. Аргументы. Но именно это я в тебе и обожаю — так чудесно видеть, как ты меня любишь, до боли и ревности. Тот пацан, Дзюнпей — тоже влюблён. Позволь мальчику немного счастья перед смертью. Я ведь поиграю с ним и всё равно вернусь к тебе, — с каждым следующим словом, Махито все ближе. Он прижимает свою жертву к сидению, плотно обхватывая своими бёдрами чужие, льнёт, притирается словно течная кошка.
То, что могло бы быть поцелуем, заканчивается укусом. Чосо снова скалит клыки, губы перепачканы чужой кровью, а Махито только сильнее смеется… резко наклоняя голову и ударяя жалом под челюсть, заставляя Чосо вздрогнуть, а потом обмякнуть.
— Будь ты полноценным, на тебя бы не подействовало… но эта твоя особенность мне тоже нравится. Кен говорит у меня один из самых сладких токсинов из всех, что он пробовал. Тебе нравится? Я чувствую, как ты реагируешь.
Махито потирается бёдрами о чужой пах. Яд в крови Чосо не превращает его в скулящее ничего не понимающе тело, как происходило с Дзюнпеем, но не позволяет сконцентрироваться и посылает сладкие импульсы во все нервные узлы, заставляя реагировать. В свободных белых штанах Чосо ощущается напряжение и возбуждение, нельзя не почувствовать, как набухает чужой член, и Махито глухо стонет от нарастающего жара.
— Совестливое, ревнивое чудовище, — голос Махито садится до горячечного шёпота. Он вслепую нащупывает рычаг под сидением, чтобы опустить спинку. — Как на счёт трахнуться в машине? Дзюн меня завёл, но не ебать же его посреди бела дня, когда в палату может зайти кто угодно?
Он рассказывает о своих мыслях, словно это что-то само собой разумеющееся — делиться с партнёром подробностями своих измен. У Чосо на глазах наворачиваются слезы от злости, беспомощности и нежелания слышать чужие откровения, однако именно их Махито и хочет увидеть, тут же слизывая прозрачно-розоватые капли, словно соль, вода и кровь смешались в равных пропорциях.
— Знаешь, в сексе с такими как он надо быть крайне осторожным. Их плоть напоминает нежную тонкую бумагу. Даже если хорошенько смазать и растянуть, всё равно будут разрывы и кровь, стоит лишь выбрать неверный темп. Мне придётся быть крайне медленным, осторожным с Дзюном — мучительно втискиваться в его хрупкое тело и двигаться так плавно, что это напоминает пытку. Впрочем, для него это тоже будет пыткой — пыткой удовольствием, ведь я заставлю его кончить под собой, даже без эрекции. Как показала практика, его тело ослабло настолько, что даже не способно на один маленький миленький стояк. Кто знает… может, он умрёт на пике оргазма, если не выдержит сердечко, — Махито не может и не хочет заткнуться, пока его руки шарят по телу Чосо, лезут под майку и развязывают пояс на штанах.
Чосо в ответ содрогается, пытается отпихнуть от себя партнёра, но лишь беспомощно мажет руками по плечам, задевает лицо, смазывая толстый слой тонального крема, открывая шрамы на лице.
— Плохой мальчик, — нет, Махито не видит, но прекрасно чувствует, как с него слезает часть грима, прячущего дефекты внешности. Однако с его лица не исчезает улыбка… лучше бы исчезла. Губы растягиваются так широко, как это, в принципе, невозможно для человека, он подаётся вперёд и припадает к шее Чосо, крепко впиваясь клыками. Нет, не для того, чтобы пробить кожу. В их случае, эта жуткая пасть требуется скорее для фиксации жертвы, в то время, как язык с жалом на конце прошивает кожные покровы, впрыскивает токсин и позволяет крови течь в широко раззявленную пасть.
От новой дозы яда Чосо содрогается всем телом, непроизвольно толкается бёдрами в ласкающую его сквозь ткань белья ладонь. На тёмных боксёрах невозможно заметить расплывающееся влажное пятно предэкулянта, но вполне можно ощутить влагу.
Махито лижет выступающие капли почти чёрной крови и издаёт восторженно-скулящий звук, пока плоть не зарастает обратно. Не остаётся даже шрама, как на шее того же Дзюнпея, лишь ровная и бледная гладкость.
— Какой же ты вкусный, — у Махито и у самого стои́т. Он дёргает за кнопку на джинсах, тянет вниз молнию, обнажая возбуждённую плоть.
-… не… смей… — голос Чосо едва слышен, сетка капилляров вокруг глаз проступила сильнее прежнего, скулы заострились. Полуголодный, отказывающийся полноценно питаться, он стал ещё слабее от того, что Махито покормился им.
— Не могу, дорогой. Ты ведь уже готов для меня — правда? — Махито переворачивает Чосо на бок, сам устраиваясь за его спиной, стягивает к коленям белье и пропихивает пальцы сзади. Они тут же становятся влажными от склизкой горячей смазки, текущей меж чужих ягодиц, уже испачкавшей белье с обратной стороны, вымочившей его насквозь. — Сладкая полукровная сучка. Мамочка явно знал, что делал, когда старался ради твоего появления на свет. Может быть, однажды ты залетишь от него или от меня. Родишь нам ещё парочку не менее сладеньких ублюдков, чтобы наше гнездо прирастало.
С откровенным удовольствием на лице Махито дочиста вылизывает свои пальцы, а потом прижимается к Чосо со спины всем телом, попадая изгиб в изгиб. Со стороны кажется, что он обнимает Чосо почти нежно, но на самом деле эти объятия — настоящий стальной капкан. Махито не торопится, притирается, пристраивается, ищет нужный угол, то надавливая бёдрами сильнее, от чуть отодвигаясь. Утыкается носом в мягкие волосы Чосо, втягивает в лёгкие их аромат, улыбается будто умалишённый, постепенно наваливаясь на слабо сопротивляющегося партнёра, чтобы покрывать его всем собой.
— С л а д е н ь к и й, — слова сливаются в урчание, когда Махито начинает вгонять себя внутрь чужого тела. Розовая дырка кажется слишком яркой на фоне общей бледности тела Чосо, она туго сжата, но от того, как в неё пропихивается головка члена Махито, крохотные складки разглаживаются и проникновение происходит так, как не бывает при анальном сексе с человеком. Да что уж тут, обычный человеческий мужчина и не мокнет никогда с этого места. С Чосо же буквально течёт — чем сильнее Махито вталкивается в него, тем больше он выталкивает наружу неестественно густой прозрачной слизи.
Чосо скулит, он с трудом может контролировать сам себя, и все, на что хватает сил — жалко скрести короткими чёрными ногтями по кожаной обивке сидения. По лицу текут бессильные розоватые слезы, оставляя едва заметные дорожки на бледных щеках. Махито, может быть, с удовольствием слизал бы их, но у него есть занятие и получше. Он покрывает тыльную сторону шеи Чосо поцелуями, прикусывает кожу, ведёт языком… примеривается и снова бьёт жалом. Чосо не человек, у него есть частичный иммунитет, он выше и тяжелее Дзюнпея, а значит и накачивать его токсином можно чаще, больше, заодно заставляя жалобно поскуливать от острого чувства возбуждения.
У людей есть такое понятие как афродизиак, но ни одно из этих веществ, даже наркотических, не сравнится с чистым и незамутнённым кайфом, который приносит яд, плещущийся у Чосо в крови. Нейротоксин напрямую воздействующий на центры удовольствия в мозгу, глушащий боль и превращающий жертву в податливую шлюху. Так просто, что почти скучно… но не в случае с Чосо, пытающимся сопротивляться.
— Будь хорошим мальчиком, — Махито доходит до самого дна чужого тела, вгоняет себя в партнёра по самые яйца, так, что у Чосо внизу живота едва заметно выступает бугор, от упирающейся во внутренние органы головки. Махито высокий, костистый, крепкий, и член у него совсем не маленький, хотя из-за образа, который он себе создаёт, может показаться иначе. Все эти изящные шмотки от кутюр, кружевные зонты и тонкие точёные черты лица бесстыдно обманывают, скрывая за собой тварь, обожающую догнать партнёра до слез.
— Ублюдок, — только что и может вытолкнуть из себя Чосо, но тело его предаёт, инстинктивно прогибаясь в пояснице. Бедра идут назад, откровенно демонстрируя, что ему нужно больше и глубже, между ног хлюпает, а член болезненно изнывает, требуя внимания. Махито не комментирует неласковый эпитет, прилетевший в его сторону, только посмеивается, зализывая уже практически закрывшуюся дырочку прокола на шее Чосо… и поводит бёдрами, сначала плавно выскальзывая, а затем жёстко вбиваясь обратно, заставляя Чосо громко вскрикнуть.
— Тише, милый. Иначе все будут знать, чем мы тут занимаемся.
Вот только на самом деле Махито явно не ебёт, кто и что услышит, он даже не пытается помочь Чосо сдержаться, наоборот, снова входит в него резким толчком и вырывая новый вскрик. Чосо приходится выбирать — пытаться оторвать от себя руки Махито или зажать свой собственный рот, и он выбирает второе, хоть и продолжает достаточно громко скулить сквозь сомкнутые пальцы.
[вибрация]
Махито делает ещё один толчок, а потом замирает, ощущая, как в кармане приспущенных джинс жужжит телефон.
— Ох, блядь… — достать его сейчас та ещё задача, но если пропустить звонок Кэндзяку, то можно огрести так, что происходящее сейчас с Чосо покажется детским лепетом.
Крепче прижимая Чосо одной рукой, Махито изворачивается и вытягивает кончиками пальцев смартфон, в процессе чуть не уронив его между сидениями. Так и есть, на экране высвечивается ехидное «мамочка», самим хозяином девайса и вбитое в память.
— Да, — Махито отвечает на выдохе, одновременно делая ещё одно движение бёдрами, и Чосо тут же отзывается новым глухим стоном.
— Значит вы сейчас вместе. Вопрос снимается, — не размениваясь на приветствие, Кэндзяку с той стороны бархатно и низко смеётся, явно прекрасно слыша обоих своих птенцов.
— Волновался, где наша сладкая прелесть? — даже и не думая заканчивать разговор, Махито прижимает телефон ближе к уху, не переставая двигаться. Плавно, равномерно, ритмично, выходя почти полностью и вжимаясь по самое основание.
— Прекрати… прекрати! — несмотря на привычную бледность, у Чосо горят скулы, уши и задняя поверхность шеи — покрываются нежно-розовым румянцем, различимым даже в тусклом свете, что попадает внутрь автомобиля сквозь тонированные стекла.
— Ох, что Кен не слышал? Твоих стонов?
— Кажется, он не сильно в восторге. Снова устроил сцену?
— Совершенно очаровательную сцену ревности, — язык Махито проходится по чужому загривку, заставляя Чосо вздрогнуть всем телом. Он инстинктивно содрогается, сжимается, стискивает Махито в себе, реагируя на незамысловатую ласку, и тот в ответ сам глухо выстанывает нечто скабрёзное сквозь зубы. У таких как они, у тех, кого люди называли бы вампирами или упырями, шея — крайне чувствительное местечко. Просто на уровне первобытных инстинктов. — Если ты звонишь предупредить, что меня пропалили, то немного опоздал.
— Я и сам только недавно узнал, вернувшись домой, что Чосо отправился за тобой следить. В последнее время ты довольно сильно заигрался, Махи. Не хотелось бы догонять Чосо до нервного срыва.
— Ты слишком с ним нежничаешь, — разговор достаточно сильно отвлекает Махито, заставляет замирать, но даже просто находиться внутри горячего, влажного и тугого тела уже восхитительно. Махито утыкается лицом в шею Чосо, прижимается губами к пульсирующей под кожей жизни, лениво лижет содрогающуюся жилку, оставляя влажные слизистые следы.
— Возвращайтесь в гнездо, оба, — Кэндзяку вздыхает и отключается, явно понимая, что разговора не получится, пока эта парочка занята своими непристойностями. Махито уже спокойно роняет телефон на пол, чтобы обхватить Чосо обеими руками.
— Слышал? Поехали домой, м-м? — ладонь ползёт по чужому бедру, стискивается на члене Чосо, поглаживая его и размазывая предэякулят по головке. Чосо словно обмякает с того самого момента, как услышал голос Кена через трубку, Махито не ощущает ни капли сопротивления, будто у него в руках привычный податливый и отзывчивый на ласку партнёр. Он выдыхает, прижимает Чосо сильнее поперёк талии, движения становятся плавней и нежне́й, медленное скольжение, прикосновения к затылку, сбитое дыхание. Чосо подрагивает, молчит. Токсин уже растворился в теле, но возбуждение так просто не уйдёт, тем более когда все его чувствительные местечки стимулируют и от собственных инстинктов не убежать.
В машине уже душно, все пространство пропиталось характерным мускусным, сладковато-терпким ароматом секса. Чосо сдавленно стонет от каждого толчка, край ладони искусан до темно-красных пятен из-за острых клыков, практически прошивающих кожу. Всего несколько минут этого нарастающего тягучего удовольствия, и он кончает Махито в руку, одновременно сдавливая чужой член внутри себя. Теперь черёд Махито выстанывать своё удовольствие, преодолевая сопротивление пульсирующих мышц… несколько рваных движений бёдрами, и Чосо может ощутить, как его изнутри наполняет влажный густой жар, заполняя пронзительную чудовищную пустоту.
Махито мурлычет, притискивает Чосо ближе, трётся о него огромным котом, довольный до невозможности. Когда он выскальзывает из партнёра, наружу теперь подтекает не только смазка, но и его собственное семя. Просунув руку между их телами, Махито размазывает пальцами, пачкая ягодицы, наслаждаясь удовлетворением собственных инстинктов — покрыть, наполнить спермой, обеспечить всё возможное для продолжения рода.
— Ты не ответил. Поехали домой? Или все ещё обижаешься? — приподнявшись на локте, Махито заглядывает Чосо в лицо. В ответ его обхватывают руками за шею, притягивая ближе, и Махито позволяет это, тихо посмеиваясь. — Больше сопротивлялся… — он хочет поцеловать Чосо в висок… но замирает.
Взгляд стекленеет из уголка рта вытекает ниточка слюны. Чосо вгоняет в изгиб его шеи клыки и пробивает кожу уже своим собственным жалом. Да, на Махито не действует токсин, но Чосо прорывает не вену, а артерию, он бьёт не ради кормёжки, а для того чтобы нанести максимально возможные повреждения — кровь устремляется наружу с такой силой, что плоть не может зарасти.
— Сучка, — чужое лицо искажается, Махито пытается оттащить Чосо от себя, но тот крепко вцепился, если отрывать, то только если вместе с темноволосой головой. — Прекрати!
Горло Чосо сдавливают, однако Махито стремительно теряет силы, кровь течёт по лицу его недавней жертвы, стекает на обивку сидения, бесценная и бездарно растраченная даже не на еду. Она вытекает так быстро, что Махито стремительно слабеет, не может толком сжать чужую гортань, не может заставить Чосо остановиться и в итоге просто падает поверх чужого тела. Вот теперь уже Чосо обхватывает его удобней, приникает ближе и пьет-пьет-пьет, пока у Махито не закатываются глаза от кровопотери, пока поток сладости и меди, льющийся в жадный рот не ослабевает. Только тогда телу удаётся закрыть ранение. Махито сдавленно стонет, но не приходит в себя.
— Ну вот. Сам же говорил, что я плохо питаюсь, — наступает черёд Чосо нежно и зло шептать Махито на ухо, садясь в кресле с его телом на руках. — Теперь ты рад?
Бесчувственное тело переваливают на пассажирское сидение. Чосо облизывается длинным острым языком, натягивает обратно штаны, ищет в бардачке влажные салфетки, а затем долго зло оттирает своё кресло. Вся попавшая на него самого кровь быстро впитывается прямо в кожу, пропадает на глазах. По итогу остаётся только в край испорченная одежда, уже начавшая подсыхать и застывать колом. Чосо то и дело бросает раздражённые взгляды на бесчувственное тело рядом, кажется, он с удовольствием бы пнул Махито или бросил прямо на парковке, однако вместо этого просто пристёгивает ремнём безопасности и, заведя мотор, выезжает с парковки.
Кэндзяку встречает их на подъезде к дому. Пригород, тихий район, высокие заборы, состоятельные соседи — максимально удобное место, где никто и никогда не стал интересоваться твоими делами. Кен выходит из дома, сто́ит Чосо проехать главные ворота. Пока створки автоматически закрываются за въехавшим джипом, высокая фигура Кэндзяку уже сходит с широкого крыльца, на ходу набрасывая верхнее юката на своё домашнее чёрное кимоно. Чосо выскакивает из машины как черт из табакерки, по-прежнему злой и дёрганый. Брошенного в салоне Махито видно через не захлопнутую дверь.
— Х-ха, доигрался, — констатирует Кен, поймав Чосо за плечо и заглядывая внутрь машины. Тот дёргается, как раздражённый кот, но пальцы Кэндзяку только сильнее сжимаются, и Чосо затихает, не рискуя сопротивляться. Родителю достаточно мазнуть по нему своим обманчиво-мягким взглядом, чтобы буквально придавить к месту. — И когда же вы перестанете уже выяснять отношения, дети? — отвернувшись от Махито, Кен проводит пальцами по чужой майке, кончиком длинного чёрного ногтя небрежно сцарапывая кровавую корку. Чосо замирает, на лице невольно проступает виноватое выражение, злобу словно смывает приливной волной страха и смущения перед родителем, хотя тот даже голоса не повысил.
Это тоже инстинктивное. Чосо не надо знать, о чём родитель думает, достаточно ощутить его густой и глубокий запах, как в голове становится пусто. Кэндзяку не требуется никаких фокусов с укусами, как тому же Махито — он просто позволяет течь аромату своей силы, оборачивая ей Чосо, и тот сам тянется вперёд, зарывается пальцами в складки чёрной ткани, прячет лицо у Кена на груди.
[действительно, как ребёнок]
— … я вас обоих ненавижу. Он вечно бегает трахаться на стороне, а ты его покрываешь, — голос откровенно садится, звучит глухо и обиженно.
— Секс — это наша натура, малыш, — кажется, Кэндзяку не злится, просто обнимает Чосо одной рукой, второй разбирая спутавшиеся пряди. Из-за того, что они с Махито устроили в машине, хвостики растрепались, и Кен просто стягивает с них резинки. — Инстинкты, чувственность, вечный поиск крови и желание трахаться, как любит говорить Махи. Тебе просто нужно не воспринимать это так близко к сердцу. В конце концов, он ведь всегда возвращается обратно. Если ты сам решишь поиграть с жертвой, то никто не поставит тебе это в вину. Хотя, на твоём месте, я бы просто отомстил, чтобы он перестал считать тебя трепетным цветочком.
— Отомстил? — Чосо чуть отстранился, растерянно глядя в улыбающееся лицо Кэндзяку.
— Хочешь, чтобы папочка тебе помог? — в ответ его лицо обхватили ладонями, заставляя Чосо привстать на цыпочки и втягивая в поцелуй.
К тому моменту, как наступила ночь в палате Дзюнпея, уже успели прибраться. Молча собрали и выкинули остатки растерзанного букета, помогли Йосино помыться и переодеться, перестелили постель.
Махито только кажется придурком, но он явно очень хорошо выдрессировал персонал, особенно уделяя внимание тому, как они должны себя вести с особыми объектами его внимания.
На прикроватной тумбочке остался стоять нетронутый ужин, после того, сколько крови у него сегодня взяли, Йосино чувствовал головокружение и тошноту, не спасали даже капельницы с питательным раствором. Мальчишка просто натянул на себя сразу несколько одеял и, несмотря на тёплый летний день, крупно дрожал от холода, свернувшись в клубок…
… впрочем, не только от холода.
С наступлением темноты, тени постепенно оживали, начиная переползать с места на место, иногда открывая глаза всех возможных форм, размеров и оттенков. Иногда из них выбирались жадные руки, хватающие ничего не подозревающих медсестёр, врачей и санитаров за руки, заползающие им на плечи. Раньше, когда Дзюн ещё мог ходить, он старался не заглядывать в чужие палаты — там подобная дрянь выглядела ещё страшнее и её было в разы больше. У некоторых больных эта жуть обрастала стены, напоминая отвратительную живую плесень. Но в последние недели он едва мог самостоятельно дойти до крохотной, смежной с палатой, ванной, поэтому ему на глаза попадались лишь относительно здоровые люди, к которым подобной пакости было проблематично прицепиться.
Эти твари никогда не трогали разве что Махито. Чудовища боялись чудовище.
Дзюн устало прикрыл глаза. Капилляры на белках полопались, казалось, под веки насыпали песок. Ужасно хотелось спать, но страх и холод не позволяли расслабиться.
Так глупо, иррационально, отвратительно с точки зрения логики и морали… но Йосино ужасно хотел увидеть Махито. Хотел прижаться к нему, согреться и знать, что никто не посмеет даже близко подползти, пока клыкастая тварь лежит на его постели, потешаясь над влюблённым мальчишкой.
Пусть даже это будет в последний раз — Дзюнпей чувствовал, что в нём осталось на самом донышке того, чем Махито питался.
Шагов Дзюн не услышал. Зато услышал, как зашептались тени, судорожно расползаясь по углам в таком ужасе, в каком не бывали никогда на памяти Йосино. Край постели прогнулся под опустившимся сверху весом, во все стороны расползся странный, приятно-теплый аромат не похожий на духи. Скорее, так пахла вблизи кожи Махито… но никогда запах не был настолько интенсивным.
— Какой милашка. Понимаю почему Махи к нему бегает, — чужая рука поправила одеяло, и Дзюн распахнул глаза, понимая, что это не пришедший во время дремоты сон, а самая настоящая реальность. Рядом с ним сидел высокий красивый мужчина без возраста. Ему можно дать как двадцать, так и тридцать и ещё черт знает сколько лет — гладкое бледное лицо, самый мягкий и светлый оттенок смуглого, какой вообще мог бы существовать, длинные, гладкие и блестящие даже в тусклом освещении чёрные волосы… золотистые, — до нереального, — глаза.
[такие люди вообще существуют?]
— Привет, малыш, — чужая рука оказалась неожиданно крупной с длинными жёсткими пальцами. Незнакомец приложил к щеке Дзюнпея ладонь, и мальчишка вздрогнул от того, какой горячей она казалась в сравнении с его собственным телом.
Запах. Да, определённо этот мужчина источал тот же запах, что и Махито… Йосино практически поплыл от него, хотя что-то в подсознании тихо и жалобно пищало об опасности.
— Ты буквально на последнем издыхании, да? — чужой голос напоминал тихий рокот неспешного речного потока, огибающего покатую гальку, гипнотизировал и обволакивал точно так же, как запах.
— … кто вы? — язык едва-едва ворочался во рту.
— Кен, если ты не сбавишь обороты, он вообще отключится, — из-за первого незнакомца показался второй. Парень… молодой мужчина? Взгляд цеплялся за смешные хвостики, собранные на затылке, за чёрные глаза на фоне бледной кожи, а потом снова возвращался к его спутнику.
— Так тоже неплохо, Чосо. Заберём его без лишних истерик, — тот, кого назвали Кеном уже перетаскивал Дзюнпея к себе на колени, плотно заворачивая в одеяла, как в кокон. От его тела тоже полыхало жаром… между губ мелькнули кончики острых клыков — сверху и снизу, чтобы надёжно удерживать жертву.
Дзюн вздрогнул, из-за странного запаха до подсознания дошло раньше, чем до непосредственно сознания — мужчина являлся таким же кровососом, как и Махито. А учитывая, что тот упоминал о личном чудовище Дзюнпея, они явно знакомы. Но если Махито требовалось загнать свой яд Йосино под кожу, то здесь хватило одного запаха. Тело Дзюнпея отзывалось без его желания, сознания туманилось. Где-то глубоко внутри было страшно от того, что этим двоим надо. Зачем он им понадобился? Но опьянённый разум просил лишь об объятиях и поцелуях.
— Какой ты ласковый, — смесь эмоций Йосино отразилась на его же лице, — страх, вожделение, одиночество, нежность, — не оставшись незамеченным. — Хочешь, чтобы папочка тебя поцеловал?
Махито никогда его не целовал. Облизывал, кусал, трогал, но не целовал. Однако этот мужчина просто удобнее перехватил мальчишку и прикоснулся к чужим губам. Мягкие и гладкие по сравнению с покрытыми корочками, сухими губами Дзюнпея, меж ними сочился сладковатый привкус карамели, смывающий тошноту.
— Осторожно… мы все ядовиты, — Кен тихо рассмеялся Дзюнпею прямо в рот, прежде чем запустить свой язык меж его губ, оглаживая кромку зубов и тут же пробираясь глубже, так, как невозможно для человеческого языка. Мясистая и бархатная, склизкая плоть. Слизь вместо слюны, кончик языка твёрдый из-за скрывающегося в толще плоти жала. Значит сладостью был… токсин. Тот самый, которым Махито травил Дзюнпея, доводя болезненное полумёртвое тело до исступления. Но сейчас он поступал не напрямую в кровь, а смешивался со слюной Дзюна, медленно впитывался через слизистую. Так действие яда становилось мягким, нежным, вкрадчивым, плавно нагревая тело жертвы, заставляя расслабиться и задрожать, когда все неприятные ощущения и чувства отступили, оставляя лишь безысходную нежность.
Дзюн совершенно не умел целоваться, он даже не был уверен в том, что переживал сейчас настоящий поцелуй, но не хотел, чтобы это прекращалось. Мальчишка осторожно неловко обхватил своими губами чужой язык, втягивая его в рот, позволяя наполнить себя, посасывая, слизывая смешанную с ядом слизь и проглатывая её без капли отвращения.
Язык Кена прошёл глубже, едва ощутимо коснулся основания языка Дзюнпея, скользнул в горло… на миг нервы опалило страхом того, что сейчас затошнит… однако рвотный рефлекс не сработал. Дзюн давно привык к этому ощущения — что его тошнит буквально постоянно, из-за болезни и пройденной химиотерапии, просто иногда сильней, а иногда слабей, но сейчас чувство подташнивая полностью пропало. Чужая плоть толкалась глубже, поглаживая гортань, стенки, то проскальзывая вперёд, то уходя назад… пока не выскользнула совсем, оставляя после себя гнетущее чувство пустоты.
— Хороший потенциал, — Кен внезапно лизнул Дзюнпея в кончик носа, заставляя вздрогнуть и немного прийти в себя. — Я найду применение этому чудесному рту, — прошептали Йосино прямо на ухо, заставляя мальчишку вспыхнуть от догадки, прежде чем мужчина встал, легко удерживая свою жертву на руках. — Чосо?
— Да, идём, — Дзюн и не заметил, как в то время, пока его разум был поглощен сладким и странным поцелуем, второй гость уже собрал все найденные в палате личные вещи в спортивную сумку.
— Возьмёшь его на руки, пока я поведу машину. Вам надо привыкнуть друг к другу, — мурлыкнул Кен, и у Йосино загорелись щеки, все тело вздрогнуло от острой искры возбуждения.
Мужчина пошёл по направлению к двери, отчего тени вокруг тут же со скулежом начали расступаться перед ним, но Дзюн всё равно сжался, боясь, что одна из тварей коснётся его, даже если это произойдёт случайно.
— Кажется, ты очень хорошо их видишь? — упырь опустил голову, зарываясь носом в волосы Дзюнпея, пока они шли по коридору. Если Махито персонал просто опасался, то от вида Кена медсестры и санитары исчезали кто где, стремясь нырнуть в первую попавшуюся дверь. — Проклятья. Человеческие нечистоты, — пояснил мужчина.
— Я… не знаю… как они называются, — язык и губы приятно покалывало, мысли в голове окутывала дурманная дымки, и Йосино с огромным трудом мог складывать слова в осмысленные ответы. Токсин этих существ действовал почти как морфий, на котором Дзюнпей должен был закончить свою жизнь, как большинство безнадёжных онкологических больных. Благодаря частым визитам и укусам Махито, Дзюн не нуждался в других наркотиках, но яд э т о г о мужчины распространялся даже через поры кожи и действительно являлся чем-то особенным, заставляя чувствовать себя почти здоровым.
[сладкий обман]
— Так и называются. Проклятья. Человеческие страхи, ненависть, депрессия — весь возможный негатив, постепенно собирающийся в осмысленные формы и человечество же пожирающий. Змея, кусающая собственный хвост — знаешь о такой? Символ бесконечности.
— Махито… рассказывал, — хоть и не такими словами. Дзюн сжался в клубок, невольно прижимаясь виском к чужому плечу. Надо ли сопротивляться? Что он может сделать в своём состоянии, если даже персонал клиники делает вид будто ничего не происходит? Кого позвать на помощь? Махито? Почему его нет здесь и сейчас, если он обещал прийти ночью?
В голове множились и переползали с места на место сотни вопросов, но онемевшее в приятной неге тело отказывалось выпускать их наружу.
Когда они вышли из здания, в нос ударил острый и терпкий запах лета. Почему-то сквозь окно он совсем не чувствовался, а сейчас Дзюнпей в нём буквально утонул. Солнце уже зашло, за клиникой шумели в траве цикады. Хотелось протянуть руку и потрогать сам воздух, ставший чем-то густым и осязаемым. Наверное, у Дзюнпея стал слишком остекленевший взгляд, Кен поймал его за подбородок и заставил посмотреть на себя.
— На границе между жизнью и смертью всегда видишь больше, чем обычные люди, правда? — большой палец толкнулся меж зубов Йосино заставляя открыть рот, Кен потянул мальчишку за подбородок, чтобы тот запрокинул голову и, чуть склонившись, пустил тонкую струйку слюны так, чтобы она попала на чужой язык. В свете уже зажёгшихся фонарей, тягучая жидкость показалась розовой… и медной на вкус.
[обжигающе]
Ладонь Кена безжалостно зажала задёргавшемуся Дзюнпею рот.
— Тебе может стать плохо в машине, так что это для твоей же пользы, — мужчина мягко улыбнулся, только за его улыбкой проглядывало что-то безжалостно-стальное.
Смесь слюны, яда и крови из прокушенного языка обволокла рот Дзюнпея изнутри, потекла вниз, по пищеводу, горячим свернулась в желудке, а потом и все остальное тело Йосино начало нагреваться. Спустя полминуты мальчишка затих, и Кен отнял руку от его рта, растирая меж пальцев капли слюны. Только после этого он передал Дзюна на руки Чосо, уже устроившемуся на заднем сидении большой машины. Тот обхватил пацана, устраивая частично у себя на коленках, частично на сидениях, но выглядел растерянным.
— Удобно? — после тягучего молчания уточнил Чосо.
«Нет, верните меня обратно,» — вспыхнуло у Дзюнпея в мозгу.
— Удобно, — пробормотал мальчишка вслух. Рядом с Чосо в голове начало проясняться, его запах был тоже обволакивающим, но не таким сильным… наверное, на том же уровне, что и у Махито. — Куда мы… едем? — а ещё Чосо не вызывал такой инстинктивной опаски, как его спутник, тем временем устроившийся за рулем.
— В гнездо. Точнее домой, — тут же поправил сам себя Чосо.
— Вы… знакомы с Махито? — Дзюн опасливо мазнул взглядом по затылку Кена, столкнулся взглядом с его глазами в зеркале заднего вида и поспешно посмотрел в другую сторону.
«Это похищение?» — вот, что хотелось спросить на самом деле.
— Да, — на лице Чосо разом проступило что-то раздражённое. — Знакомы. Он член нашей семьи. Очень проблемный. И заодно мой партнёр, — на Дзюнпея словно ведро холодной воды вылили. Он вздрогнул, сжался, глядя на Чосо снизу-вверх с опаской. — Что, страшно оказаться чужим любовником? — губы Чосо раскрылись в усмешке, обнажая острые белые клыки.
— Я не знал… что у него кто-то есть.
Махито никогда не говорил, что не свободен.
Дзюнпей заткнулся, понимая, что это и близко не тянет на оправдание. Страх свернулся острым и болезненным под рёбрами. Да, для Махито Дзюн лишь забавная игрушка, но вряд ли данный факт так же можно счесть оправдывающим.
— Не понимаю… зачем я вам?
Убить на глазах Махито? Зачем тогда столько предосторожностей и бережности? Да и подействует ли на Махито вообще такое, если он сам собирался выпить Дзюнпея до донышка, до смерти?
— Чтобы забрать у Махито нечто очень ценное, конечно же. Он очень привязывается к своим жертвам, — Чосо прижал тёплую ладонь к лицу Дзюнпея, заставляя смотреть на себя. Он словно выпивал чужой страх, так, как Махито выпивал из Дзюна кровь. — Я забираю тебя себе. Отец согласен, — молодой мужчина накрутил на кончики пальцев прядь чужих мягких волос у виска. — И если ты хочешь что-то сказать, то предупреждаю заранее — возражения не принимаются.
— Ты меня… выпьешь? — Йосино с трудом сглотнул, парализованный страхом. Иррационально, максимально не логично, ему всё равно умирать… но он хочет, чтобы у смерти было лицо Махито.
Чосо в ответ смотрит задумчиво, оценивающе, не переставая прикасаться к чужим волосам, в то время, как мужчина за рулём, ведущий машину по дороге, негромко смеется.
— … только если ты сам хочешь умереть. Ты хочешь? — голос Чосо смягчается, он наклоняется чуть сильнее к Дзюнпею.
— Разве у меня есть выбор? — Дзюн слабо мотает головой, отводит взгляд, с трудом шевелится в коконе из одеял, скручиваясь и сворачиваясь клубком. Его голова лежит по-прежнему у Чосо на коленях, но сам он всей своей фигурой отворачивается от разглядывающей его смерти. От страха сердце тяжело бьётся о ребра. Лучше бы сейчас было больно — забыться и спрятаться в этом чувстве, отгородиться им.
[надеяться на чужую милость так унизительно]
— Разве Махито не предлагал тебе? — тёплая ладонь Чосо ложится на изгиб шеи Йосино, длинные мозолистые пальцы ведут по бьющейся жилке пульса, но заставить Дзюнпея снова смотреть на себя, упырь не пытается.
— Он забрал меня из государственного хосписа. У меня был выбор — умереть там от боли и одиночества или умереть здесь тихо и спокойно.
И это действительно хороший выбор, с точки зрения Дзюнпея. Если бы не Махито, он бы умер уже очень давно — просто это хрупкое бесполезное тело не выдержало бы боли.
— … я не собираюсь давить на жалость, — даже для Дзюна прозвучало жёстко и зло. — Делайте, что хотите, раз вас не интересует моё мнение.
— Очень интересная точка зрения, — кажется, Чосо даже не думает злиться в ответ на дерзость. — Но, на самом деле, я спрашивал про другой выбор. Ты влюблён в Махито, но теперь нет смысла сомневаться в том, что эти чувства не взаимны.
— … откуда? — Дзюн вздрагивает прячет лицо в ладонях, чувствуя, как оно горит. Яд и чужая кровь будто возвращают его телу возможность снова полноценно чувствовать… и полноценно смущаться, вспыхивая от лица до ключиц.
Глупый вопрос, на самом деле.
— … это он рассказал, да?
О том, что Дзюн влюблён. Наивно и глупо, как те девчонки, начитавшиеся книг о вампирах, но не понимающие, что для настоящего кровососа они не более, чем приятная закуска.
— Ему нравится смаковать чувства окружающих, доводя их до крайних состояний. По-настоящему эта тварь боится только отца.
— Отца?
— Кэндзяку, — Чосо кивает на сидящего за рулём мужчину. — Наш общий родитель. Глава нашего гнезда. Если ты хочешь… то он будет и твоим родителем тоже. А ты будешь членом нашей семьи.
Ладонь Чосо ныряет за отворот больничной рубашки, кончики пальцев ласкающе проходятся по следам от укусов Махито, превратившимся в насечку из рубцов, проскальзывают глубже и ложатся поверх того места, где бьётся сердце Дзюнпея, будто стремясь обернуть его собой.
У Дзюнпея пересыхает во рту. Мозг просто отказывается верить вот в такой вариант конца его истории.
— Зачем? — наконец выдавливает он, и это до боли логичный вопрос.
— У нас маленькое гнездо, а я в любом случае задумывался о новом ребёнке, — вместо Чосо в ответ звучит низкий мягкий голос Кэндзяку. — Не ищи особых причин со своей стороны, здесь важно лишь моё мнение. Ты маг, ты очарователен, ты спокойно относишься к существованию таких монстров, как мы. Какое-то время, пока Махито бегал к тебе, я наблюдал за вашими встречами, и то, что я увидел мне понравилось. Тем более твоё появление изрядно разозлит Махито, но это уже, скорее, причина для Чосо. И, опять же, из Махито выходит очень ветреный партнёр. Чосо нужен более мягкий младший брат.
— Я… запутался, — Дзюн чувствовал ладонь Чосо у себя на груди все это время, что ещё сильнее дезориентировало. — Вы партнеры… или братья? С Махито… — ему всё-таки приходится повернуть голову к удерживающему его мужчине.
— Все вместе. Отношения внутри гнезда включают секс. Много секса, потому что кровь кипит в жилах и сводит с ума. Поэтому новый птенец должен нравиться всем остальным или хотя бы большинству, — Чосо слабо усмехается, его рука ползёт дальше, пальцы задевают крохотный сосок Дзюнпея, стискивают этот комочек плоти, совсем не двусмысленно поглаживая. — Махито проебался как мой партнёр. Я устал от его беготни налево. Поэтому ты не просто новый член гнезда, но также и моя личная компенсация. Махи будет беситься до второго пришествия.
— … и возражения не принимаются, да? — Дзюн вздрогнул, подтягивая колени к груди, снова отвернулся, но теперь уже утыкаясь носом в чужие крепкие ноги.
— Предпочтёшь умереть? — Кен говорил с явной усмешкой в голосе, потому что он уже знал ответ, если действительно достаточно долго наблюдал за Дзюнпеем.
— Нет… я хочу жить. Очень хочу, — пускай игрушкой, пускай чужой компенсацией, пускай чудовищем, но всё равно жить. Дзюн сжался, глубоко вдыхая аромат чужого тела. К нему медленно возвращалась тошнота, укачивало просто безумно, хотя машина двигалась максимально мягко и бесшумно, даже почти не тряслась. — Я… смогу выздороветь?
— И даже повзрослеть, пусть не сильно. Какое-то время твоё тело ещё будет жить как человеческое, — Кэндзяку начал плавно сбрасывать скорость, куда-то заворачивая, отчего Дзюнпея совсем замутило. — Мы на месте, — автомобиль окончательно замер. Послышался хлопок со стороны двери водителя, затем открылась дверца рядом с Чосо.
— Ему снова плохо, — коротко отчитался тот перед отцом. Кажется, его рука на сердце Йосино лежала не просто из-за желания пощупать, так же упырь контролировал чужое сердцебиение, сейчас ставшее поверхностным, неровным и нервным.
— Малыш, — Дзюнпея осторожно переворачивают на спину, мягко похлопывают по щекам. Золотые глаза Кэндзяку оказываются прямо над мальчишкой, и тот отстранённо замечает, что Кен забывает моргать. Смотрит, не мигая, внимательно и остро. — Сколько раз Махито отравил тебя сегодня? Помнишь?
— Два, — язык во рту с трудом ворочается, но Йосино всё-таки заставляет себя ответить.
— Для его роста и веса уже многовато, а если посчитать вместе с моей слюной, то перебор, больше его травить нельзя, — резюмирует Кен. — … по крайней мере, пока не начнём процесс обращения, — Дзюн слышит его как сквозь вату, желудок скручивает болезненным спазмом.
— Тошнит, — сдавленно проговаривает мальчишка, сглатывая сухость во рту.
— Сейчас, — Кэндзяку легко вытаскивает его, оставляя одеяло в салоне, мгновенно становится холодно. Они во дворе большого двухэтажного дома, какие Дзюн мог видеть только на картинках в журналах, но мозг не может уцепиться за эту информацию — Дзюнпея сворачивает пополам и наружу течёт желчь, слюна и слизь — все содержимое его желудка. Кен легко поддерживает мальчишку за талию и под плечи, пока тот стравливает все, что в нём есть, и заходится долгими пустыми спазмами. — Тш-ш-ш… осталось потерпеть совсем немного.
В этом чудовище словно нет ни капли отвращения, он утыкается в затылок Йосино носом, внимательно следит за тем, чтобы в рвоте не было крови, поглаживает его по животу. Из-за истощённого состояния тошнота вызывает спазм всех мышц, у Дзюна на глазах наворачиваются слезы от боли… успокаивает лишь чужое присутствие и снова окутывающий его запах Кэндзяку.
— Ванна и спальня, — коротко приказывает Кен, после чего Чосо исчезает в доме, явно поняв, что отец имел в виду. Сам мужчина остаётся во дворе, присаживается на край водительского сидения, корпусом во двор, перетаскивая Дзюна прямо на себя. Копается в бардачке, вытаскивает початую пачку влажных салфеток. Краем мутного сознания Йосино замечает засохшие пятна крови на цветном пластике упаковки. — Приоткрой рот, — мужчина вытирает чужие губы и лицо, после чего отбрасывает пачку обратно и перехватывает мальчишку уже обеими руками, начиная что-то беззвучно напевать у него над головой, прижимая тесней.
Дзюнпею невольно вспоминается мать… пока она ещё была жива. Наверное, неправильно сравнивать её с этим существом, Дзюн даже представить не может чужих мотивов и не знает, насколько Кэндзяку искренен в своих поступках, но, как и в случае с Махито, это уже не имеет никакого значения. Чувствуя приближение смерти, день за днём ожидая, когда она заберёт его, он отбросил от себя большую часть человеческой морали, позволяя тому же Махито делать с его телом все что угодно, лишь бы избавиться от боли и не ощущать себя одиноким. Вот и сейчас он готов ластиться к чудовищу, просто за толику заботы, за эти тёплые руки, за мягкое гудение колыбельной.
Он оборачивается всем этим, тонет в чужом феромоне… пока тошнота не отступает, а сознание не погружается в блаженную долгожданную дрему.
— Все готово, — Чосо появляется на пороге. — Махито все ещё в отключке. Остальные… дома.
— Хорошо, — Кен кивает, легко перехватывает Дзюнпея на руки и, наконец, идёт внутрь.
— Твои феромоны…
— Меньшее из зол, — Кэндзяку входит в полутёмный холл. Как таковой в доме нет прихожей, если не считать низкого порога, где можно оставить уличную обувь.
— Чосо сказал, ты нашёл нового ребёнка. Но я как-то не думал, что он действительно ребёнок, — у Дзёго скрипучий низкий голос, который должен принадлежать столетнему старику, хотя внешне он выглядит максимум на пятьдесят. Пепельные, отчасти седые волосы, серовато-бледная кожа с пигментными пятнами, сухие жёсткие пальцы обхватывают трубку. Одного глаза нет, он прикрыт повязкой, а из-под неё виднеются оплывы кожи, как будто она таяла, словно воск, а второй глаз цвета красного чая внимательно следит за вошедшими.
— Подросток, — поправляет его Кен.
— Зато я буду тут не самым маленьким, — отзывается из дальнего угла почти детский голосок. Чосо жутко смотреть на Дагона.
После обращения тело ещё несколько лет старится, живёт по человеческим канонам. Он сам успел превратился из подростка в молодого мужчину до того, как перестал взрослеть. Но Дагон… Дагон выглядит лет на шестнадцать от силы, тонкий, черноглазый, с ярко-рыжими, почти красными волосами. Значит, когда его обратили, ему было лет… четырнадцать?
Пожелай Кэндзяку когда-нибудь обратить настолько молодого человека, Чосо первый бы сбежал из гнезда, как бы больно ему ни было жить вдали от родителя.
Но Дзёго, Дагон и Ханами — представители других, старых, давно распавшихся гнёзд, сбившихся вместе уже довольно давно. Они принесли клятву на крови Дзёго, а Дзёго уже своим решением, согласился передать власть Кену, добровольно соглашаясь жить под его крылом. И чтобы настолько старый упырь склонил голову… это уже много значило для знающих.
— От него пахнет болезнью и смертью… — Ханами — последний член гнезда. Высокий мужчина с длинными волосами чёрными, худощавый, почти андрогинный. Если не знать о том, какого он пола, то легко принять за женщину, как из-за внешнего вида, так и из-за нежного голоса.
— Он уже на пороге, — легко соглашается с очевидным Кен.
— А ещё от него воняет Махито, — Дзёго демонстративно ведёт носом, морщится, а потом вдруг ухмыляется. — Он весь им помечен, я даже через твой феромон чувствую, Кен. Но, учитывая, что Махито тут нет, а помеченный им мальчишка есть, то наш кривляка явно доигрался. Отбираешь его игрушку? Нам ждать крупномасштабной истерики?
— Махито не стоит забывать своё место, — Кэндзяку мягко улыбается в ответ Дзёго, не показывая даже кончиков клыков, что требует определённой сноровки и опыта.
— Он просто бесится, что не является наследником, — Ханами подходит ближе, улыбаясь и заглядывая в лицо спящему мальчишке. — Можно его потрогать? — точно так же, как и секс, прикосновения — это важная часть взаимодействий гнезда, но, пока Дзюн человек и на руках у главы клана, лучше спросить разрешения, чтобы тот не счёл это покушением на свою собственность. Тем более, часть гнезда, ранее принадлежавшая Дзёго, все ещё держится чуть отстранённо.
На самом деле, их гнездо очень молодо… Кэндзяку обратил Чосо около десяти лет назад, и тогда он был совершенно один. Он не отвечал на вопросы, не рассказывал, что стало с его старым гнездом. Возможно, война между кланами за территорию. Возможно, его изгнали из собственного гнезда, хотя сложно представить, насколько силён был тот, кто мог приказывать Кену. Или случились… охотники.
— Его н у ж н о потрогать. Для этого я вас всех и собрал.
Посмотреть. Прикоснуться. Одобрить. Поставить свои пахучие феромоновые метки. От них не избавиться, сколько не отмывайся, только ждать пока сойдут сами. Но суть в том, что если ты постоянно контактируешь с сородичами в гнезде, то и запах будет держаться стойко, образуя единый и неповторимый аромат дома.
Ханами подходит первый. У него на руках металлические кольца-когти, поэтому он трогает лицо Дзюна очень осторожно, едва-едва мажет подушечками пальцев. Из-за его плеча уже тянется неслышно подобравшийся Дагон, зарывается пальцами в чужие волосы, перебирает тонкие мягкие пряди, улыбается каким-то своим мыслям.
Дзёго приближается в клубах терпко пахнущего табачного дыма, долго смотрит в расслабленное мальчишеское лицо, оттягивает ворот на шее, легко находя следы от жала Махито. Сухие пальцы с короткими тёмными ногтями ощупывают каждую метку, каждый рубец.
— Достойно, — наконец сухо произносит мужчина. — Он много раз кормил Махито.
— Ой, сейчас начнутся песни про его молодость, — Дагон тут же отскакивает и зажимает уши руками. — Ничего не хочу слышать. Пацан мне нравится, покажу ему все свои видеоигры потом, — и мальчишка сбегает, пока Дзёго не начал ворчать про неуважение к своему возрасту. Ханами только улыбается, качает головой, пока Дзёго раздражённо скрипит чёрными зубами. Он достаточно стар, чтобы все ещё придерживаться традиции чернения эмали, как было популярно в Японии пару веков назад.
— Я знаю, что достойно, Дзёго. В твоё время к себе принимали только после того, как ты долго кормил членов гнезда, доказывая своё желание присоединиться.
— Вот-вот, — ворчит мужчина, но успокаивается. — Махито стоило подольше побыть в таком статусе. Глядишь, не крутил бы так хвостом. А, — Дзёго взмахнул рукой. — Я не против, пускай мальчишка остаётся. Запечатлеешь его на себя и на Чосо?
— Да, это укрепит статус Чосо, как моего наследника, — согласно кивнув, Кэндзяку, наконец, идёт дальше. Все формальности соблюдены, никто не против вхождения Дзюнпея в гнездо. Остаётся лишь сам… процесс. Им предстоит долгая и насыщенная ночь.
В ванной уже бурлит тёплая вода, Чосо приготовил полотенца и приоткрыл окна, чтобы создать максимально комфортную для слабого тела температуру, а так же циркуляцию свежего воздуха. Кен одобрительно кивает, раздевая Дзюнпея как куклу — так же легко, буквально не прилагая особых усилий.
Кожа и кости… и кровоподтёки. Мальчишка напоминает узника концлагеря. Если бы не магия в его жилах…
Передав свой ценный груз Чосо, Кен сбрасывает кимоно и нижнее белье, собирает волосы в хвост на затылке, медленно опускается в воду, а потом протягивает руки, чтобы принять лёгкое тело обратно, обнимая его и устраивая в воде вместе с собой. Чосо уже проходил один процесс обращения вместе с отцом, в качестве помощника — как раз когда они обращали Махито. Но тот принимал активное участие, наслаждался всем, что с ним делали. Его не требовалось греть, как этого замёрзшего изнутри и снаружи, умирающего мальчишку. Он не казался тем, кого можно сломать одним лишь неловким движением.
— Иди сюда. Он будет твоим, поэтому не отстраняйся, — Кен смотрит из-под ресниц, устраивая чужую голову на своём плече.
— Иногда мне кажется, что Махито действительно лучше подошёл бы на роль наследника, — Чосо не хотел этого говорить, но слова всё равно срываются с губ. С того самого момента, как Махито присоединился к ним, он давил на Чосо, словно если сможет самоутвердиться на его фоне, то Кен поменяет своё решение. Возможно, будь на месте Чосо нормальный наследник, то он бы уже поставил выскочку на место… но Чосо ненавидел ту свою часть, что опиралась на голые инстинкты и велела жрать, трахаться и командовать.
— Если гнездо возглавит такой, как Махито, то оно долго не просуществует, — Кен отрицательно качает головой. — Ты ещё молод и мягок. Поверь мне… стоит тебе полноценно самостоятельно обратить хоть одного птенца или же родить его самому — и ты узнаешь, что нет хищника страшнее, чем мать, защищающая своё дитя. Возможно, этот мальчик тоже поможет тебе прочувствовать, ведь первое время он будет нуждаться в твоей защите, в отличие от все того же Махито. Но и такой как Махито тебе тоже необходим. Защитник. Возможный отец твоих детей.
Взгляд Кэндзяку чуть тяжелеет, и Чосо понимает — тот не будет повторять свой приказ-приглашение дважды. Кен может казаться мягким, ему нравится дурить окружающих, но на самом деле он требует безоговорочного и беспрекословного подчинения. Вот уж кто действительно может вытереть Махито все полы и пересчитать ему все кости, если почувствует неуважение или пренебрежения своими желаниями.
Чосо быстро стягивает с себя вещи, с отвращением отбрасывает белье с уже засохшей на ткани смазкой в корзину для грязных вещей, а потом забирается в воду к Кену… и замирает, опустившись на колени рядом, растерянно разглядывая Дзюнпея.
— Положи его так, чтобы голова оказалась у тебя на плече, а одна твоя рука поддерживала его под спину. Вот так, — Кен переложил мальчишку в чужие руки. Не тяжёлая, дышащая ноша с неровно бьющимся сердцем. Словно в руках у Чосо какое-то маленькое и безумно хрупкое животное.
— Я… ты никогда не отвечал… но всё равно я не могу не спросить… ты сам — полукровка? — у Кэндзяку такой сильный феромон, что понять совершенно нереально. А любые попытки Махито отравить Кена заканчивались тем, что тот смеялся и сам затрахивал его до того состояния, в котором можно лишь умолять прекратить. Только другой по-настоящему сильный упырь мог бы заставить Кэндзяку течь… если тот, конечно, полукровка. Но чем дольше Чосо его знал, тем сильнее уверялся в этом факте.
Такой сдержанный, такой рациональный… такой внимательный. Идеальное сочетание жестокости и нежности, завораживающее, подкупающее, подсаживающее на себя, как на иглу.
— Все может быть, малыш, — вот и сейчас Кен не даёт никакого ответа, только усмехается от уха до уха, явно потешаясь над очередной попыткой разузнать больше о его статусе. — Полукровка — это наполовину маг, наполовину вампир. Как по мне, такая комбинация куда сильнее, чем бытие просто вампира. Да, имеются недостатки, слишком много человеческих чувств, но это поро́к, проходящий с возрастом. Чем дольше ты живёшь, тем сильнее разочаровываешься в двуличной человеческой морали, а также в её носителях — людях. Чистокровный же — это сильный воин, с изначально урезанной до минимума человечностью, который хоро́ш в защите территории или клана, но чаще всего совершенно ужасен в политике. Именно поэтому в идеале гнездом должна управлять пара «чистокровный-полукровка». Именно поэтому я дал тебе Махито. А теперь наступает твоя пора учиться ставить его на место. Сегодня ведь ты смог? Смог.
Наверное, это был способ Кена сказать, что своеобразное «детство» Чосо закончилось. Десять лет его оберегали, учили пользоваться своими способностями, рассказывали об устройстве мира, сладко трахали и защищали от любых проблем извне. Теперь же Кэндзяку сам начал вводить в жизнь любимого птенца стрессовые факторы, начиная с того самого Махито.
— Я понял, пап, — Чосо слабо улыбнулся, понимая, что тема явно закрыта, вряд ли Кэндзяку захочет ещё развивать её сегодня.
— Вот и хорошо, — Кен сладко улыбнулся. — Ложись и устрой мальчика на себе — мне нужно, чтобы ты придержал эти чудесные ножки раздвинутыми.
Мужчина потянулся к разноцветной батарее из разных пузырьков на бортике ванной. Шампуни, гели для душа, маски для волос, скрабы — кто сказал, что упырям чуждо желание ухаживать за собой? И здесь же стояла баночка со смазкой, обычно используемая для задницы Махито, раз уж тот не являлся «девочкой».
«Сучкой» как сам Махи называл того же Чосо.
Но сначала Кен чуть уменьшил уровень воды, чтобы она едва-едва касалась тела Дзюнпея, которого Чосо положил поверх себя — затылком на своё плечо, бёдрами на бёдра. Чосо чуть согнул чужие ноги, приподнял их, удерживая под коленками. Его ладони почти полностью обхватывали Йосино, настолько тот измождён болезнью. Жизнь в нём билась из последних сил, в отчаянном желании увидеть ещё один новый день. Вряд ли Чосо мог объяснить это кому-то ещё, то была его собственная способность — чувствовать кровь и управлять ею.
Кровь Дзюнпея не пела в жилах, она тихо плескалась, как затихающая волна. Когда наступит полная тишина, обращать станет уже некого.
Несмотря на то, что Дзюн сейчас находился в отключке, отец всё равно какое-то время грел в руках выдавленную из баночки смазку, явно настроенный соблюдать все возможные предосторожности с этим измученным мальчишкой.
Йосино вздрагивает, когда обильно испачканные в густой силиконовой смазке пальцы прикасаются к нему сзади, начиная массировать туго сжатую дырочку. Неприятно? Или наоборот?
Чосо прислушивается. Да, судя по тому как кровь устремляется к низу чужого живота, мальчик ощущает сквозь сон что-то приятное. Видимо, сказывается запах феромонов Кэндзяку, окружающий их плотным и густым облаком.
— Чувствительный малыш, — тихо воркует Кен, проталкивая средний палец внутрь. — Безумно тугой, — золотистые глаза родителя чуть темнеют, однако он всё равно не торопится, размеренно и плавно толкаясь вперед-назад, обильно смазывая стенки. Чосо невольно вспоминает слова Махито о том, насколько хрупка слизистая человека в таком состоянии, но на пальцах Кена нет ничего кроме сказки, когда он выскальзывает наружу. Никакой крови, значит они достаточно аккуратны.
Ритм сердца Дзюнпея постепенно ускоряется, в какой-то момент он растерянно и сонно распахивает глаза… и тут же охает, чувствуя внутри себя гладкое плавное прикосновение. Судя по мягким горячим всплескам удовольствия, Кен нашёл нужную точку и на каждом движении намеренно поглаживает простату, посылая по чужому телу волны удовольствия.
— Что…? — Дзюн вздрагивает, медленно осознавая происходящее. Щеки нагреваются в смущении, колени вздрагивают, но руки Чосо держат достаточно надёжно, не позволяя свести ноги вместе.
— Тише, — Чосо пытается подражать интонациям Кэндзяку, сам вспоминает, как отец много раз успокаивал его. — Все хорошо.
У него нет ещё одной пары рук, поэтому Чосо просто прикасается губами к чужому виску. Мальчишка замирает от этой неловкой нежности. Сейчас прикасаться к нему проще, на нём метки всего гнезда, а не только одного Махито, хотя запах этой бляди, конечно же, превалирует.
Пацан шумно сглатывает, не знает куда девать руки и куда деваться самому от внимательного взгляда Кэндзяку.
— Больно? — ласково уточняет родитель.
— Н… нет, — Дзюнпею нет смысла врать.
— Хорошо. Я добавлю ещё один палец. Постарайся не сжиматься.
Легче сказать, чем сделать. Дзюн точно готовится к неприятным ощущениям при вторжении, но и Кен знает, что делает. Он с силой нажимает внутри Дзюнпея на то сладкое местечко, что заставляет его тело реагировать всплесками удовольствия, стимулирует его плавными и чуть более резкими прикосновения, вырывая у пацана стон… а потом втискивает у него уже два пальца, пока Йосино тихо всхлипывает, обхватывая себя руками.
— Вот так, — Кен удовлетворённо прикрывает глаза, разводит пальцы, тянет края дырочки, смазывает их сильнее.
— Зачем? — только и спрашивает Дзюн, бессильно расслабляясь поверх тела Чосо. Вспышка эндорфинов растворяется в крови, быстро-быстро прогорает, оставляя лишь сладкую усталость и желание получить ещё немного.
— Чем больше в тебе будет соков из наших тел, тем более плавно пройдёт изменение, — мягко поясняет родитель. — Будь ты здоров, тебя ждала бы увлекательная ночь со всеми мужчинами в гнезде. Чтобы семя было всюду — заполняло твои кишки и желудок до отказа.
Такой ласковый тон, такие откровенные и грязные слова — вот он, настоящий Кэндзяку. Существо, трахавшее Чосо несколько суток подряд, пока, как отец и сказал, его кишки и желудок не оказались полны чужой спермы под завязку.
Дзюн замирает от таких слов, от медленного и мучительного осознания сказанного.
Все мужчины гнезда… кажется, любовь Махито к прикосновениям показалась бы сущими цветочками по сравнению с тем, о чём говорит этот упырь.
Впрочем, Дзюнпею уже много — он обнажён перед двумя удерживающими его мужчинами. Голые… они втроём все голые. Пальцы Кэндзяку у него в заднице, а член Чосо прижимается сзади.
Остро захотелось упасть в обморок, но именно сейчас тело отказывалось проявлять такую милость. Все, что Дзюн смог, — закрыть лицо руками, пряча полыхающие щеки и напуганный взгляд.
— Тебе не будет больно, — человеческая часть Чосо проснулась от этого жалкого, практически детского жеста. — Нас всего двое, и ты уже знаешь, что мы не причиним тебе вреда.
Это требовало почти физического усилия, но Чосо подался вперёд и прикоснулся губами к нежной бледной ушной раковине Дзюнпея.
Мальчишка все ещё отчасти воспринимался как конкурент.
Неправильно. Это неправильно.
Чосо глубоко вдохнул… а потом осознанно выпустил свой запах, свои феромоны. Обычно он делал все с точностью наоборот — зажимался, прятал их, чтобы случайно не соблазнить кого-то, и раскрывался лишь во время секса с отцом или с Махито… иногда, очень редко, выпускал чуть-чуть запаха, когда соприкасался с Дзёго. Старый упырь был ворчливым, ненавидел людей, но к своим старался относиться внимательно и часто выказывал расположение Чосо. Даже не как наследнику, просто как молодому и привлекательному члену гнезда. Иногда эти знаки внимания несли сексуальный подтекст, иногда нет. Чосо чувствовал себя неуверенно, по-человечески зажимался. Часть его хотела попытаться подобраться ближе и узнать каковы чужие прикосновения, часть твердила, что это так неправильно, — иметь двух сексуальных партнёров и при этом хотеть ещё.
Слишком человечен — прозвучало издевательски в голове голосом Махито.
Но сейчас нельзя было позволять себе быть человеком. Сейчас он должен быть наследником… и должен помочь Дзюнпею расслабиться. Новый член гнезда. Новый член семьи. Что-то внутри Чосо радостно вспыхнуло от этой мысли. Не только инстинкты упыря, но и нечто трепещуще человечное, жаждущее не быть одиноким, желающее иметь большую семью.
— Умница, Чосо, — Кэндзяку мягко улыбается, когда облако феромона сгущается и захватывает их с Дзюнпеем, окутывает тёплым одеялом, прижимает друг к другу.
Дзюн глубоко вдыхает… и плывёт. Отступает болезненность и стыд, что-то в голове плавится, течёт, сползает вдоль позвоночника, собираясь тёплым и мягким где-то меж ягодиц.
— Совсем не страшно, правда? — даже запах Махито отступает под этой волной. Теперь Дзюнпей пахнет самим Чосо и это… нечто непередаваемое, похожее на нежнейшую первую влюблённость. Чосо может чувствовать, как у Йосино сладко и надрывно ноет сердце, умоляя о любви. Чосо может дать ему эту любовь. — Посмотри на меня, — упырь шепчет в чужую щеку, ведь Дзюн сам не понял, как убрал руки от лица.
Легчайший поворот головы, и их губы встречаются. Обветренные, искусанные, покрытые корками губы Дзюнпея и сухие мягкие губы Чосо. Чудовище не углубляет поцелуй, чтобы не отравить пока ещё человека своим ядом. Йосино и так получил огромную порцию сегодня. Нет, он просто ласкает его, трётся кончиком носа о чужой острый нос, улыбается, мажет губами по губам, по щекам, по скулам.
Кен дожидается пока мышцы Дзюнпея вокруг его пальцев расслабятся и снова начинает мягко поглаживать пацана изнутри, растрахивая узкую дырочку, растягивая её, обильно добавляя смазку — ещё и ещё, и ещё. А потом и третий палец. Дзюн вздрагивает, ощущая давление, но феромон превращает дискомфорт во что-то желанное. Это не так страшно, как с Махито, всегда делающего всё жёстко, на грани с болью. Дзюнпей просто отдаётся чужим рукам и губам, позволяя мыслям уйти, исчезнуть, раствориться в теплом мареве.
Вторая рука Кэндзяку ложится на тощий впалый живот, поглаживает его, плавно спускаясь ниже. У Дзюна по-прежнему нет эрекции, как и днём, когда над его телом издевался Махито, но касания Кена гораздо осторожней, ласковей. Кажется, его не волнует стои́т у мальчишки или нет, он просто мягко поглаживает, заставляя чужое тело сильнее нагреваться, получать больше удовольствия, особенно когда мужчина сжимает мягкую плоть члена. Дзюнпей вздрагивает, выдыхает Чосо в рот, порывается снова свести ноги, но на сей раз больше от удовольствия. В голове лишь вязкий жар и жалкое «ещё-ещё-ещё». Если бы Махито поступал точно так же, если бы был мягче и вкрадчивей — Йосино уже давным-давно раздвинул бы перед ним ноги, как шлюшка, желающая заглушить свои страхи, боль и одиночество этими вязкими сладкими прикосновениями.
— Ещё чуть-чуть… — Кен разводит пальцы в стороны внутри тела Дзюнпея, поднося к его входу горлышко бутылки и выдавливая часть смазки сразу внутрь… а потом, отставив в сторону, всовывает четвёртый палец.
Много. Очень много для узкого девственного и такого болезненного тела. Дзюн ощущает короткое режущее чувство, быстро растворяющееся в удовольствии — всё-таки не обошлось без разрывов, хотя Кэндзяку был максимально осторожен. Под пальцами мужчины выступает крохотная капелька крови, тут же оказавшаяся размазанной и смазанной, чтобы оценить глубину и величину трещинки разрыва.
Не сильный, но, что у Кена, что у Чосо, совсем не маленькие члены. Значит разрывов прибавится.
Кэндзяку задумчиво покачивает головой… и улыбается, когда к нему в голову приходит какая-то идея. Он осторожно вынимает пальцы из мальчишки, выключает воду, споласкивает руки.
— Нам пора в постель, — мурлыкающе проговаривает мужчина. Его глаза сейчас почти чёрные, а феромон сгустился так, что Чосо может кожей ощущать чужое нетерпение, желание начать, желание обладать и присвоить.
Это все не просто так. Чосо уже ощущал такое прежде от отца, и это не сексуальный голод, а нечто гораздо более глубокое. В нём и в самом шевелится… нечто.
Кен поднимает на Чосо взгляд, они словно тонут друг в друге без слов.
— Чувствуешь? — нежно и хищно шепчет родитель. — Желание сделать его своим? Не просто сожрать, а прорасти в него насквозь, стать частями единого целого.
Каждое слово оказывается выжжено и вытравлено внутри, давая Чосо лучше понять то, что в нём зарождается. С Махито такого не было… но и Чосо тогда был младше. Сейчас его кровь гуще, инстинкты сильнее, ещё через несколько лет он и сам может попробовать кого-то обратить. И эта кровь медленно закипает в жилах, будто желая прожечь вены и артерии насквозь, вытекая наружу, устремляясь в чужое тело, заполняя его, пробиваясь в нём семенами новой жизни.
По лицу покатилось что-то горячее, в воздухе остро и сладко пахнет медью. Дзюнпей, приоткрывший глаза, охнул, протягивая подрагивающую руку к чужому лицу. На кончиках его пальцах остаются тяжёлые, почти чёрные капли крови, вытекающие из стигмата на носу у Чосо.
— Оближи, — голос Кэндзяку такой ласковый… и такой жёсткий. Йосино вздрагивает, но под немигающим взглядом Кена послушно облизывает пальцы от крови.
Чосо кажется, в этот момент их сердца соединяются невидимой тонкой, словно паутина, нитью и в унисон ударяются о ребра. Дзюн застывает, сжимается, приоткрывает рот, судорожно пытаясь вдохнуть больше воздуха. Но Кен не даёт ему прийти в себя, вплетает пальцы в короткие волосы мальчишки и вздёргивает его голову обратно.
— Облизывай. До последней капли, — он тычет Дзюнпея лицом в Чосо, будто неразумного котёнка. Не больно… пока что. Пацан мелко дрожит, послушно подаваясь вперёд.
Это не просто медная, вяжущая на языке жидкость. Кровь упыря густая, тягучая, чуть сладковатая, как карамель и обжигающая слизистую жаром. Дзюнпею достаточно пары быстрых глотков, чтобы все его тело загорелось. Чосо же готов тихо скулить от того, как он начинает ощущать мальчишку в своих руках. Объёмный, пульсирующий рваными мыслями и желаниями, но в то же время невыразимо хрупкий и звенящий от пустоты, которую требовалось наполнить… и пары ручейков крови, стёкших по лицу Чосо для этого недостаточно.
Когда Дзюну наконец позволяют оторваться от чужого лица, они с Чосо оба загнанно дышат и прижимаются друг к другу так, словно могут умереть если разорвут объятия.
— Ещё, — у Дзюнпея пересыхает во рту, а от того, что тело начинает остывать становится мучительно больно. — Ещё, пожалуйста, — он не может сдержать слез.
— Вот почему люди, получающие нашу кровь в малых количествах становятся наркоманами, — Кен тихо смеётся, буквально выдирая Дзюна из рук Чосо. — Восхитительное чувство, правда? Жизнь у тебя на кончиках пальцев, такая яркая и красивая, какой люди никогда её не узнают, — губы мужчины прижимаются к виску Дзюнпея, но смотрит он на сына, заставляя того прийти в себя и начать выбираться из ванной.
— Ты всех нас… вот так чувствовал? — Чосо самого мелко колотит, пока он спешно вытирается заранее подготовленными полотенцами. Ему хочется забрать Дзюна обратно, хочется влить в него ещё и ещё, усиливая их связь.
— И чувствую до сих пор, — Кен кивает, не отрываясь от своей лёгкой, но драгоценной ноши. — Каждый раз, когда позволяю вам, — тебе и Махито, — меня кусать.
— Почему… почему я не чувствую к Махито ничего… подобного? — ведь тот часто берет у Чосо кровь. Иногда тот отдаёт её добровольно, иногда Махито идёт на насилие. А сегодня и сам Чосо пил из Махи, но не ощутил ничего кроме тёмного удовлетворения и насыщения.
— Потому что вы дети из одного помёта. Оба — мои, и, пока вы малы связь, со мной будет перекрывать связь меж вами, — Кэндзяку и сам выбирается из ванной, позволяя сыну накинуть на его плечи сухую ткань полотенца. — Просто будь осторожнее, если решишь давать кровь человеку. Думай о том, хочешь ли ты связать с ним своё будущее, хочешь ли ты привести его в гнездо и оставить там. Или же оставить его голодным и нуждающимся, познавшим рай, но потерявшим его. Правда, это похоже не рай, Дзюн?
Кэндзяку зарывается носом в чужие волосы, пахнущие медикаментами и хосписом. Дзюнпей до сих пор цепляется за мужчину, тычется носом как течное животное. Сейчас, облизывая лицо Чосо он получил куда больше тех пары капель, что Кен влил в него перед дорогой, и это уже запустило процесс. Будь он здоров, то оклемался бы, выбрался из этого состояния через пару дней, даже если бы и жалел об утраченном до конца жизни. Но для умирающего мальчишки такого развития сценария просто не существовало.
— Если сейчас предложить тебе нашей крови, то ты будешь пить, пить и пить её, пока не окажешься по́лон достаточно для обращения. Чосо ещё молод, ему не хватит всей жидкости в теле, чтобы завершить превращение. Будь вы только вдвоём, и ты бы убил его, а потом рыскал по городу в поисках новой дозы пока не превратился бы в настоящее безмозглое чудовище, замершее посредине процесса.
Сейчас Кен рассказывал тихо слушающему его Дзюнпею, обтирая мальчишку от воды, но Чосо всё равно слушал, хоть и знал эти основы. Ему отец тоже рассказывал и не по одному разу.
Прерывать процесс обращения в середине нельзя — на выходе получится злобный, охочий до крови и мяса гуль, уже не способный стать вампиром и не имеющий возможности вернуться к человеческому существованию. За такими гонялись в своём желании прибить не только охотники, но и упыри.
Дзюн молчит, слушает, подрагивает от голода и жажды, но все же держит себя в руках, вслушиваясь в голос Кэндзяку. Ему явно хочется ещё, но он слишком робок, чтобы умолять, и слишком человек, чтобы взять силой, как берет тот же Махито. Вряд ли он много запомнит сегодня, но Кен будет повторять, и повторять, и повторять, пока его слова не станут основой будущего для мальчишки.
Полотенце ползёт с плеч Кэндзяку, хвост волос снова рассыпается волной, и чёрная шёлковая масса стекает до самой поясницы. Чосо помнит, какого взять эти волосы в горсть, зарыться в них носом, вдыхая знакомый запах, заворачиваясь в него и ощущая себя защищённым. Наверное, Дзюн чувствует что-то похожее, уже безо всякого страха вжимаясь в своего будущего родителя. И тихо хнычет, когда его возвращают в руки самого Чосо.
Кен идёт первым, не думая об одежде, которая не понадобится им до утра, открывая двери, ведущие в его собственную спальню. Комната Чосо и Махи по соседству, Махито, наверное, до сих пор не проснулся, раз не пришёл жаловаться, злиться и шипеть.
Когда ему велели, Чосо набрал воду в ванной и расстелил чужую постель, набросал одеял, в которые можно было бы спрятать мёрзнущего мальчишку, как в гнездо из мягкой ткани. Пока Чосо устраивает Дзюна, Кен достаёт из небольшого алтаря в углу комнаты длинный узкий нож. На алтаре нет фотографий, но почти всегда курятся благовония и стоят подношения умершим. Кэндзяку не рассказывает, для кого оставляет их, как не рассказывает многого и многого из своего прошлого. Но раз алтарь существует, то значит есть и потери, о которых Кен помнит. Горюет ли? Может ли горевать древнее существо, убивающее людей для собственного пропитания и спокойно относящееся к тому, как его ребёнок в лице Махито развлекается со своими жертвами? До Дзюнпея ведь было не менее дюжины других, иссушенных и затраханных до смерти.
— Все просто — ни заклинаний, ни лишних слов. Но дороги назад не будет.
Отец — всегда первый. Чосо отодвигается к изголовью, кладёт ладонь на сердце Дзюна, позволяет мальчишке прижаться к своему плечу, потому что когда на постель забирается Кэндзяку, то это способно напугать даже его детей. Непроглядно-черные глаза, неестественная пластика движений, кости и мышцы, ходящие под кожей так, как не снилось ни одному человеческому существу.
Дзюнпей замирает, задерживает дыхание. Так красиво и так жутко, как во сне. Мужчина раздвигает ему ноги, ласково поглаживает по тощим бёдрам. У него стои́т, и это тоже пугает мальчишку, Йосино не может представить, чтобы т а к о е поместилось в него.
— Я дойду вот до сюда, — Кэндзяку будто читает его мысли, притрагиваясь кончиками пальцев к животу Дзюнпея, чуть надавливая на снова остывающую кожу где-то чуть-чуть ниже выемки пупка. — Не бойся — тебе будет хорошо.
Когда Кен берет нож, Чосо вздрагивает — мужчина приставляет лезвие к основанию своего члена… и ведёт вниз, до самой головки. Это должно быть так больно, что хочется судорожно сжать собственные колени, светло-смуглая плоть окрашивается кровью, нехотя стекающей вниз и по бокам… но для Чосо внезапно доходит смысл чужих действий. Их кровь может залечивать человеческие раны, а не только быть наркотиком. В первый раз это хрупкое болезненное тело вряд ли сможет принять кого-либо без травм… но они тут же заживут.
Кэндзяку облизывает лезвие ножа от своей собственной крови и отбрасывает его вбок, подхватывая Дзюна под колени. Мальчишка быстро и поверхностно дышит, смотрит за кровавым действом, боясь моргнуть, и только, когда головка чужого члена прижимается к разработанному входу в его тело, судорожно пытается отстраниться… но Кену уже плевать. Дороги назад не будет — его предупредили.
Он толкается вперёд, заставляя Дзюна всхлипнуть, зажаться. Боль всё портит, из глаз мальчишки стекают слезы, он тычется лицом Чосо в плечо, сердце сбивается с ритма. Но кровь смешивается со смазкой внутри, попадает на слизистую, на разрывы, мгновенно впитываясь и проникая в кровоток, заставляя повреждённую плоть восстанавливаться… и боль переплавляется в жар, отступая назад.
Тонкое тело Дзюнпея расслабляется у Чосо в руках, а тот улыбается и наклоняется, чтобы слизать соль чужих слез.
— Теперь хорошо? — Кен вталкивается глубже, тоже наклоняется к мальчишке, сгибая его практически пополам.
— Х… хорошо, — жар распространяется, течёт по кишкам, упирается куда-то во внутренние органы. Дзюн приоткрывает рот, забывает, как дышать, задыхается, боясь упустить хоть каплю странного удовольствия. Весь вечер и все начало ночи его бросает то в жар, то в холод, но сейчас тепло лишь нарастает и что-то/кто-то внутри шепчет, что отныне это самое тепло будет лишь прибывать.
[у этого кого-то тихий вкрадчивый голос Кэндзяку]
Сам же мужчина молча улыбается… и делает первый толчок. Осторожно, подбирая угол, чуть выходит и снова скользит обратно, заставляя часть смазки вытекать наружу из-за давления. Она розовая от крови, стекает меж ягодиц Йосино, пачкает белые простыни и пододеяльник, оставляя яркие нежные мазки. Но на самом члене Кена уже нет нанесённой раны, только красная, быстро светлеющая полоса на месте недавнего разреза.
Дзюнпей тихо скулит, вскрикивает, когда головка чужого члена проходится по самому чувствительному местечку, вцепляется в руку Чосо у себя на груди — ему нужно хоть за что-то держаться. Жар мягко ударяется о внутренние органы, в паху все стягивает, и к щекам Йосино приливает судорожное колкое тепло, ему кажется, что он вот-вот описается… по крайней мере, это на то похоже. Но сказать о таком вслух слишком мучительно.
[толчок]
[вспышка]
[давление]
[толчок]
[вскрик]
Тело выгибает сладкой судорогой, у Чосо на коже остаются красные пятнышки там, где в кожу вцепляются чужие пальцы. Из вялого члена Дзюна сочится сперма — он кончил даже без эрекции и теперь тихо скулит, переживая ни на что не похожие спазмы. Ему хочется, чтобы они продолжались, и они продолжаются, ведь Кэндзяку снова двигается, снова задевает что-то внутри, закатывая глаза от удовольствия. И так до ужаса узкий, Дзюн стискивает его так сильно… мужчине требуется ещё всего несколько толчков, несколько погружений в глубину пульсирующего человеческого тела, чтобы кончить.
— Черт… — он замирает, дышит чуть быстрее чем обычно, Чосо даже без прикосновения может почувствовать учащённый сердечный ритм родителя, то, как быстро бежит по чужим венам и артериям кровь. — Чосо… пробку.
Отрываться от всего происходящего почти больно, да и вытащить свою руку из пальцев Дзюна очень сложно. Мальчишка сжимается, лишённый возможности цепляться за Чосо, хнычет, подгоняет этими жалобными звуками быстрее рыться в ящике комода рядом с постелью, где всегда хватает игрушек. Чосо выбирает для Дзюнпея длинную и широкую пробку, почти равную по толщине члену Кена, но вполовину короче. Такую сложно вытолкнуть из тела самостоятельно.
— Да, хорошо, — Кэндзяку вытаскивает из пацана свой член, но тут же вталкивает внутрь игрушку, не позволяя своей сперме выливаться, и наконец отпускает Дзюна, давая мальчишке свернуться клубком на боку, в позе эмбриона, пережидая свой первый оргазм.
Скользнув Дзюнпею за спину, Кэндзяку обнимает его утыкается носом в макушку. Тело мужчины намного больше тела мальчишки, оно будто оборачивает Йосино собой, как перчатка, давая дополнительное тепло. Даже чужие волосы кажутся живыми прядями тьмы, соприкасаясь с бледной тонкой кожей, и ползут по ней, обвиваются вокруг узких предплечий. Чосо замирает, глядя на родителя с его новой драгоценностью в руках… и вспоминает сам себя. Как тихо, как спокойно, как тепло и хорошо в этих руках. Целый мир, заключённый в одном живом существе, — только для тебя одного. И даже думать не хочется, что есть другие родители, — настоящие чудовища, обращающие не с любовью, а с унизительным холодом и жестокостью, не ласкающие, а насилующие твоё тело до тех пор, пока оно не изменится им под стать.
Такое тоже случалось, и куда чаще, чем могло показаться.
— Все в порядке, малыш? — рука Чосо убирает волосы с лица Йосино. Ресницы и уголки глаз влажные, но в остальном кажется, что мальчишка вот-вот уснёт. Ловит руку Чосо, прижимает к себе, согретый от тепла их тел.
— В порядке, — даже голос сонный, ответ звучит эхом к вопросу.
— Тебе нельзя сейчас спать, — Чосо не отнимает руки, сжимает пальцы Дзюнпея в ответ. Он помнит, что было с ним самим, что было с Махито и что сейчас случится с Дзюном.
— Чуть-чуть… — пытается попросить мальчишка, но его уже переворачивают на спину. Кен дал пацану время отойти от оргазма, но на этом все. У мужчины снова в руках знакомый нож.
— Приоткрой рот, — нежно просит родитель. Дзюнпей должен испугаться, просто обязан… но нет никаких сил. Мальчишка послушно размыкает губы и широко открытыми глазами смотрит за тем, как Кэндзяку облизывает лезвие, распарывая свой язык бритвенно-острой гранью, но не давая и капле крови упасть мимо. Когда он прижимается губами к губам Йосино, вся эта горячая, густая кровь стекает ему в рот, просачивается в горло.
Сладкая, как сироп, медная, обволакивающая. Дзюн чуть не давится, поспешно делает первый глоток… сознание просто отключается. С хныканьем мальчишка вцепляется в отцовские плечи, тянет его на себя руками, втягивает в свой рот его язык, стремясь собрать все до последней капли — и кровь, и слюну, смешанную с токсином. Это не поцелуй, это акт отчаяния, это попытка сожрать мужчину. Вот только через какое-то время рана на языке закрывается — Чосо может это понять по тому как жалобно поскуливает пацан, подаваясь вперёд и пытаясь вылизать чужой рот дочиста.
Здесь и сейчас от Йосино Дзюнпея остаётся лишь тело. Все остальное — голые чудовищные инстинкты. Голод и похоть, похоть и голод.
— Очень хорошо, — Кен смеётся, прижимая брыкающегося мальчишку к постели, обдаёт его феромонами. — Чосо, — стоит лишь позвать, и сын тут же оказывается рядом, гладит мягкие шёлковые волосы пацана, скользит по точёному худенькому личику… всовывает пальцы меж белых мелких зубов.
— Открой рот, — от отцовских феромонов даже самому Чосо становится плохо… или наоборот — слишком хорошо. В этот самый момент он вполне может понять Махито, постоянно зажимающего его самого по углам. Голод поднимается изнутри, почти первобытный, захватывающий с головой. Между Дзюнпеем и Чосо нет связи, как между Дзюном и Махито, нет той влюблённости со стороны пацана, нет жажды обладания со стороны вампира, только тонкая ниточка, что протянулась, когда человек попробовал кровь Чосо…
… однако отец своим запахом заставляет эту нить натянуться и зазвенеть.
Дзюнпей дико смотрит на Чосо, делает, как ему велели. Впрочем, Чосо на всякий случай не убирает пальцы. Свободной рукой он помогает мальчишке повернуть голову в бок, подаётся бёдрами вперёд, толкается членом в тёплый узкий рот. На язык Йосино попадают капли предэякулята, он и сам понимает теперь, что от него хотят, — не разумом, а всё теми же инстинктами.
Да, Чосо помнит… после первой дозы крови и слюны отца он сам превратился в охочую шлюшку, в течную сучку, которая была бы рада любому члену, присунутому в любую из дырок.
Вытянув пальцы из чужого рта, Чосо сам облизывает их, не мигая глядя на то, как Дзюн неумело, но жадно лижет его плоть, как вбирает в рот головку, как тянет предэякулят, высасывает его, словно это желанное лакомство. Даже то, что иногда мальчишка задевает плоть краешком ещё пока не острых зубов лишь добавляет градусов происходящему. Чосо обхватывает чужой затылок — тот полностью помещается в его ладонь, помогает Дзюнпею держать голову и заодно притягивает его ближе, почти запихивается в горло.
— Черт… — хочется толкнуться так глубоко, чтобы пацан задохнулся, хочется отыметь его на всю длину, вбиваясь в этот рот чуть ли не с яйцами. Вся выдержка, вся человечность Чосо в этот момент просто испаряются. А тут Дзюн ещё и начинает постанывать, пуская мелкую нежную вибрацию по всей длине чужого органа, потому что Кен сжимает в кулаке и мнёт его собственную плоть, словно мягкую нежную игрушку, а потом наклоняется ниже и проводит по ней длинным языком. Дзюнпей всхлипывает, отрывается от своего занятия, потерявшись в ощущениях, заставляя Чосо низко зарычать и с силой сжать чужие волосы, прижать голову пацана к своему паху.
[вскрик]
[всхлип]
Чосо кончает Дзюнпею в рот, не позволяя отстраниться, так, что у того сперма идёт носом, заставляя глотать, чтобы не задохнуться. Когда его отпускают, мальчишка падает на смятые одеяла и тяжело дышит, пытаясь прийти в себя… но в это время нож берет уже сам Чосо.
Лезвие обжигает, когда он вбирает его в рот, но на сей раз Чосо справляется сам — в прошлый раз, с Махито, ему помогал отец.
Семя смешивается с кровью, когда он приникает к сухим узким губам, кормит их маленького птенца, жадно собирающего каждую каплю. Такой голодный… Чосо кажется, что он ощущает этот голод всей поверхностью кожи, кажется, что Дзюн готов откусить ему язык, лишь бы крови было больше. Вот только ритуал отработан и выверен — птенцу не просто так не позволяют пить из жилы. Малые дозы крови чередуются с семенем, которым его накачивают, создавая плавный и безболезненный процесс, мягко обрабатывая чужое тело. Дзюн уже выглядит гораздо лучше — кожа на его лице приобретает более здоровый оттенок, исчезают тени вокруг глаз и под скулами.
Когда Чосо отрывается от мальчишки, напоследок облизывая нежные и мягкие губы, с которых сошли сухие корочки, Кэндзяку уже тянет чужие бедра на себя, переворачивая Дзюнпея на живот, заставляя прогнуться в спине и встать на колени.
— Хочешь, чтобы тебе ещё раз вставили? А может быть, и не раз, — мужчина надавливает на основание игрушки внутри чужого тела, заставляя птенца тихо пищать. Он двигает пробку по кругу, оглаживая кишку, задевая мимоходом чувствительную точку, вынуждая Дзюна стискивать в маленьких кулаках ткань одеял. У Чосо темнеет в глазах от того, как все это выглядит. Одновременно хочется самому быть на месте мальчишки… и быть на месте родителя, поддразнивая, играя с неискушённым телом, вытягивая из него эти нежные звуки, эти жалобные мольбы. — Так ты хочешь?
— … хочу, — Дзюн всхлипывает.
— Скажи — «вставь мне», — основанием ладони Кэндзяку так надавливает на пробку, что Дзюнпей кошкой выгибается в спине.
— … вставь… мне, — лицо Дзюнпея вспыхивает, возможно, какая-то его часть понимает, насколько неправильно и по́шло проговаривать такое вслух, но его тело сейчас изнывает от желания и для настоящего смущения совершенно нет места.
— Умница, — продолжать издеваться нет никакого смысла, сейчас они здесь не для этого. Кен вытаскивает пробку, тянет бедра Дзюна на себя и входит в него снова. Это выглядит так легко — член отца погружается в растраханное и воспалившееся по краю колечко мышц. Чосо видит, как растягивается нежная кожа входа, жадно обхватывая чужую плоть, как Кен присовывает мальчишке на всю длину. У него самого [у Чосо] от этого зрелища течёт между ног, так хочется того же самого, но приходится довольствоваться собственными пальцами, пропихивая руку между ног, всовывая их во влажную скользкую дырку.
[мало]
[слишком мало]
Чосо клокочет, снова ловит Дзюнпея за затылок, опять насилуя его рот, в этот раз вталкиваясь на всю длину, прекрасно зная, что количество выпитого токсина должно нейтрализовать любое подобие рвотного рефлекса. Мальчишка даже сосать сейчас не может. Все, на что он способен, — податливо раскрывать челюсти, позволяя Чосо самому загонять себя в узкую гортань, чувствуя головкой ребристую заднюю поверхность глотки.
— Сглатывай, — сдавленно просит Чосо у пацана, и тот послушно делает как велят, судорожно глотает и глотает, заставляя горло сжиматься, пока Кэндзяку плавно трахает его сзади. — Хороший малыш, — голос срывается на тихое ласковое шипение, у Чосо по лицу снова стекают капельки крови из стигмата. — Еще… — он вплетает в отцовский феромон свой собственный запах, в комнате почти нечем дышать, воздух густой, пропитанный ароматом секса и опасным ядом, затуманивающим разум. Эта концентрированная смесь расползается во все стороны, практически как живая, ищет вслепую, ищет на ощупь новую жертву… и находит.
У Махито распущены и спутаны волосы, он совершенно голый, похож на сомнамбулу, прокрадываясь в отцовскую комнату на запах.
Прежде чем уложить придурка спать, Чосо отмыл того от грима, и теперь собственные стигматы Махито не скрыты ровным счётом ничем — они выглядят как широкие шрамы, схваченные толстыми грубыми стежками то тут, то там. Жуткие, расположенные по всему телу, превращающие Махито в чудовище Франкенштейна. Как отсутствующий глаз Дзёго, как не заживающий рубец поперёк лица Чосо.
Возможно, у Кена тоже есть стигмата, но он слишком хорошо её скрывает. И у Дзюнпея тоже появится своя собственная — как знак того, что он проклят. Они все прокляты.
— Какого… — разноцветные глаза Махито сначала широко открываются, а потом сощуриваются от злости. Из горла вырывается низкое звериное клокотание от вида отобранной и распластанной по постели любимой игрушки. Дзюнпей же даже не замечает вошедшего — сложно заметить хоть что-то, когда тебя ебут сразу с двух сторон и это не говоря о количестве токсина, пополам с кровью и спермой внутри него.
Мальчишка цепляется за бедра Чосо, утыкаясь носом в короткие тёмные паховые волосы, жалобно поскуливает на каждом движении, из уголков губ течёт слюна, а из глаз невольные слезы. Каждый толчок Кена только сильнее насаживает Дзюнпея глоткой на Чосо.
Как родитель и обещал, головку его члена можно заметить по выпуклости внизу живота Дзюна, в моменты, когда мужчина входит в него на полную длину.
— Он мой, — Махито шипит, делая шаг вперёд, погружаясь глубже в чужой феромон, как входя в воду… и проваливаясь вниз, оказываясь с головой утопленным в густом аромате отца.
— Поздно, Махи, — мужчина поворачивает голову в его сторону, стискивая ладонями тощую задницу перед собой, до боли раздвигая ягодицы пацана, вырывая из него тихий вскрик, приглушённый чужой плотью во рту. Шипение становится громче… феромоны петлёй захлёстываются на шее, медленно сдавливая гортань, и Махито хватается за горло, будто пытаясь оторвать от него что-то невидимое.
[толчок]
[ещё один]
Кен запрокидывает голову, издавая глухой стон удовольствия, снова кончая внутрь чужого тела, отчего низ живота Дзюна напрягается ещё больше. Пацан всхлипывает, выгибается в спине сильней, невольно выпуская член Чосо изо рта.
— Еще… — у пацана по щекам текут слезы. Он утыкается лицом Чосо в пах, царапает его по бёдрам, умоляюще смотрит на молодого мужчину.
— Можешь представить, как у него внутри сейчас все горит, — Кэндзяку прикрывает глазами веками, будто вспоминая это чувство, так хорошо знакомое им всем. Когда ты изменяешься, то это физически больно — не ощущать трения члена внутри себя. Почти то же самое, что течка у кошки, когда она кричит и жалобно мяукает, ластясь к кому угодно, лишь бы скорее присунули.
Кен выскальзывает из Йосино, вновь вставляя внутрь пробку, вгоняя по основание и заставляя Дзюна сладко вскрикнуть… и потом тихо стечь на постель. У него наконец-то стои́т, тело уже набрало для этого необходимое количество крови и сил, поэтому мальчишка стискивает колени, потирая их друг об друга. Кен отвешивает шлепок по тощей заднице, царапает нежную кожу кончиками ногтей, а потом все же соизволяет вернуть своё внимание Махито, уже почти лежащему на полу.
Хватка на горле расслабляется, позволяя штопанной бляди вдохнуть такого драгоценного воздуха. Махи резко садится, судорожно и жадно дышит, по подбородку стекает слюна. Он замечает отца только тогда, когда тот подходит вплотную и берет его за волосы.
— Будешь оспаривать мои решения? — почти ласково спрашивает Кэндзяку.
— Нет, — Махито поджимает губы, отводит взгляд, но его перехватывают сильнее, тянут вверх, вытягивая струной вдоль линии тела Кена.
— Смотри сюда, Махи. На меня, — почерневшие глаза родителя поглощают, затягивают в себя. — У тебя так много свободы воли, как не было бы ни в одном другом гнезде. Так много свободы воли, что ты решил, будто можешь скалить на меня свои клыки. Знаешь, что я с тобой за это сделаю? Я не просто отберу у тебя любимую игрушку, а накачаю своими токсинами, как того самого полукровку. Будешь мечтать о том, чтобы тебя трахнули, — хоть бы и насухую, раздирая нутро в клочья, ведь течь ты не можешь. А потом запру тебя в пустой комнате на пару дней.
Кэндзяку не угрожает попусту. Феромоны родителя настолько сильны, что могут подействовать на созданное им существо вне зависимости от того, полукровное оно или чистокровное. Для того, чтобы им не поддаваться, надо чтобы твоя собственная кровь сгустилась, а это годы и годы взросления. Чосо уже десять лет, но он всё равно старается вести себя как шёлковый, чувствуя гнёт силы отца, даже когда тот в хорошем настроении. Махито же… сколько? Полтора-два года?
Чосо подтягивает Дзюнпея ближе к себе, обнимает, позволяет спрятать лицо в сгибе собственной шеи. Мальчишка ещё не вампир, его тело только-только начало получать все необходимое для изменения, но из-за этого на него феромоны родителя действовали ещё сильнее.
— Папа, — он рискует подать голос, привлечь чужое внимание, заставить Кэндзяку оторваться от Махито, которого, кажется, готов сейчас сожрать заживо. Тот нехотя поворачивает голову, взгляд скользит по прижавшемуся к Чосо тонкому телу.
— Да… я пугаю ребёнка, — соглашается с невысказанным Кен и отталкивает Махито от себя. Шторм феромонов стихает, превращаясь просто в насыщенный и густой воздух, который обнимает две обнажённые фигуры на постели.
Дзюн тут же расслабляется, буквально стекает по телу Чосо, хоть и продолжает его обнимать. Сердечко в его груди бьётся быстро-быстро, а дыхание оседает на коже старшего брата теплом и влагой. Чосо ложится в объятия мягкой ткани на постели и позволяет мальчишке вытянуться вдоль него, утыкается в нежные волосы. Запах химии почти пропал, теперь от Дзюнпея ощущается аромат чистой кожи, пока ещё человеческой нежности и меток, оставленных другими членами гнезда.
— Тш-ш-ш… — Чосо тянется за ножом, разрезает своей язык от корня до кончика и, не пережидая пока схлынет боль, мажет кровью по нежным губам Йосино. Почувствовав угощение, мальчишка тут же подаётся вперёд, впивается в чужой рот, присасываясь маленькой жадной пиявкой, получая новую дозу сладкого наркотика и токсинов, из-за чего он тут же начинает притираться к бедру Чосо своим твёрдым милым членом.
Где-то в глубине и в темноте сознания Чосо мелькает паскудная мысль, что он был бы не против, если бы Дзюн не сильно-то и вырос за последующие годы. Навсегда младший милый брат…
Кровать прогибается, и Кен ложится рядом, но на сей раз со стороны Чосо, целует старшего сына в плечо, в сгиб шеи, в нежный участок кожи совсем рядом с ухом. Но когда Чосо отрывается от Дзюнпея, когда разрывает поцелуй, потому что рана на языке уже закрылась, то видит Махито, так и оставшегося сидеть на полу, держась за горло. У шрамированной твари, так радостно измывавшейся над ним днём, в машине, совсем потерянный взгляд, когда он понимает, что его не зовут с собой.
— Я просто кожей чувствую, как ты его жалеешь. Чосо, это же Махи. Он никогда не бывает таким жалким, каким хочет казаться, — Кен смеётся у Чосо за плечом, и лицо Махито тут же искажается обидой. — Что, решил раз тебя потрепали, подлезть сюда с другой стороны? — смех становится только громче. Чосо недовольно поджимает губы, понимая, что почти попался в старую и давно уже известную ему ловушку.
— Это моя игрушка, — уже нормальным тоном произносит Махито, откидывая растрёпанные волосы через плечо. — Неужели нельзя было сказать, что ты хочешь его обратить? — Махи обращается к отцу, прекрасно понимая, что сам Чосо такое вряд ли провернул бы.
— А ты сказал мне, что нашёл маленького бесхозного мага? — ответ родителя совершенно невозмутим. — Без семьи, без знакомств с другими магами. Идеальный для того, чтобы привести в гнездо, — ладонь Кэндзяку легла на острое плечо Дзюнпея, ведя вниз, к предплечью, ласкающим жестом. — Никто не будет его искать, — возможно, Чосо показалось или в тихом голосе отца мелькнуло что-то маниакальное?
— Вот такой я бессовестный ублюдок, — Махито вдруг развёл руками и показал кончик языка. — Но Чосо и так постоянно ревнует. Что он сделал бы, притащи я сюда мальчишку, который после обращения станет течь точно так же, как он? Меня бы потом в постель вообще пустили? М-м?
Махи внезапно подался вперёд, уцепился за край постели и вполз к остальным. Что-то было в этом от отцовской неправильной грации, что-то такое он унаследовал, отчего его движения казались жутковатыми.
— Чосо, — проворковал он, пододвигаясь так близко, словно не ему сейчас задали трёпку. — Я даже предположить не мог, что тебе тоже нужен такой хорошенький мальчишка. Дагоном ты никогда не интересовался… так почему сейчас?
— Дзюнпей… вырастет в отличие от Дагона, — знал ведь, блядь штопанная, с каким ужасом временами Чосо смотрел на самого внешне юного члена их гнезда, и всё равно давил на больное.
— Ох, да ладно. Дагон жил в то время, когда ты уже считался взрослым к двенадцати годам. Воевал, пахал, заводил собственную семью и умирал около восемнадцати от туберкулёза, либо тяжёлыми родами, — Махито издевательски ухмыльнулся.
— Не заговаривай мне зубы, Махи. Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — Чосо зло оскалился, разве что не зашипел на сородича. Зажатый между ними, Дзюнпей затих, на чистых инстинктах опасаясь лишний раз шевелиться. Разумности в поведении мальчишки сейчас не было ни на грош, мозги просто отключило теми дозами крови, спермы и токсина, что его успели обработать. Он только жалобно покусывал кожу на плече Чосо своими пока ещё не острыми человеческими зубками.
— А я все ждал, когда же ты, наконец, покажешь свои чудесные клыки, — Махито внезапно подался вперёд, перегибаясь через Йосино и припадая губами к чужому оскалу, заставляя Чосо растерянно отстраниться… только сильнее прижимаясь к лежащему позади отцу.
— Ты конченый, — он произнёс это так, словно только-только окончательно осознал.
— Махи — один из самых конченых типов, из всех, кого я знаю, Чосо, — внезапно рассмеялся Кен и протянул руку вперёд, на что Махито тут же отреагировал, притираясь к родительской ладони щекой. — Именно поэтому и привёл его в гнездо. Особенный мальчик. А теперь, раз уж вы перестали друг на друга злиться, то у нас есть важное дело. Махи… займись нашим новым птенцом. Чтобы у него в горле плескалось к тому моменту, когда я закончу здесь.
— …? — Чосо даже понять ничего не успел, как Махито буквально выдрал свою бывшую игрушку у него из рук. Сам же Чосо оказался прижат и распят под отцом, навалившимся поверх с такой силой и тяжестью, будто он состоял не из плоти и крови, а был вырезан из камня.
— Ты течёшь. Каюсь, перестарался с феромонами, принцесса. Моя вина и исправлять тоже мне… — родитель легко вклинился Чосо между ног, тот только и успел почувствовать снова напряжённый горячий член, утыкающийся ему меж ягодиц.
— Но… — Чосо сглатывает, хочет сказать, что Дзюнпею сейчас отцовское внимание куда важнее, однако Кен легко качает головой, словно уже прочёл его мысли… а может быть, и прочёл, он слишком часто отвечает на не заданные вопросы и слышит то, о чём не говорят вслух. Или, может быть, то просто опыт древней твари.
— Махито разберётся. У него куда лучше выйдет заполнить мальчишку спермой до краёв, тогда как мне останется лишь напоить его своей кровью.
Чосо ведь знал, всегда знал, что на самом деле отец исключительно на своей собственной стороне. Что он может ссорить и мирить их с Махито исключительно к своему собственному удовольствию. И всё равно опять попался на эту удочку, понимая, что родитель одинаково одобряет как попытки Махи нагнуть Чосо, так и месть самого Чосо. В итоге они всё равно все в одной постели, да ещё и Кэндзяку при новом приобретении, а сам Чосо лежит под ним с раздвинутыми ногами.
— Ну-ну, не расстраивайся так, мой хороший, — Кен усмехнулся, толкаясь внутрь чужого тела, входя плавно, но жёстко, с силой, да самого конца. У Чосо закатились глаза от понимания того, насколько сильно ему было нужно вот это вот — отцовская плоть внутри, давление, жар, почти насилие. Как же Махито прав — он такая шлюшка…
Чосо сжал кулаки… и расслабился, растёкся, превращаясь в податливую куклу в отцовских руках. Рядом раздался тихий скулёж, и Чосо невольно повернул голову в ту сторону, почти ничего не соображая из-за того, как отец двигался внутри него, каждый раз задевая все нужные точки.
Дзюнпей оказался прижатым к постели лицом вниз, игрушка, вынутая из его задницы, валялась где-то на полу, а Махито загонял себя внутрь худощавого подросткового тела с привычной для него жестокостью, благо, растраханный и хорошенько обработанный смазкой, мальчишка вряд ли получил бы от этого хоть какие-то травмы.
Почувствовав чужой взгляд Махи повернул голову в бок и сладко улыбнулся Чосо.
— Жаль, я не смог как следует поиграть с ним сегодня… но зато теперь я могу позволить себе гораздо больше, — тон Махито стал ниже, взгляд безумней. Под его кожей что-то задвигалось, и Чосо задрожал так, словно это он, а не Йосино сейчас лежал под меняющим свой облик телом.
Точно так же, как и стигмата, сила каждого проклятого была совершенно уникальна.
Чосо управлял своей кровью.
Махито… изменял свою плоть.
— Папочка дал совсем недвусмысленное указание, правда, сладость моя? — пускай Махито наклонился прямо к уху Дзюнпея, но при этом не сводил взгляда своих разноцветных глаз с Чосо.
Его тело открылось ровно посредине, там, где обычно патологоанатомы вскрывают труп, — ровная линия от паха к груди, разделяющаяся надвое под ключицами. Вот только сейчас тело Махито раскрывалось само, как створки ракушки. На спину поскуливающему Дзюнпею потекла густая мутная слизь, тянущаяся из внутренностей Махито длинными тягучими нитями. А следом за слизью на спину мальчишки упал целый узел из тёплых, ярко-розовых, пульсирующих кишок. Шлёпнулся, разбрызгивая вязкие капли во все стороны, и тут же принялся разматываться, сокращаясь и двигаясь то ли наподобие змей, то ли наподобие червей.
Дзюнпей содрогнулся всем телом, когда по нему поползли эти горячие длинные отростки, покрывая кожу слоем слизи. Чувствительный, накачанный так, что не сравнить ни с одним наркотиком или афродизиаком, он реагировал не воплями ужаса, как должен был бы, а тихими стонами. Йосино сминал в пальцах ткань постельного белья и мелко дрожал, выгибался кошкой, стремясь получить как можно больше контакта…
… о, да — он его получил.
Несколько щупалец скользнули вперёд, ныряя меж губ, заставляя приоткрыть рот, другие обвили руки и ноги, обмотались вокруг талии, а оставшиеся начали змеиться по ягодицам, то и дело толкаясь в туго охватывающую член Махито дырку. Дзюн слабо что-то выскулил, но щупальца влезли ему в глотку, трахая её так, что мальчишка с трудом дышал. Ему просто не осталось и малейшего шанса на крик, когда щупальца сзади принялись давить на края заднего входа, пытаясь протолкнуться, растянуть сильнее.
Из-за натянувшейся меж ними связи Чосо казалось, что он сам на месте Йосино, что это его задницу растягивают до крика, до горящих огнём мышц, забиваясь в тугую кишку и начиная извиваться внутри.
Он содрогнулся вокруг члена Кэндзяку, заскрёб ногтями по ровной и гладкой линии чужих плеч, кончая от слишком интенсивных ощущений, заставляя отца выдохнуть что-то сладко-удовлетворенное. Кен кончил просто от ощущения туго сжимающихся вокруг него мышц, вгоняя себя как можно глубже в Чосо и наслаждаясь пульсацией, наваливаясь сверху, закрывая обзор на происходящее рядом в постели.
А Чосо никак не мог прийти в себя, потому что следом за собственным оргазмом его накрыло ощущением того, как кончает Дзюнпей, — остро и пронзительно, блядски ярко из-за сверх меры обострённого восприятия. Вот только это не мешало Махито продолжать набивать его кишки своими щупальцами. Он явно ловил больше кайфа от того что делал с мальчишкой, чем просто от трения и незамысловатого удовлетворения, ведущего к оргазму. Чосо глотал его феромон, не такой сильный как отцовский, даже слабее его собственного и отчётливо ощущал это садистское удовлетворение пополам с желанием в следующий раз развлечься с мальчишкой таким образом, когда тот будет полностью понимать, осознавать, что с ним делают и содрогаться от страха или омерзения.
— Заканчивай, — Кен выскользнул из тела Чосо, оставляя того тяжело дышать на испачканных донельзя простынях. Родитель оказался вплотную к Махито, его рука зарылась в чужие внутренности, прямо в основание нутра, туда, откуда тянулось все вот это вот непотребство, стискивая, сжимая плоть железной хваткой. Махи сам заскулил, выгибаясь от явного мазохистского удовольствия, его щупы запульсировали, и Дзюн задёргался от того, как горячее семя потекло по пищеводу, как начало заполнять его кишки, отчего живот вздулся, как на ранних сроках беременности.
— Как скажешь, папочка, — Махито пьяно улыбнулся, щупальца начали выскальзывать из чужого тела, прятаться обратно, сворачиваясь меж плавно закрывающихся рёбер, пока даже от шва на груди не осталось и следа. А потом просто отодвинулся от Дзюнпея, как от отработанного материала, переполз на другую сторону постели и обхватил руками Чосо, словно вожделенную добычу. — Тебе понравилось зрелище, сладость?
Он всегда так делал. Трахал своих жертв, пил их кровь, убивал, а потом возвращался в постель старшего брата, стискивал его в объятиях, прижимался, оборачивался его запахом. Безумный. Одержимый. Чосо уже представлял, как разобьётся от такого безразличия сердечко Дзюнпея, ведь для Махито он никогда не будет на первом месте.
… но у Йосино всегда будет старший братик Чосо, готовый его утешить.
Чосо слабо и больше по привычке попытался отпихнуть Махи, сонно глядя за тем, как отец усаживается в изголовье, как вскрывает для Дзюнпея артерию на своей шее. Мальчишка жадно припал к свежей ране, кровь потекла по его подбородку, по шее, по груди… и начала впитываться в кожу, пока он сам глотал, глотал и глотал. Очень скоро он будет действительно полон до краёв. Сытой пиявкой отлипнет от уже закрывающейся раны, уснет… и проснётся совсем новым существом.
— … сладких снов, — тихо прошептал Чосо, закрывая глаза и уплывая в сон.
Послесловие:
— Нанами? — мальчишка едва ли старше восемнадцати лет, с розовато-рыжими волосами и светло-карими глазами заглянул в чужой кабинет с таким любопытством, словно только и ждал пока его вызовут. Хозяин кабинета, Кенто Нанами, мужчина усталого вида и не так чтобы чётко определённого возраста, поднял рассеянный взгляд от кипы бумаг на столе и сдержанно кивнул.
— Заходи, — Нанами стянул с носа очки с зеленоватыми стёклами и потёр переносицу. — Ненавижу сверхурочные, — пробормотал он на грани слышимости, откладывая очки на стол.
— Учитель Годжо сказал есть работа, — пацан упал в кресло для гостей напротив чужого стола и тут же заёрзал, неугомонный, буквально поедая Кенто глазами.
— Сядь спокойно. У тебя что, шило в заднице, Итадори Юджи? — беззлобно бросил Кенто, выуживая из своих бумаг достаточно толстую папку из желтоватого картона.
— Нет никакого шила, — у Итадори хватило совести сесть смирно и даже положить руки на колени, изображая дисциплинированного ребёнка, которым он явно не являлся. — Просто это ведь будет моя первая практика вне техникума.
— Как будто тебе кто-то даст работать в одиночку, — мужчина хмыкнул и покачал головой. Неужели все они когда-то были такими же? Его взгляд скользнул к рамке с фотографией на столе, где в кадр улыбалось пятеро подростков. Если бы смотрел кто-то посторонний, то с большим трудом, но опознал бы в неулыбчивом симпатичном блондине самого Нанами. — … если ты все ещё помнишь вводный курс, то гнезда вампиров часто используют для кормёжки частные больницы и хосписы. В подобном месте никто не удивится паре лишних смертей, да и кровь так добывать гораздо проще, чем ловить жертву на улице.
— Да, я помню. Такая же зона риска, как клубы и бары, — Юджи согласно покивал, демонстрируя, что заучил хотя бы минимум теории.
— Ладно, будем считать хоть чему-то Годжо тебя научил, — кажется, Нанами с трудом удержался от того, чтобы раздражённо закатить глаза и продемонстрировать, что именно он думает о коллеге, обучавшего первый курс основам. На самом деле, от Сатору Годжо тут не так уж много требовалось — большая часть поступающих в Техникум студентов являлась магами, а магия — это то, что передаётся по наследству и таких детей с младых ногтей учат родичи. Но Итадори Юджи… полный ноль.
Первое поколение, как бабочки-однодневки. Появляются случайно, живут, чаще всего, не долго. Или их съедает паранормальная хрень, которой только дай наложить лапу на вкусного, не обученного и не способного защитить себя самого мага, или складывают головы уже в начале обучения, нежные цветочки, не привыкшие постоянно проверять окружающую их реальность на всевозможные подвохи. Жалко таких… но что ещё сделаешь? Засунешь в теплицу? У Юджи хотя бы хорошая физическая форма, какое-никакое знание боевых искусств. Да и сам ведь согласился отправиться учиться.
— Недавно наш информатор для проверки внедрился в частный хоспис. В списке официальных мест для кормёжки гнёзд вампиров он не значится, однако один из попечителей хосписа, по документам довольно-таки молодой парень, часто захаживал к одинаковому типажу пациентов — молодые, безнадёжно больные парни без семьи. Профиль жертв, как у маньяка, все уже мертвы и кремированы. Все, кроме самой последней жертвы. Сегодня пришло сообщение, что некто Йосино Дзюнпей, — последняя стадия рака поджелудочной, — выписан их хосписа, якобы по собственному желанию. В другую больницу не переводился, тело в морг не поступало. Родственников нет, друзей нет, зато есть подозрение, что его или забрали в качестве донора, или как кандидата на обращение.
Перед Итадори легла та самая папка, открытая на странице с отчётом информатора. К отчёту прилагалось несколько цветных фотографий, явно сделанных украдкой — хрупкий тощий пацан не смотрел в кадр, неловко обнимая свои колени и кутаясь в одеяло.
— Обрати внимание на фото, сделанные пока он спал, — мужчина кивнул, чтобы Итадори смелее брал папку со свежим делом.
— Это следы пробития кожи жалом, — пускай Юджи видел похожие только на других фото или на трупах в морге, но сложно не опознать испещрённую десятками отметин шею. Будто кожу прокалывали чем-то толстым, диаметром как трубочка от молочного коктейля. Остававшиеся после ударов жала следы всегда выглядели слишком ровными.
— Однозначно. Поэтому наша задача найти мальчишку живым или мёртвым, а также установить является ли кусавший его упырь одиночкой, либо входит в какое-то неизвестное гнездо.
— А… потом? Если мы действительно обнаружим гнездо?
— Юджи, — Нанами снова потёр переносицу. — Среди официально выданных квот на жертв Йосино Дзюнпей в любом случае не проходит. А парень, кусавший его, не зарегистрирован в нашей системе. Значит если будет доказано, что он упырь, а также, что у него имеются погибшие доноры, то вариант действий один — казнь.
Примечания:
если что - я всегда есть тут https://t.me/GreedinessEmory
там же иллюстрации, коллажи, не выложенные на фикбуке текстовые зарисовки, музыка к текстам, просто размышления вслух - заглядывайте в гости и мы найдем чем скрасить время до выхода следующего фика~
