Да, я еду на печке…

Холодок небрежно ласкает кожу шеи и рук, обвивает своими пластичными гладкими нитями, пробирается мурашками по кончикам пальцев и кадыку — хмурая погода пытается заполучить к себе хоть немного внимания, и ветер с каждым мгновением набирает обороты, отыгрывается с обидой на деревьях, с силой шуршит и срывает зеленые листочки, пуская их окольцовывать высокий силуэт, но Дане, кажется, все равно. Он словно не видит перед собой ни разбушевавшихся туч, ни танцующей под напором ветра листвы вокруг, не замечает мокрых капель, которые уже катятся с ворота рубашки вниз по телу, вызывая у главного героя этого странного сна дрожь и такое сильное желание съежиться в маленький теплый комочек, прямо как его любимый котяра, которого пару лет назад на день рождения принесла мама в коробке. он так и остался жить у нее, потому что брать с собой животное в общежитие — по очевидным причинам идея плохая. Вырваться из грез кажется задачей непосильной, но сочный хруст веток достает парня из копны мыслей, заставляет зрачки побегать по сторонам, попытаться остановиться в том направлении, откуда исходит звук, но он словно окружил Даню, обвился вокруг ушей змеей, тени бегают меж кустов и листников, и каждая не упускает возможности поиздеваться, топнуть своей темной ногой по сучьям, отправляя только прямиком в мозг сигналы о том, что опасность близко, что нужно напрячься сейчас и схватить что-нибудь, что может послужить средством обороны — камень, например? Взгляд голубых глаз ищет самый увесистый и внушительный, мечется около собственных ног, пока перед носом своих кед, уже изрядно временем и большим числом километров за спиной потрепанных, не оказываются белые носки кроссовок, начищенные до изящного блеска. Внутри что-то бесшумно обрывается, потому что издать хоть писк сейчас было равносильно тому, чтобы купить себе тугую веревку с табуреткой, а поднять глаза вовсе кажется сверх любых его возможностей, потому что бесчеловечно встретиться вновь с этим безумным страхом своих чувств, что одолевает его каждый день на кухне, во время пар, обжигает темными шоколадными радужками перед тем, как попрощаться на ночь, протянуть руку к выключателю и впустить в комнату весь уличный мрак. У Кашина уже вошло в привычку сверлить взглядом мягкий комок в кровати напротив после этих коротких пожеланий. По мере того, как лето становилось все дальше, а пожухлые листья с удвоенной скоростью слетали с деревьев, грозовой тучей в ясном небе прогремела проблема холода, что бесконтрольно разгуливал по комнатам последние недели две. Отопительный сезон должен вот-вот начаться, и студентам сейчас приходится кутаться в несколько слоев одежды, заворачиваться уставшими вечерами в тонкие одеяла, пытаясь перенять от них хоть немного тепла, которого в последнее время так не хватало. Но прямо сейчас Даня сам выступает в роли печки, кажется, если на его руку плюхнется сырое яйцо, то тут же зажарится, зашипит, пуская вверх столб пара. Ноги вдруг становятся такими слабыми и ватными, подкашиваются и отправляют его прямиком в бесконечную пустоту под собой, но весь мир замедляется перед глазами, мгновения тянутся, прежде чем парень опускается мягко на землю, а знакомые руки оказываются непозволительно близко, но как же желанно и приятно. Тело содрогается в приятной неге, когда по запястью вверх ползут чужие пальцы. Трава шелестит под Даней от каждого его движения, а он задыхается от возбуждения, жадно хватает ртом воздух, не смеет отвести взгляд от темных прядей, колышущихся под теплым ветром, ресниц, обрамленных серебром, и сердце бешено скачет в груди. Все внутри кричит о том, чтобы забыться, раскрыться прямо здесь и сейчас, плавиться и растекаться от прохладных касаний, рассказать наконец Руслану о том, какие он вызывает мурашки на коже, когда смотрит своими блестящими глазами, когда ходит по комнате без футболки, когда предлагает посмотреть свободным вечером забавные видео вдвоем, но ни звука вымолвить не получается, когда любимое лицо оказывается сумасшедше близко, дыхание ощущается на собственных губах, и крышу сносит. Как же давно он грезил об этом поцелуе. Тянется уверенно, чтобы получить желаемое, но его останавливают хваткой за плечи. — Нет, Даня. Нельзя. Слова отрезвляют, заставляют смотреть умоляюще в глаза напротив. — Нельзя? Почему? А Руслан и не спешит отвечать. Он поднимается, отряхивает джинсы от прилипших травинок и поднимает голову задумчиво прямо к серому небу. Как же он красив, когда гордо возвышается сверху, какой изящный и красивый… — Я с придурками не целуюсь. *** Сны с Тушенцовым с недавних пор стали обыденностью. Парни живут в одной комнате в общежитии месяца два с лишним, и начиналось все довольно скучно: быстрое знакомство, пара сухих шуток и масса просьб (оказалось, Руслан пристрелить готов за малейшее нарушение его личных границ), взаимное согласие комфорт друг друга уважать, на этом и всё. Они разговаривали иногда, в особо редкие моменты делились историями с прошедшего дня, но друзьями так и не стали, да и не было такой необходимости — оба проводили свободное время в своих компаниях и вниманием совсем обделены не были. И дальше, наверное, продолжали бы жить своей привычной и размеренной жизнью, если бы не этот мерзкий и тоскливый осенний сезон, который бы вовсе хотелось как-то быстро проскочить, пролистать перемоткой, остановиться на той приятной сентябрьской части, где первые золотые листочки гирляндой украшают парки, когда можно достать из верхних полок в шкафу те самые уютные свитера, вспоминать только-только минувшее лето, но какое насыщенное и интересное: последним воспоминанием стал загородный коттедж, который сняли большой компанией друзья, пожарили шашлыки, поиграли на гитаре, проговорили в сотый раз любимые истории, такие смешные, что память о них должна гореть в сердцах вечно — например, когда Дениса еще в выпускном классе математичка позвала к себе на дополнительные занятия, а встретила в кружевном белье, выглядывающем из-под халата, завязанного наспех. Тот сбежал со стыдом, едва заслышав хриплый мужской голос за спиной преподавательницы. Осознание, что он застал ее полный планов вечер пульсировало в висках каждый раз, когда в расписании стояли алгебра с геометрией, и блондин сначала прогуливал, увиливал от встреч с этой женщиной, а затем успокоился, стал такие шутки на эту тему разгонять, что друзья на уроках лопались от смеха, как пузырьки от касаний пальцев. Одним словом, расслабиться перед вторым учебным годом в колледже вышло вполне, но Даня все равно вернулся к стенам общежития с некоторой тоской об ушедшем и приятном, еще не зная, какая участь ему здесь уготовлена. Холода и правда никого не щадили, оставляли лишь шанс спасаться обогревателями, а для тех, кто жалеет на них тратиться и выбирает «терпилой» дожидаться отопления, придумали дешевые резиновые грелки, с которой и сидел в обнимку Даня в один из нудных вечеров. Руслана не было в комнате, и его соседа это в целом-то и не волновало: нет и нет, они друг друга не осведомляют о том, куда и зачем уходят, было бы странно, если бы делали наоборот. Но дверь скоро распахивается, с коридора противная прохлада закрадывается в легком порыве, но преграда быстро возвращается на место, оставляя добрую часть мерзких мурашек где-то снаружи. Скрип пола рядом заставляет поднять глаза на продрогшего Руслана, что кутался в свое черное худи с какой-то странной красной эмблемой — Кашина сначала удивлял набор его гардероба, состоящий только из мрачных вещей, на которых нередко красовались алые пентаграммы, кресты и принты с цепями, но если бы Даня увидел сейчас одногруппника с настоящей цепью на футболке, он бы вовсе бровью не повел, принял, как должное. Внешний вид шатена был в какой-то мере интересным, со своей изюминкой и выдержанным стилем. Рыжий носит все, что понравится и приходится по размеру, не парясь, насколько любимые вещи сочетаются друг с другом, но мысли о том, что пора задуматься о своей внешности все чаще стали закрадываться в голову, стоило взглянуть на ту редкую часть студентов, которая на пары действительно собиралась, собиралась так, словно автоматы они в конце концов получат за количество удачных образов в семестре. Тушенцов появлялся в комнате редко, а еще реже заводил с рыжим разговоры, но день с самого начала ощущался странным и особенно долгим, словно давал надышаться перед тем, как опрокинуть порывом ветра в Даню новую информацию, окатить его прохладной водой, нужно лишь выждать удобный момент. Поэтому прямо сейчас шатен и поворачивается к соседу с грелкой, поблескивает грустно глазами-пуговицами: — Я уже заебался от этой мерзлоты, одеяло даже вместе с кофтой еле греет, а снаружи дождь льет. Так и от своей никотиновой зависимости избавлюсь, потому что выходить на улицу вообще не хочется. Хотя тут не теплее. — Руслан вздыхает тяжело, плюхается на свою постель, разбавляя ритмичный шум капель по окну снаружи новым скрипом. Даню удивляет внезапное желание с ним поговорить, но он ничего против не имеет, наоборот, старается внести в ситуацию какой-никакой позитив, если такое вообще возможно, учитывая то, как уныло сгущаются тучи за пределами общежития: — Скоро должны отопление дать, тогда заживем. Надо бы еще грелку взять, я только ими руки после улицы и размораживаю. А ты че себе не купишь? Видеть на себе внимательный взгляд карих глаз так непривычно, что даже дискомфортно, и Даня ерзает под ним, упирается моментом больно лопаткой в стену и шумно вдыхает сквозь стиснутые зубы. Его руки обвили резиновое спасение, наполненное водой и булькающее при каждом движении, прижали к груди, и тепло растекается в районе сердца чем-то жидким и вязким, наверное, вот оно — самое приятное чувство, которое можно испытать таким противным дождливым днем. Но необоснованная самим перед собой тревога мешает отдаться как следует релаксу, поэтому Даня лишь поглаживает напряженно пальцами выпуклые линии на грелке, водит подушечками вдоль полос, вслушиваясь в чужой хриплый голос: — Денег жалко. — А на сигареты ежедневно тратиться не жалко? — рыжий усмехается. Он и сам дымит паровозом, наслаждается каждым щелчком зажигалки, раскуривающимися затяжками, этим чудовищным, но единственным и прекрасным вкусом табака, который медленно убивает легкие, но проникает в самое сердце, оседает на нем пеплом, разжигает маленький огонек внутри. Он не раз пытался бросить: один, заодно с кентами, которые вдруг взялись за здоровый образ жизни — но все это заканчивалось очередной струей дыма, что медленно растворялась в уличном воздухе. Они с Русланом время от времени пересекались в излюбленной доброй частью шараги курилке, где всегда можно было завести себе новые знакомства, скоротать время и как следует расслабиться, скрепляли приветствие крепким рукопожатием и расползались дальше по своим компаниям друзей, изредка бросая друг на друга короткие взгляды. Наверное, за Русланом наблюдать не так интересно, как за Даней: последнему совсем несложно разбавить любой напряг шуткой, он бывает чересчур эмоционален и вспыльчив, размахивает энергично руками, когда сопровождает свои рассказы жестами для большего эффекта, но он все равно раз за разом мажет по шатену своими голубыми глазами. Тот зачастую стоял высоким столбом среди остального народа, затягивался медленно, время от времени кривя лицо в слабой улыбке. Одни его живые глаза не подходили под успешно выстроенный образ амбала без чувств, и они притягивали к себе по-настоящему, искрились наивно, рассыпались маленькими смешинками, когда Дане удавалась особо удачная шутка в компании своего соседа. Последнюю фразу нельзя назвать удачной шуткой, но темные радужки все равно поблескивают с забавой: — На них не жалко. Без грелки я проживу, а без сигарет вряд ли. — Вижу, как ты проживаешь, весь в мурашках. — Даня не приукрашивает ни капли: чужие задранные рукава открывают вид на светлые запястья, украшенные сотней колючих точек, что трудно не заметить. Вот и он замечает, но его собеседник лишь пожимает плечами, мол, «а что поделать?». И правда, не остается ничего, кроме как терпеть этот обжигающий кожу холод, пытаясь согреться подручными средствами в виде одеял и подушек. Тущенцов залипает какое-то время в свой телефон, кутаясь в них с таким усилием, словно он вдруг захотел слиться в одно целое с белым мягким прямоугольником, листает короткие видео, изредка хмыкая происходящему на экране. Даня даже вздрогнул, когда тихий смех отскочил от стен, как цветные попрыгунчики, что стали биться из угла в угол по кровати вместе с Русланом, что уже прикрывал рот рукой в новом порыве хохота. Кашин сверлил соседа глазами в молчаливом вопросе, а затем не выдержал, подхватил свою грелку и опустился на постель рядом с шатеном, с небрежным укольчиком совести припоминая разговор о личных границах, но Руслану было все равно, он смеялся, протягивая рыжему свой телефон с открытым на нем видео, где под какую-то абсурдную озвучку в игре происходило еще что-то более абсурдное: печка, которая едет по дороге среди водной глади. Из динамиков раздается возмущенное «Я чо, Емеля?», и Тушенцов снова разражается смехом, задыхается, пытаясь сказать что-то по этому поводу Дане, а тот в ответ лыбится глупо: — Пиздец. И тебя с этого так размазало? — Не знаю… Я смотрел там до этого видео какое-то серьезное, смысл жизни, тайна вселенной, проблема глобального потепления, а тут этот Емеля на печке. — Руслан вытирает с глаз маленькие слезинки, и Кашин смеется тихо, собирается уж было уйти с чужой кровати, но его останавливают хваткой за плечо. — Посиди тут с этой хуйней резиновой, я щас хоть согрелся немного. И Даня слушается. А почему нет? Вдвоем все равно теплее, и парни листают еще какое-то время видео, обсуждают темы, в них поднимаемые, смеются, обмениваются шутками и приплетают этого Емелю везде, где можно и нельзя, но каждое упоминание его имени уже по рефлексу вызывает волну хохота. Даня удивляется, когда шатен вдруг не оценивает новую шутку о печке в ответ на ролик, где бабуля делится рецептом шарлотки, а потом вглядывается в чужое лицо и понимает, что его сосед стал клевать носом. Рыжий выключает экран телефона и пытается покинуть постель снова, но на его плечо вдруг нагло падает и опирается чужая голова. Хочется возмутиться, Кашин почти отодвигает от себя тяжелую тушу, но слабый голос разрезает тишину и хоть какие-то здравые мысли, которые крутились в голове: — Останься, — протягивают тихонько рядом с ухом, — мне холодно. В голове рой мыслей всполошился, как если бы по пчелиному гнезду хорошенько врезали палкой, потревожив маленьких жильцов внутри. Они с Русланом и не разговаривали особо до этого, так, по мелочи, а тут внезапные просьбы остаться с ним на кровати, пока он засыпает? С одной стороны, ситуация еще абсурднее, чем та печка, а с другой — в комнате правда так холодно, что возвращаться обратно в свою остывшую постель уже и не хочется. Рука шатена нагрелась, потому что последний час прижималась к резиновой подушке, и Даня чувствует то, какая она горячая, чувствует легкий стыд за то, что об этом думает, но лишние мысли растворяются в этом куполе сна, накрывшем неожиданно тесную кровать в углу комнаты. Кашин кладет медленно темноволосую макушку на подушку, оставаясь сидеть рядом. Он рассматривает чужое лицо, расслабленное и серьезное сейчас, но не так, как обычно. Обычно вкупе с этим оно хмурое и неприветливое, и Даня вроде как понимает причину: когда он засыпает (а засыпает он поздно, потому что хочется насладиться по-максимуму часами свободы, когда нет никаких дел, никуда не надо спешить и можно спокойно посмотреть какие-нибудь летсплеи), Руслан все еще сидит за конспектами и дописывает их с усердием, заучивает нужный материал, что вовсе не вяжется с его образом равнодушного и клавшего-большой-и-толстый-на-учебу студента, которым он зачем-то старается представить себя перед остальными. Кашин не знает, почему тот боится показать остальным свои слабости, почему ему самому показал, вырубившись прямо на его плече. И Даня сверлит темными зрачками растрепавшуюся прическу, бледную кожу, а затем обветренные слегка губы, ловя себя на чувстве, будоражащем что-то под ребрами. Рыжий не прогоняет их из головы, не ищет смысл, он ложится, прижимается слегка к чужому телу из-за тесноты и старается расслабиться, вслушиваясь в чужое сопение, растворяясь в мраке тихой черной ночи. В тот момент явно должна была загореться ярким неоном табличка «Это действие будет иметь последствия!», иначе как объяснить то, что последние две недели соседи то и дело стали листать вдвоем Тик Ток перед сном, подписались вместе на аккаунт автора видео с Емелей и следили за каждым новым роликом, что появлялся в течение дня? Их переписка началась с того, что они скидывали друг другу каждое такое видео, неважно, во время пары или того момента, пока сосед отходил в душ или поужинать. Но куда страннее было то, что они день через день засыпали вместе после этих приятно-расслабленных посиделок, Руслан говорил каждый раз, что без Кашина под боком станет холодно, а его грелка — настоящее спасение, без которого он уже не в состоянии спокойно засыпать. Рыжий не знает, каков процент правды в этих словах, но видит, что Тушенцов в последнее время действительно выглядит пободрее, перестал сидеть с тетрадками допоздна, засыпая с Даней вместе. А последнего ночами обнимали, прижимали к себе, обдавали кожу горячим дыханием, заставляя толпы мурашек устраивать марафоны по телу, словно по огромному стадиону, вызывая кучу вопросов в голове, которые не озвучивались утром. Они замалчивались, оставались внутри соленым осадком, и обговаривать как-то эту ситуацию не желала ни одна сторона: а зачем, если вся эта заваруха из-за того, что в общежитии холодно, только и всего? Поэтому все умалчиваемые вопросы перетекали в сумасшедшие сны с участием Руслана, где его постоянно отшивали. И в симпатию, которая к нему возникла и ударила в сознание раскатом грома. Все встало на свои места, когда Данила переваривал то, что с ним происходит: пульс, учащающийся, когда шатен все чаще опускал свою голову на чужое плечо, губы, которые рыжий рассматривал подолгу вблизи, потому что в темноте было тяжело прочертить их контур, желание сохранить себе в галерею каждое видео под звук с этим Емелей, будь он проклят, изнасилован и убит, чтобы посмеяться над ним вместе, поиск темной макушки в курилке, быстрая дрочка с алыми щеками, пока в голове обнаженные колени Руслана в его придурковатых дырявых джинсах. Все это перерастало во что-то мутное, странное, в новый вечер, полный беспомощности, когда Тушенцов вновь трется щекой о чужое плечо, смеется над очередным видео, проезжаясь случайно носом по чувствительной шее. Даня рядом с ним уже становится одним нервным окончанием, клеткой, которая лопнет от любого давления, и тяжелое после порыва смеха дыхание раздается в левом ухе, заставляя воображение подкидывать картинки поинтереснее, заставляя опустить взгляд на эти блядские колени, которые скоро поспособствуют появлению мозолей на руках. Они такие же гладкие, как и ноги ниже — Даня знает, потому что не раз залипал на них, пока Руслан быстро переодевался рядом со своей кроватью. Каждая мысль сгущается вокруг желания провести пальцами по этим сумасшедшим ногам, и Данила перестает обращать внимание на происходящее на экране, на то, что один и тот же звук с гребаным Емелей и его печкой прокручивается уже в пятый раз, а чужие темные глаза смотрят на него с вопросом. — Дань, у тебя все норм? Выглядишь неважно. А Даня только выдыхает шумно, проклинает всю свою прошлую жизнь и свой переезд в общежитие, свое решение купить грелку, которая сейчас зажата между двумя телами, решение пересесть в тот вечер на чужую постель, потому что длинные пальцы с чернильными рисунками проходятся едва ощутимо по чужой ноге, сначала по плотной джинсе, а затем по обнаженному участку на коленях, и вмиг становится слишком душно даже для этой комнаты, для этого общежития, где отопительный сезон начнется только завтра. У Кашина и сейчас настоящий отопительный сезон, ебаная баня, в которой он хочет свариться заживо, когда чужие глаза смотрят в расфокусе на происходящее внизу, а затем встречаются с пылающими огоньками в Даниных зрачках. Руслан расплывается в смазанной улыбке, накрывает ладонью татуированные пальцы на своей ноге и приближается к чужим губам, чтобы тут же жадно их смять, чувствуя, как отключаются в голове тормоза, как их обоих заносит где-то на повороте далеко за границы гоночной трассы, когда горячий и мокрый язык Данилы скользит во рту изучающе, а пальцы дразнят, поглаживают внутреннюю сторону бедер, сжимают и хлопают слегка по ляжкам, таким стройным и упругим, что хотелось разорвать эту дырку на коленях дальше вверх, чтобы облизать глазами светлую кожу. Кашин не может зацикливаться на губах долго, он идет дальше: целует жарко за ухом, переходит к шее, оставляя на ней россыпь красных пятнышек, многие из которых скоро сойдут с кожи, а Руслан лишь задирает свою голову вверх, открывая шею для большего количества поцелуев. Он дышит часто-часто, роняя с губ тяжелые вдохи-выдохи, забирается на колени Данилы сверху, громко шурша одеялом под собой. Тот отвлекается от чмоков, смотрит затуманенным взглядом на парня перед собой, тонет в восхищении и желании слиться с Русланом в одно целое, ощутить его жар ближе, отдать себя, потому что он краше Аполлона, потому что его глаза блестят желанием и все той же наивностью, которая сейчас сводила с ума. Руки плывут вниз по силуэту, оставляют отпечатки на сочных бедрах, сжимают ягодицы, и сосед давится вздохом, опуская стыдливо глаза куда-то в сторону. — Тебе нравится, да? Специально носишь обтягивающие джинсы, чтобы я и дальше провожал взглядом твои ножки каждый раз, когда ты появляешься в комнате? Руслана распирает от чувства стыда и возбуждения, которое не скрывают его тугие черные джинсы, а Даня просит хрипло снять футболку, сталкиваясь с податливостью, срывающей крышу. Тушенцов, который возвышается грозно в компании своих друзей, закуривает хмуро очередную сигарету, покрывает грубыми скороговорками из матов тех, кто его раздражает, прямо сейчас всплывает в голове с таким странным контрастом, когда сам еле дышит, пока Даня обдает лаской его стройный живот, целует и тут же зализывает касания своих губ, спускаясь все ниже и распаляя их обоих все сильнее. В голове кромешная тьма, а телу невыносимо горячо, когда Руслан проезжается своим телом по стояку под собой, трется об него, подрагивая от каждого поцелуя в торс. — Бля… Да с тобой никакие грелки и печки не нужны. Какой ты горячий. Хороший мальчик. Шатен кусает губы в ответ на все смазанные пошлые фразы, вылетающие из чужого рта, чувствуя, как они убивают в нем любые остатки вдумчивости, серьезности и чувства собственного достоинства. Он хочет раствориться здесь, почувствовать Даню сильнее, ближе, дольше, жарче, мокрее, поэтому расстегивает свои джинсы дрожащими руками, стягивает с бедер, перекладывая чужую руку на низ своего живота. Пальцы играются, ползут вниз, отодвигают в сторону тугую резинку черного белья и со шлепком отпускают обратно, Тушенцов прячет свои красные щеки в плече соседа, умоляя его надламывающимся голосом прикоснуться. А Даню просить долго не нужно — он сам еле держится, когда обхватывает член кольцом у основания, проводит на пробу пару раз, размазывает большим пальцем по головке естественную смазку, выбивая из уст напротив сдавленный стон. — Быстрее! — голос Тушенцова сейчас такой жалостливый и умоляющий, что Кашин не возражает, продолжает наращивать темп, вылавливая любой вздох сверху и пытаясь запечатлеть в голове каждое мгновение, каждый сантиметр раскрасневшегося лица и блестящую алую головку, которую сумасшедше хотелось облизать горячим языком. Движения перерастают в более громкие стоны, протяжный скулеж, слабые пальчики сжимают ткань темной футболки на Кашине, а тот улыбается развязно и прекращает трение о чужой член, перекладывает свои руки на бледную шею, украшенную собственными поцелуями, а на него смотрят так по-щенячьи и непонимающе, что хочется растечься на этой постели, как масло на сковороде. — Хочу почувствовать, как меня сжимают твои ляжки. Ты же не против? Руслан вспыхивает фитилем на свечке, мычит в утверждении, когда его подхватывают за бедра и прижимают прямо к прохладной стене, устраиваясь за спиной. Татуированные пальцы стягивают вниз свои спортивки вместе с бельем, и шатен чувствует, как твердый и горячий член упирается в его ягодицу, оставляет на ней капли липкой смазки, а затем эрекция толкается влажно между его бедер, и звонкий стон смешивается с хлопаньем и скрипом кровати, за который сейчас становится невыносимо стыдно. Стыдно за то, как правильно трется Данин член о его собственный, как внизу становится мокро, как рыжий хвалит его и целует шею сзади, продолжая создавать трение, убивающее и рассеивающее рассудок. — Я могу кончить на твои ножки? Руслану хочется выть от этого низкого голоса, от быстрого темпа, от настолько смущающих вопросов, он быстро кивает, слышит позади шуршание, шлепки и яркий стон. Чувствует, как вязкая жидкость стекает по ляжке. Даня поворачивает его лицо к себе, целует везде, где может достать, проходится языком по нежным губам, додрачивая параллельно чужое возбуждение. Весь мир сейчас сужается в рамках одного единственного человека, которому хотелось принести удовольствие, доставить то удовлетворение, которое не доставит никто другой, показать свои горячие чувства, и Руслан заканчивает громко, обмякая в чужих руках. Осознание произошедшего приходит только через пару минут тишины, смешанной со сбитым дыханием обоих. Даня ощущает волну страха, которая вот-вот захлестнет его с головой: он же стал инициатором этого всего, будет справедливо, если Руслан прямо сейчас врежет ему, оборвет все связи, переедет в другую комнату, покинет общежитие, отчислится из колледжа, уедет в другой город… — И не холодно больше. Ебать, я как Емеля на печке прокатился. Ладно, наверное, Даня себя накручивает.