Спасают только поцелуи

В тот день, когда Флинт совершенно разочарованный, злой и уставший врывается в их с Мирандой дом, он ожидает чего угодно, но вовсе не подобных жестоких речей. - Тебе сказали, что это постыдно и ты отчасти в это поверил. - чужие слова врываются в сознание, пробивают насквозь и отзываются внутри лишь одной бесконечной злостью. - Я стыжусь только того, что не предпринял ничего, чтобы его спасти, а послушал тебя. - такие же злые слова, в них гремит обида в перемешку с непрожитой болью, в них сквозит виной и отчаяньем. Но всегда ли его утверждение в этом диалоге было искренней и настоящей, единственной правдой, в былой лейтенант он мог верить? Вовсе нет. И оттого Джеймс вспоминает. Картины прошлого болезненно медленно просачиваются в его сознание, будто давая время, чтобы отвернуться, но это лишь иллюзия выбора. И Флинт вновь погружается в тот мир, который раньше до боли чётко представал перед глазами, а сейчас стал размытым, хрупким, словно самый дорогой, несчастный в своей полузабвенной истрепанности, хрусталь, приобретающий самую большую ценность в моменты, когда от него остались считанные миллиметры почти прозрачного, волшебного материала. В день, представший перед взором капитана Флинта, Джеймс отмечал с сослуживцами в таверне одну из множества побед Англии над испанскими войсками. И один из офицеров стал слишком активно проявлять внимание к Джеймсу. Не то, чтобы последнему в общем и целом нравилось проводить здесь время (ибо пьяные посиделки он предпочитал в компании Томаса, может его дорогой супруги, но не этих людей) И в момент, когда Джеймс старался убрать от себя руки молодого человека, один из сослуживцев решил обратить свой взор к этому зрелищу. - Да, я смотрю, лейтенант, вы прекрасно проводите время. И не сложно вам с подобными наклонностями в армии служить? - говорил он это крайне непритягательным, даже презрительным, тоном, от чего у Джеймса в порыве немой злобы сжались челюсти и хрустнули костяшки пальцев. - Да как вы! - сквозь стиснутые зубы выпаливает мужчина. - Я? Разве же я сказал что-то оскорбительное? Или лейтенант не может справиться со своим животным характером и в обычной дружеской беседе? - он выпалил это без задней мысли, из желания принизить не понравившегося ему человека, но попал в самое больное место. Кулаки Джеймса сжаты, желваки ходят, нос наморщен. Напряжение в крайней его точке. "Прошу, не повторяй подобного больше. Для того, чтобы покорить Нассау нам не нужно, чтобы у тебя была репутация того, кто избивает чиновников по углам. Я понимаю, что таков твой нрав, но всё же. Позаботься и обо мне, кому потом твои раны обрабатывать", - и только голос Томаса, звучащий в голове Джеймса, заставляет разжать кулаки, которые так и просятся превратить лицо человека напротив в мешанину из мяса и крови, и бить до тех пор, пока он не извинится за свои слова. Но мужчина лишь отталкивает оппонента от себя и, сжав зубы, с громким хлопком двери покидает паб. Сегодня он должен был идти к Томасу, чтобы обсудить последнюю часть их плана. Но после всего видеть близкого друга встревоженным(а Джеймс знает его достаточно хорошо, чтобы представлять реакцию на подобное своё состояние), совершенно не хотелось. Ведь тот пробуждает внутри столько чувств, чувств совершенно неправильных, ужасных. А память в тот момент, как назло, подкинула давнее воспоминание. Как-то в детстве, когда маленькому Джеймсу не было и 10, отец привёл его на площадь. На площади стоял эшафот. А на эшафоте двое совершенно несчастных мужчин смотрели друг на друга с безмерной горечью в глазах. В тот момент мальчик лишь подумал, что они совсем не похожи на убийц, воров или пиратов. - Папа, за что их казнят? - спросил тогда маленький Джеймс. - За содомию, сын. Их природа отвратительна и поступок не имеет прощения, поэтому они заслуживают смерти. В то время маленький мальчик ещё не совсем представлял, что из себя представляет грех содомии. Но в более взрослом возрасте он понял, за что казнили тех мужчин. И особенно тяжело ему стало, когда он понял, что по природе своего влечения не так уж и далёк от них. Джеймс долго не мог признать эту часть себя. Он бежал от всего, что могло бы напомнить о запретном желании, он ходил по барделям и снимал без разбору проституток, заводил недельные романы - пытался бороться с собой, но в конечном итоге смог смириться. После, уже став лейтенантом и прослужив в армии какое-то время, он заметил, что подобное присутствует и в войсках, и содомистов куда как больше, чем принято освещать. А потом в его жизни появился Томас. Чистый, прекрасный. Человек, который верит в мечту и готов за неё сражаться. Учащий, что не стоит себя стыдиться, что бы ты ни делал и кто бы что ни говорил об этом. И в сознание Джеймса медленно прокралась и потихоньку закрепилась там мысль:"Любовь к такому человеку не может быть грехом". Даже если это любовь одного мужчины к другому мужчине. Но сейчас Томаса рядом не было. И Джеймс слышал лишь тот голос внутри, что набатом гремел словами о том, что он неправильный. Мерзкий, отвратительный. Что он не достоин признания, что он деффектный, неполноценный и оттого не заслуживает ни любви, ни тем более такого человека, как Томас. Было желание зайти в подворотню и разбить лицо первому попавшемуся оборванцу. Но Томас... Плевать. Когда напряжение перевалило за верхнюю грань, ничто уже не имеет значения. Слишком много боли и злости, накопившейся внутри, и если он не может разбить морды уродам из паба, то его кулаки полетят в стену. Он пропадает с освещенной ещё кое-как улицы в тёмную подворотню. Джеймс, который сейчас не отдаёт себе отчёта, в котором сейчас проснулось что-то тёмное. Что-то такое, чего он не привык показывать. Ведь если он это покажет хоть одной живой душе, то его нарекут монстром, чудовищем. Он бьёт и бьёт, бьёт и бьёт, пока ярость наконец не начинает утихать. Однако когда это случается, руки уже разбиты в кровь и из тьмы подворотни Джеймса оглядывают собственные израненные конечности. Боль физическая притупила сейчас мысли и чувства, но они не покинули его навсегда. Лишь затаились в дальнем углу сознания, чтобы прийти в момент, когда их хозяин будет до того уязвим, что позволит вернуться снова. "Нужно прикрыть руки.." - проносится в голове мысль. От Томаса не скрыть этих ран надолго, но первое время можно будет не волноваться. Тем более, Джеймс совершенно не хочет, чтобы его руки(читать как:всю его личность) в подобном состоянии лицезрел кто-то, кто не Томас Гамильтон. Мужчина достаёт перчатки из кармана и натягивает их на окровавленные кисти. Шерсть неприятно покалывает израненные руки, но за общим шлейфом остаточной боли Джеймс этого не замечает. Он выходит из подворотни, смотрит в небо, с которого медленно опускаются колючие снежные хлопья, сталкиваются с безжизненной землёй городской дороги и мгновенно растворяются в уличной грязи. *Тук-тук* Замёрзшее тело жмётся к дверям большого дома, от которого здесь, в шаге от входа, ярко ощущается тепло. Через минуты, в которые снаружи слышится лишь отдаленный грохот поздних экипажей, дом открывает себя охолоделому пришльцу. Но на пороге стоит вовсе не тот, кого ночной гость хотел бы увидеть. - Здравствуйте, лейтенант- с удивлением произносит молодая женщина, стоящая у входа в это царство тепла и ласки. Она хочет о чем-то спросить, но Джеймс перебивает её. - Здравствуйте, миссис Гамильтон, где Томас? - резковато, его подачу в этой ситуации кто-то другой мог бы счесть даже довольно грубой, но эта женщина знала его крутой норов и оттого она лишь пропускает мужчину внутрь, ответив на вопрос уже спокойно, чётко и размеренно. Он в свою очередь резво прекрывает за собой двери, не хочет, чтобы Миранда продрогла. Она хорошая женщина. - Он наверху, скорее всего зачитася и потерял счёт времени. А вы, должно быть, замерзли? - вероятно, она заметила некоторую задервенелость в его движениях, потому проявила любезность. Но сегодня Джеймс не настроен на светские диалоги с приятными дамами. - Не страшно, спасибо, миссис Гамильтон. Должно быть она обернулась вслед пролетевшему в сторону лестницы мужчине, но он уже этого не видел. Перчатки всё ещё покалывают руки, когда Джеймс поднимается по лестнице на второй этаж большого, хорошо убранного дома Гамильтонов. Мужчина стремительно преодолевает череду коридоров, и в несколько минут (чертовски длинных по его личным ощущениям) находит рабочий кабинет Томаса. Кабинет-то рабочий, но владелец его частенько может позволить себе после окончания дел сесть на диванчик в углу, и при свете свечи читать запавшую в душу книгу. Джеймс и сам часто становился свидетелем и участником подобных моментов, которые после перерыва в ночной работе могли продолжаться в хозяйской спальне. Ведь нет ничего плохого в том, чтобы два изнуренных дневным трудом человека коротали вечера и ночи в компании книг и друг друга? Но возвращаясь в настоящий миг, мы видим бледного рыжеволосого мужчину, застывшего у входной двери. Из-под тяжёлого слоя дерева, отделяющего двух мужчин друг от друга, к ногам Джеймса просачивается свет. Он играет на промокших ботинках и идёт дальше во тьму коридора, пока маленький и слабый лучик не оказывается полностью поглощен мраком ночного дома. В голове лишь белый шум ночи, тысячи бесформенных ещё мыслей, что заполняют сознание целиком и оставляют лишь кроху полностью осознанной части рассудка. Тук-тук. Слышен звук приближающихся шагов. А подсознание заботливо подбрасывает рыжеволосому пришлицу размытую картину. Вот мужчина сидит в кресле в полутьме комнаты, свет ясно играет на его сосредоточенном лице: брови нахмурены, губы чуть поджаты. Весь облик выражает сосредоточенность на образах, пораждаемых бумагой, чернилами и воображением автора рукописи. Человек чуть вздрагивает от стука в дверь, в его глазах секундное замешательство, после вспышка осознания.... Книга оказывается аккуратно оставлена на ближайшем столике с небрежно загнутым краем страницы. Щёлкает замок. Дверь открывает молодой человек лет 30, с белесыми волосами и голубыми, словно небо в летний безоблачный день, глазами. Томас Гамильтон. -Ох, Джеймс, здравствуй. Книга, что ты мне отдал оказалась столь увлекательна, я совсем забыл о назначенной встрече, - он порывается обнять мужчину перед собой, но вдруг замечает некую странность в его облике. Аккуратно берет за плечи и норовит посмотреть в глаза. Джеймс их отводит поначалу, но после, собравшись с силами, смотрит в ответ. Ведь тёплые руки уже обхватывают плечи. Ведь от Томаса все равно ничего не скрыть? Ведь он на самом деле слишком устал бежать. В глазах можно увидеть многое. Оттуда легко у любого человека выловить скорбь, смех, раздражение. Томас всегда умел это определять. Иначе зашёл бы он так далеко? Но в глазах Джеймса было в тот момент слишком много всего: боль, страх, стыд, злоба - все это смешивалось в огромный комок отчаяния, который не могли заметить окружающие люди, никто не смог бы, но он заметил. Потому что это был его Джеймс. - Джеймс, что с тобой? - Джентльмен аккуратно переносит руку с плеча на ладонь мужчины и лишь тогда замечает, что в этом хорошо отопленном доме офицер остаётся в перчатках. Томаса посещает догадка, которая выглядит вполне логичной и даёт объяснения всем сегодняшним странностям ночного гостя. Они всё ещё стоят на пороге, и это начинает раздражать Томаса. - Идём в мой кабинет. Он наливает гостю уже остывшего чая и они садятся в кресла друг напротив друга. Томас подносит чашку к губам и рефлекторно на неё дует, потом делает глоток. Но уже через минуту чашка остаётся забыта на столе. - Я правда не хочу давить, но вижу, что у тебя что-то произошло и ты пришёл не только за обсуждением дел. Не пугайся меня, Джеймс, я же просто хочу помочь. - от этих слов, а может от нежного тона, которым сказал их Томас, а может и просто от вселенской усталости, которую испытывал лейтенант Макгроу на протяжении очень долгого времени, в Джеймсе второй раз за день что-то ломается. Он всхлипывает, и из его глаз льются ручейками слезы. И как же до этого дошло? Как же он смог довериться настолько, чтобы плакать при ком-то так открыто? Всё началось с того, что лейтенант просто согласился помочь этому молодому человеку осуществить задуманное, в душе ему нравились нестандартность и вопиющий характер идей. Потом Джеймс начал считать Томаса Гамильтона своим другом, а жена последнего стала ему любовницей. Но как же он дошёл до того, что чувствует сейчас? Как же так получилось, что в момент, когда ему неимоверно плохо, он не остался один в своей коморке разбивать руки о стены и пускать скупые слезы в грязную серую подушку, а пришёл сюда, к этому мужчине? Чтобы тот сейчас его обнял и положил голову себе на плечо, чтобы прижал к себе и говорил, что всё будет хорошо столько, сколько это будет нужно Джеймсу. Чтобы ребёнок внутри наконец открыл заплаканные глаза и улыбнулся от счастья. Чтобы когда слезы иссохли, и всхлипы затихли, ему сказали, что он сильный. Сильный потому, что плачет, а не скрывается. Сильный потому, что не стыдится держать родного человека за руку. Сильный потому, что это он. А никого другого Томасу и не нужно. Ему нужен сломанный Джеймс, которому сложно справляться со своими эмоциями, у которого тяжёлое прошлое и властный характер. Потому что помимо этого он думает много и думает о важном, хочет изменить мир к лучшему и всегда остаётся верен идеям и людям. Потому что умеет с огромной нежностью утром целовать в губы и потому, что его глаза сияют ярче океана. Потому что сейчас он не прячет боль за тысячью замков, а приходит и говорит о ней. Потому что читает стихи и дарит любимые книги. Потому что он Джеймс Макгроу, а другого Томасу и не нужно. Когда слезы перестали течь из покрасневших глаз, Томас отнял Джеймса от своего плеча, и аккуратно, чтобы не дать тому успеть отвыкнуть от своего тепла, легко прикоснулся к его губам. - Легче? - Да. Они сидят так ещё немного, пока Томас не вспоминает о руках Джеймса. - Ты ведь подрался, верно? Новая волна стыда накатывает на мужчину, но он стойко с ней справляется. - Ты можешь не отвечать, даже если это не так, но давай обработаем раны, хорошо? Рыжеволосый мужчина легко кивает, и в этот момент Томас встаёт с диванчика и покидает комнату, чтобы через время вернуться с чистыми кусками хлопковой ткани в руках. Всё плыло перед мокрым взглядом бедного израненного мужчины, что сидел сейчас в комнате совершенно один, и дом уже не казался таким тёплым без родного человека рядом. Он сидел на диване и обнимал себя руками, стараясь укутаться и спрятаться в силе собственных изломанных конечностей. Он любил Томаса. Сильно. И теперь знал, что Томас готов быть рядом с ним в моменты слабости, в моменты, когда ему больше всего нужна помощь. Томас вернулся, и в этот момент Джеймсу снова стало чуть легче. Мужчина принёс чистое тряпье и достал коньяк из шкафа. Лейтенант королевской гвардии сидел на диване в доме своего заботливого любовника и обнимал руками собственное израненное тело. А представитель рода Гамильтонов аккуратно обрабатывал раны этого мужчины, глядя на него с нежностью. Томас находился совсем к Джеймсу близко, и и держал его свои ладони так близко к его изученным рукам, которыми ему должно бы держать оружие, но сейчас их потряхивало не столько от боли, сколько от пережитого эмоционального потрясения. Когда работа было окончена, Томас удобно перехватил одну из ладоней Джеймса и стал покрывать поцелуями. Палец за пальцем, костяшку за костяшкой. - Я хочу, чтобы несмотря на все те мысли, что наверняка роятся в твоей голове, ты знал, что для меня ты прекрасен. Возможно ты и есть самое прекрасное из всего того, что я встречал в жизни. Весь твой облик, мысли, черты, которые ты сам презираешь в себе. Я знаю, что ты горд, я вижу, как ты вспыльчив и мне это нравится. Я люблю эту часть тебя, даже если сам ты внутри обличаешь её зазорной. И мне кажется, что прекрасные люди не должны страдать из-за того, что кто-то очень для них важный когда-то давно внушил им, что их чувства, мысли и эмоции неправильны. Я ведь лишь хочу, чтобы ты перестал себя стыдиться, Джеймс. Ведь в любви не может быть ничего постыдного. ....... А за окнами была ночь. И внутри одна одинокая душа наконец ощутила нежность, наконец наполнилась теплом. Ткань мягко лежала на руках, закрывая руки милого Джеймса, а в глазах Томаса сиял океан чувств. Сколько они просидели так? Секунды сливались с секундами, минуты с минутами, но они не замечали этого бега, ведущего их к вечности. Вечность уже покоилась в их ладонях, одних - жёстких, истёсанных и израненных о верёвки, бочки, землю и воду, которые сопровождали его всю нелегкую жизнь, начавшуюся в агонии и продолжавшуюся в ней до того момента, пока сердце не ощутило сладости от прикосновений других: мягких, с пятнами чернил, которые оставались из-за множества исписанных документацией листов и тех свежих, только созданных книгах, которые он читал вечерами. Эти чернила уже пропитали всего Томаса целиком, и их никак нельзя было вымыть. Нельзя было смыть и то чувство, которое было обречено уничтожить двух молодых мужчин, но в момент этот оба не хотели того сознавать, да и в будущее заглянуть не могли. Их сердца горели любовью, горели общей, одной на двоих идеей, за воплощение которой им придётся бороться. И которая сначала их погубит, а потом заставить воскреснуть вновь. И когда они оба будут совершенно надломлены, переполнены безысходностью, когда в одном будет иссыхать жизнь на просторах рабских полей, а другого своим огнём сгубит война (и не ясно, внутренняя или та, что проходила на борту кораблей и осталась лежать гниющими бревнами на морском дне), они вновь всретяться и их своим теплом вновь согреют обьятья. Однако сейчас Томас лишь легко отстранился от мужчины, которого с уверенностью мог назвать возлюбленным и за которого без промедления разрешил бы пронзить себя шпагой. - Пойдём спать? - не приказ, предложение, звучит между ними обречённым стать безумным моментом, когда Джеймс в третий раз за этот день оказывается надломлен чужими словами. Лейтенант тушуется, в его взгляд снова просачивается ничтожность в перемешку с болью. -Томас, я не... Не сегодня. Глаза Гамильтона сначала расширяются в удивлении, потом сужаются в понимании, и на лице его появляется добрая усмешка. - Чшш, Джеймс, я понимаю, что ты не хочешь этого. Я того и не предлагаю. Лишь зову тебя в свою постель, чтобы накрыть нас обоих мягким одеялом и погрузиться в сон, ничего больше. Я бы хотел, чтобы ты просто остался, однако если хочешь, я могу сказать слугам приготовить тебе другую комнату. - Нет.... Я лишь только... Я останусь. - трясущимися руками, дрожащим голосом и изогнутыми губами, всем собой притрагивается к плечам Томаса, смотрит-смотрит в глаза, когда в собственных стоят слезы, дарит до того искреннюю улыбку, до того свободную от ненависти и боли, похожую на детских смех в полном золотистых колосьев поле ясным теплым сентябрьским утром, что у Томаса трогает щемящей нежностью сердце. Он прикосается губами к губам, поцелуй нежный, протяженный. Рука Джеймса мягко обнимает и поглаживает короткие волосы Томаса, после рыжеволосый мужчина чуть отстраняется лишь чтобы одними губами произнести:"Ты - самое прекрасное, что произошло со мной. Моя жизнь никогда не было лёгкой, но с тобой она обрела смысл. В каждом движении, поступке, событии, во всем. Ты единственный, кто меня принял со всеми ужасами, ты тот, кто позаботиться и меня часто мучают сомнения, достоин ли я этого вовсе, но потом ты приходишь и вновь относишься так, будто я всего этого стою. Томас, по правде, ты единственный, с кем я чувствую себя так. Ты тот, с кем можно разделять идеи и издёвки над аристократами, тот, за кем я готов плыть до самого Нассау. И если это не любовь, то я не умею любить вовсе, - он заканчивает на выдохе, заканчивает и в чертах его сквозит напряжении, страх (а если это слишком, а если не стоило?) Но Томас лишь улыбается, немного пораженный такой откровенностью часто закрытого в себе или сложно понимающего свои чувства Джеймса. - Я ощущаю это иначе. Так, будто всё, что происходит до того правильно, что не могло ни случиться. Я тоже люблю тебя, Джеймс, как самого прекрасного и самого несовершенного человека, которого я когда-либо встречал. И помни, что я всегда готов оставаться на твоей стороне, что бы ни случилось. Ещё поцелуй, и тихое "нужно переодеться к ночи". Через несколько минут Джеймс чувствует на себе лёгкость хлопковой рубахи и запах Томаса. Двое укладываются в постель, на их плечи опускается теплое, пуховое одеяло, мягкий поцелуй остаётся на виске Томаса и оба мужчин, уже совершенно расслабленные и счастливые, отправляются в царство Морфея.