Дожди, палатки, лагеря

Серёжа боится грозы. Сильно боится, Олег знает это ещё по детскому дому. Помнит, как Разумовский, когда они были ещё совсем мелкими, жался к его боку во время ливня, когда за окном сверкали молнии и раздавались раскаты грома, а в здании «Радуги» суеверная бабка-охранница закрывала все окна и вырубала электричество, нагоняя тем самым ещё больше жути. Сейчас же Олег корил себя за то, что не уточнил прогноз погоды с утра. Ещё вчера вечером Питерские горе-синоптики обещали в Осиновце солнце и чуть ли не Сирийскую жару. Вместо этого сегодня Серый дрожал от страха и жался к боку Олега, сидя в палатке на безлюдном берегу Ладожского озера. — Волч, а на нас сосна не упадёт? — Испуганный голос Разумовского было слышно только между раскатами грома, и то с трудом. — Не должна, — голос Волкова успокаивал не хуже, чем его же рука, ласково поглаживающая Серёжу по плечу. Было слышно, как за тонким слоем брезента завывает ветер, как прямо над ними, по такому же не вызывающему особого доверия матерчатому потолку хлещет самый настоящий ливень. Сверкнула молния, да так, что вся палатка на секунду залилась ослепительно-белым светом, а не очень далеко послышался громкий хруст — явно упала одна из огромных прибрежных сосен. Олег почувствовал, как Серёжа вжался в него сильнее — ещё немного, и рёбра точно затрещат. — А я говорил, что это плохая идея, — убежденно пролепетал привычно-любимый голос куда-то в олегову подмышку. — Это должно было быть иначе, — Волков коснулся губами рыжей макушки. Сейчас он скажет Серому что угодно, поддержит любую тему, лишь бы тот отвлекся от бушующей за тонкими брезентовыми стенками стихии. — Любой выезд с палатками — это плохая идея, — тон был уже более уверенным, Серёжа, кажется, даже хватку немного ослабил, давая Олегу вдохнуть поглубже. — Ничего хорошего в них ещё не случалось. Ты в прошлый раз вообще после вашего с Вадиком похода весь перешитый вернулся, как старая афганка. — Ну, с «ничего хорошего» ты перегибаешь, — Олег коснулся рукой затылка Разумовского, зарылся пальцами в сладковато пахнущие волосы, а второй рукой притянул его ближе к себе, приглашая сесть на колени. Так было намного удобнее. Серый тут же ткнулся носом в грудь Олега и вздрогнул от нового раската грома. — Тот раз не считается, — выдыхает Разумовский, обвивая руками шею Волкова. — Считается в первую очередь, — Олег не протестует, когда его голову наклоняют вниз. Серёжа жмётся к нему губами, как когда-то давно, ещё в приюте. Поцелуями-клевками покрывает его лоб, нос, подбородок. Проходит, едва касаясь языком, по линии челюсти, нос в этот момент щекочет-царапает жесткая волковская щетина. Наконец Серёжа целует совсем рядом с губами, заставляя замершего в предвкушении Олега еле слышно выдохнуть. — Не считается, — огоньки хитрости в васильковых глазах Олег трактует по-своему, и уже спустя пару секунд Серёжа оказывается втянутым в настоящий наконец-таки поцелуй.

***

Это было типичное для северо-запада России лето. Любой человек, вынужденный проводить его в Санкт-Петербурге, на выходные стремился вырваться из городской духовки в по-летнему тёплую Карелию или, на худой конец, в близлежащую Ленинградскую область с её торфяными озёрами и заброшенными песчаными карьерами. Официально купаться ни там, ни там нельзя, но изнывающие от жары местные и приехавшие в гости петербуржцы плевать на этот запрет хотели: всё лето в водоёмах плескались люди от мала до велика. В тот год у старшей группы детдома «Радуга» сменился воспитатель. На смену обиженной на всё живое Жабе Андревне пришла чрезмерно энергичная женщина немного за сорок с необычным для казенного учреждения именем — её звали Линда Уильямовна. Всю энергию она в первый же день своего появления в стенах приюта направила на то, чтобы летом организовать вверенной ей группе выезд в палаточный лагерь. Олег весь май трещал про грядущую поездку — настолько ему хотелось увидеть «хоть что-то кроме этих сраных голубых стен». В очередной раз услышав восторженный волковский монолог Серёжа не выдержал: — Да с чего она вообще решила, что все хотят туда?! Волков ещё долго вспоминал, какой ненавистью залились в тот момент васильковые глаза, но тогда лишь спросил: — А ты что, не хочешь? — Вышло слишком резко, совсем не так, как хотел Олег. — Да пошли вы все. Палатки у них блять. А у меня, между прочим, экзамены в следующем году, — Разумовский подхватил блокнот, в котором рисовал очередного воробушка, резко сорвался с места и ушел. С того дня прошла уже целая неделя, на протяжении которой Серёжа с Олегом ни то что не разговаривал — лишний раз старался рядом не оказываться. Всё своё время он проводил то в школьном кабинете информатики (единственный мало-мальски рабочий компьютер там с трудом открывал «блокнот» и «ворд»), то обманом пробирался в местный компьютерный клуб (вот там-то уже было где разгуляться, но спустя каких-то пару лет Серёжа будет нос воротить уже и от этих компов — в родной детдом купит дороже и круче). — Серый, — Олег в очередной его вечер в кабинете информатики приходит и садится на соседний стул. — Давай поговорим. Пожалуйста. — Отстань, — огрызается Разумовский. Про палаточный лагерь он даже слышать ничего не хочет. Внимательнее присматривается к строчкам простенького кода, выискивая ошибку. — Как хочешь, — в тон отвечает Волков и кладёт на стол пачку печенья и жестянку Кока-Колы. Встаёт и уже практически уходит. Своёобразный подарок Серый тут же замечает. Оборачивается, хватает Волкова за запястье и пораженно спрашивает: — Откуда? — С автомата, — пожимает плечами Волков и пытается вытянуть руку из цепких длинных пальцев. — А деньги? — С шабашки, — уже не пытается вырваться. Расслабляется и слушает ставший за столько лет родным голос. — В ларьке? — Не унимается Серый. — Да. Синяя жестянка ларька «Северный 24 часа» знакома каждому уважающему себя подростку из их района. Там у продавщицы можно было настрелять всякой приятной мелочи типа сигарет или жвачки, а если у неё было настроение — за «чисто символические» триста рублей помочь с разгрузкой и выкладкой товаров. — Ра… Ради меня? — Разумовский, кажется, сейчас заплачет. — Да. Ради тебя. Серый обнимает его порывисто, неожиданно крепко, так, что у Олега весь воздух из лёгких вышибает. — Прости меня, — шепчет тихо. Никогда раньше ни перед кем не извинялся. — Всё в порядке, — Теперь да. Сейчас, когда стена между ними рухнула, Олег действительно в порядке. — Я не… Я не должен был на тебя так срываться, — Серый давится подступающими слезами, в глазах лишь «прости-прости-прости меня» бегущей строкой. — Ты же не виноват, что хочешь в этот лагерь, а я нет, и… — Серёг, всё в порядке, — Олег заправляет слишком длинную рыжую челку за ухо, — с кем не бывает. Только давай в следующий раз без молчанки. Разумовский в ответ лишь кивает часто-часто и обнимает как-то по особенному тепло, едва ли так можно прикасаться к «просто другу». В день, когда они всё-таки оказываются на живописном и практически безлюдном берегу одного из Ждановских озёр в Ленинградской области, Серёжа снова не в духе. Ему всё ещё не нравится мысль о том, что привычный казенный матрас на ближайшую неделю сменится на жесткую, едва смягченную туристической пенкой, землю. Да ещё и ночи обещали холодные. Из-за этого у всех с собой были теплые свитера, носки, шапки и перчатки. Мало того, спальники им тоже выдали самые теплые из тех, что удалось найти. Олег быстро, сразу при выходе из автобуса, отхватил им палатку — кислотно-зеленую «двушку» с малюсеньким тамбуром, но зато отличной влагозащитой — и сейчас нёс её, как величайшее сокровище. Лагерь поставили быстро, часа за два. Дольше всего рыли ямы под холодильник и для мытья посуды. Во вторую Волков помещался почти в полный рост и, вылезая из неё по осыпающимся под конечностями земляно-песочным стенам, светился от гордости за проделанную работу. Тем временем Серёжа, всё ещё страшно недовольный, но уже практически смирившийся с положением дел, сидел в их палатке и в каком-то одному ему понятном порядке раскладывал их вещи. — Серёж, давай выходи, — Аня, их одногруппница, которую родители пару лет назад бросили на пороге детского дома. — Обед уже готов. И тебя Олежка ищет. — Сейчас приду. — Привычка Ани использовать ну слишком уж не детдомовские формы имён забавляла Серого. В последний раз полюбовавшись на свою работу и поправив рукой спальник невнятно-синего цвета, он вылез из палатки. Посередине лагеря был натянут брезентовый тент, под которым во время дождя можно было обедать или готовить что-то на горелке. Судя по запаху, на обед был какой-то суп. Уже на подходе к тенту Серый услышал вечно задорный голос Линды Уильямовны: — Ты что, Олеж, влюбился что ли? — Она хихикнула. — Борщик-то пересолен! Лицо Волкова было куда красноречивее любых ответов. Щеки и шея стали очаровательно розовыми, взгляд стыдливо забегал по окружающим в поисках хоть чего-нибудь, за что можно зацепиться. Разумеется, роль якоря для него сыграли васильковые глаза Серёжи — светлые, ставшие уже такими родными. — О, я как раз тебя искал, — Волков старался звучать уверенно и непринуждённо, но получалось не очень. — Суп уже стынет. Сердце Серёжи пропустило удар. В «Радуге» суп и так всегда был холодным, поэтому олегово «Суп уже стынет» — призыв к тому, чтобы при первой же возможности сбежать от всех вдвоём. В детском доме у каждой компании были свои пароли и свои места, в которые они уходили сразу, как их услышат. В условиях лагеря, «их» местом могла быть только кислотно-зеленая палатка, в которую Серый и ушел сразу после того, как перехватил пару кусков хлеба (олегов супчик и правда оказался каким-то уж очень солёным). Волков уже ждал его там. Он сидел, сгорбившись, выглядел более нервным, чем обычно, будто ждал, что Серёжа ударит его, или, того хуже — выстрелит в спину. — Олег? Он обернулся на визг молнии и знакомый голос. Плечи расслабленно опустились, на лице наметилась улыбка. Он сдвинулся в сторону и уселся по-турецки, чтоб дать Серому больше свободного места. — Ну, как тебе? — В голосе всё ещё сквозило напряжение и настороженность. — Пока вроде нормально, — Серёжа залез в палатку полностью и сел рядом. Сейчас, усиленная духотой внутри незамысловатой конструкции, их близость ощущалась совсем не так, как обычно. Будто бы неправильно. — Я рад, — только и успел сказать Олег. Его прервала Линда Уильямовна, громко зовущая всех купаться, пока погода позволяет. Мол, в палатке они ещё в дождь насидятся. Знала бы она в тот момент, насколько же была права. Первый ливень не заставил себя долго ждать. Вечером, когда Серёжа натягивал на себя «ночной» свитер, откуда-то издалека послышался раскат грома. Волков точно помнит, как друг рядом с ним дёрнулся и весь сжался, будто хотел исчезнуть. — Серый, ты боишься? — Да нет, всё нормально, — прозвучало неуверенно откуда-то из глубин слишком большого свитера. «Не хочет признавать очевидное — не надо» — подумал Олег и решил не бередить душу. Если Серому что-то нужно будет, то он сам всё попросит, а то и без спросу возьмёт. Волков завернулся в спальник по самую макушку, буркнул тихое «спокойной ночи» и отвернулся к стенке — лишь бы не смущать Серого. Ночью ливень всё-таки разошелся. Сквозь сон Олег почувствовал, как к нему кто-то прижался. Плотно так облепил от самой шеи и чуть ли не до пяток. В тесной «двушке» кроме как на Серёжу думать было не на кого. — Серый, ты чего? — Хрипло прошептал всё ещё не до конца проснувшийся Волков. Ответом ему послужил монотонный стук капель по крыше палатки и раскат грома, кажется, со стороны Всеволожска. — Мне страшно, Волче. Очень. Олег аж проснулся. Новое прозвище прозвучало неожиданно, но так правильно, будто все предыдущие шестнадцать лет жизни Волкова были посвящены этим пяти буквам, которые так легко озвучил Серый. — Как ты меня назвал? — Завороженно спросил Олег. Он отказывался верить в то, что его лучший друг или он сам могут оказаться «из этих». Ну, которые педики. — Волче… — И замер. Серёже было страшно. Страшно, что его отвергнут, выставят на смех, побьют в конце концов. Но самым пугающим было другое: если Олег сейчас отвернётся от него, Разумовский останется совсем один. Визг молнии на олеговом спальнике. Серёжа отлипает от него и зажмуривается. «Сейчас точно врежет» — проносится у него в голове, морально он уже приготовился к боли. Но вместо удара чувствует быстрый, несмелый поцелуй. В губы. «И пусть зовут педиком» — думает Волков. Зато так он чувствует, что всё делает правильно. Так справедливо по отношению к ним с Серёжей. До Серого доходит. Медленно, но верно он понимает, что сейчас произошло. Он открывает глаза и видит перед собой Олега, явно прячущего смущение за напускной уверенностью. — И что дальше? — Тихо-тихо спрашивает Серый, будто боясь услышать ответ. — Дальше ты всю жизнь будешь звать меня так, когда мы только вдвоём, — испуганно-радостно шепчет в ответ Олег. Дождь тем временем стал проливным, будто своим шумом хотел заглушить их разговор. Только Аня и Линда Уильямовна в соседней палатке отчего-то хитро улыбались.

***

Сейчас же, спустя десяток с лишним лет, дождь уже начинал стихать. Серёжа, всё это время активно споривший с Олегом, сейчас лежал разомлевший и счастливый на его груди, перебирая черные волосы на затылке. Он уже исчерпал все свои аргументы, почему же тот раз в палатках, когда на свет появились они, не считается. — Считается, — тихо шепчет Олег в надежде, что Серый наконец-то согласится с этой непреложной истинной. Потому что, во-первых, тот раз был и, во-вторых, если бы не тот раз, вряд ли бы сейчас они вдвоём лежали здесь. — Волче, — сладко тянет Серый и поднимает на него взгляд. В них — то самое, небесно-голубое Ждановское озеро. — Это было исключение. Олег тянется к Серёже и целует его совсем не так, как много лет назад в кислотно-зеленой палатке. Сейчас — чувственно, глубоко, совсем уже зрело. Не вырванное у случая подростковое: «ты мне нравишься» — шепотом в спальне приюта, а взрослое, взвешенное, прошедшее огонь, воду и медные трубы: «Ты безумно дорог мне. Я люблю тебя». Серёжа отвечает на поцелуй, прижимаясь крепче к теплому торсу Олега: «Я люблю тебя. Всегда буду любить». Серёжа боится грозы. Сильно боится. Но когда Олег рядом, когда он держит его за руки, гладит по спине, так нежно шепчет его имя, когда позволяет отвечать ему тем же… Тогда Серёже не страшна никакая гроза. Да что там гроза — рядом с Волковым он вообще ничего не боится.