A Hotel Room

      Темнота. Дорогие апартаменты так и манили войти в них, но Хёнджину совершенно не хотелось. Впервые он неспешно бродил длинными коридорами в поисках покоя своих мыслей, но пока что ему удавалось лишь избегать самого себя. Брюнет впопыхах тогда покинул своих высоких и важных гостей, чтобы побыть наедине со своей душой. Где-то слышалась приглушенная джазовая музыка, манящая танцевать в медленном темпе, но было бы с кем. Хван бы танцевал лишь с самим собой. Где-то кто-то предавался ночи любви, слишком громко выражая свое удовольствие, что заставляло ухмылку цвести на лице. Нарядный смокинг, дорогие часы на руке и портмоне в заднем кармане брюк — этот мужчина так и притягивал взгляды на себя. Кто бы мог не заметить самого Хван Хёнджина, еще и в таком элитном отеле, куда могли себе позволить заселиться только сливки корейского общества.       Где-то на часах пробило ровно час ночи. И только Хёнджин не спешил понежиться в ванной с бокалом шампанского и, окунаясь в теплую воду с лепестками роз, полностью расслабиться. Он словно ждал чего-то. Или, может быть, кого-то.       Увидел его, выбегающего из чьего-то номера. Растрепанного, взъерошенного и вспотевшего. Блондин, чьих щек и носа коснулся, наверное, сам Ван Гог, оставляя свой след. Большие глаза, выражающие испуг при виде незнакомца. Наверное, он совсем не ожидал, что его личное пространство кто-то посмеет нарушить, хоть Хван и стоял в трех метрах от него, совсем не приближаясь. А вот парень напротив сократил в два раза дистанцию и теперь было видно, как он загнанно дышит. Его губы приоткрылись, выпуская дыхание и последующие слова:       — Вы не могли бы…       — Чего хочется молодому человеку в час ночи от незнакомца, еще и посреди темного отельного коридора? — улыбнулся мягко Хёнджин, протягивая руку к живому искусству. Веснушчатый не отстранился, протягивая свою в ответ. Их ладони сомкнулись, посылая небольшой заряд, словно это было большой неожиданностью. Парень представился Феликсом и скромно попросил об одной услуге. Он настолько стеснялся это сказать вслух, что ему пришлось стать на носочки и поднести свои уста к чужому уху, чтобы выдохнуть это прямо в него. Хёнджин почуял морозную атмосферу, проникающую в его тело. Не отнимая аккуратной ладони, он повел за собой Феликса, все время оборачиваясь к нему. В конечном итоге это уже блондин вел его к чужому номеру, который должен был стать его пристанищем на одну ночь. Одну длинную ночь с прекрасным незнакомцем по имени Хван Хёнджин.       — Я вас знаю? — просто спросил Феликс, принимая бокал шампанского с руки Хёнджина, поки они сели на большой диван рядом со спальней. Номер большой, словно квартира в Каннаме, а вид из окон стоит того, чтобы зависнуть рядом с ними на всю жизнь. Ли тихо чокнулся своим бокалом о другой и медленно сделал глоток.       — Может и да, может — и нет. Почему вы столь благосклонны ко мне, незнакомцу из другого крыла этого отеля? Почему вы сбежали со своего номера?       Феликс фыркнул, топя свою речь в игристом напитке. Он не спешил отвечать, но затем, собравшись с духом, ему удалось найти нужные слова для продолжения диалога:       — На самом деле, я искал себя. Свое счастье за пределами своего номера.       — Вы были у себя одни?       — Нет. — ответил коротко блондин. Он не хотел говорить о своем уже бывшем молодом человеке, который его предал за ничтожный уикенд в роскошном месте. Это должно было укрепить их отношения, но оказалось все с точностью до наоборот. Хёнджин, не надавливая, просто протянул свою ладонь к чужому плечу, слегка массируя его. Феликс вздохнул, допивая свой бокал до конца и с грохотом оставляя его на маленьком столике у дивана. Они не включали свет, позволяя лишь луне заливать своим силуэтом комнату. Блондин совсем расслабился во время беспрерывного и ненавязчивого разговора, уже не стесняясь и поддаваясь чужим чарам и прикосновениям. Хёнджин вел себя скромно, но так не казалось Феликсу.       — Вы хотите меня? — останавливая руку Хвана, он сцепил длинные пальцы со своими короткими, разглядывая ее сверху вниз. Так красиво дополняют друг друга. Брюнет смотрел молча, лишь сверкая своим темным взглядом.       — А чего хотели бы вы от меня?       Феликс полностью развернулся к своему собеседнику, уже совершенно по-другому трактуя его поведение и позицию. За себя тут же стало стыдно — под воздействием алкоголя его язык и тело не слушались его совсем. Он хотел отпустить чужую ладонь, но не смог — ему не дали. Хёнджин притянул их к себе и поцеловал только веснушчатую ладонь.       — Знаете ведь, что когда художник умирает, то оставляет по себе олицетворение искусства напоследок. Многие прекрасные творцы ушли из этого мира. Но еще ни один не смог оставить такой картины, которую мне предстоит лицезреть сейчас перед собой. — о, какие были дивные речи, столь соблазнительно слетающие с уст Хёнджина. Феликс не смог бы себе простить, если бы промолчал на это все. Именно по этой причине через мгновение губы Хвана оказались в его плену. В плену оков блондина, который оседлал чужие колени, прижимаясь все ближе, пока не вжался своей грудной клеткой в чужую. Оторвавшись от покрасневших и полных губ, он прошептал:       — Эту картину вам стоит дописать прямо сейчас. — снова целуя брюнета, Феликс не смог сдержать своего восторга, когда Хёнджин, наконец осмелев, положил свои руки ему на талию, не сжимая и не удерживая, а лишь касаясь. Касаясь так, как еще никто не додумался касаться к Ли ранее. Касаясь душой.       Хван Хёнджин родился во время Ван Гога. Он не был его тенью, он был действительно великим человеком. А Феликса он вел за собой, словно кистью водил по белому полотну — изящно, нежно и внимательно. Блондин прогибался под его пьянящими глазами, принимал покорно в себя его пальцы, посасывая их, смачивая слюной, чтобы она текла по ладони. Мужчина медленно для себя оголял понемногу чужое тело, постепенно привыкая к нему, давая эмоциям взять над собой верх. Веснушчатого немедленно подняли наверх, чтобы быстрее избавить от элементов одежды и повели в спальню. Хёнджин любил делать это красиво.       Как только Феликс оказался на просторной и широкой кровати с бельем цвета темного вина, то сразу же притянул к себе за бабочку брюнета и пылко поцеловал, вкладывая в это прикосновение губ всю свою душу, если только не мог вложить что-то еще большее. Хван незамедлительно отвечал ему, исследуя каждую клеточку дрожащего тела мраморного оттенка. На каждой ключице пылали его губы, оставляя мягкие поцелуи. Языком он заканчивал картину, слегка мажа им со стороны в сторону. Ли чувствовал, как на нем творят, им любуются, его жаждут — и того желал в ответ. Так быстро, так чувственно. Он прошептал в пухлые губы, едва касаясь своими, посылая теплое дуновение на них:       — Хочу, чтобы мир видел эту картину. — Хёнджин, понимая, о чем идет речь, протянул ладонь, чтобы за нее ухватились и поднял Феликса с кровати, не отбирая от себя удовольствия поиграть на его ребрах и бедренных косточках, словно на прекрасном инструменте. В номере Хвана был балкон. Туда они и направились, а брюнет поспешил выскользнуть из своего дорогого, но такого ненужного сейчас костюма. Ли притянул снова его к себе, садясь на колени мужчине, когда он сел в кресло у столика, укладывая свои руки поверх талии веснушчатого. Цепочка из жгучих касаний губ потекла по подбородку, а затем опустилась на шею, несдержанно прикасаясь к ней, но не останавливаясь там надолго. Все тело хотелось зацеловывать, ласкать, не хотелось обделить ни миллиметра. Хёнджин охнул, не ожидав, что его сосок окажется зажат между чужих пальцев, а другая рука Феликса — в его нижнем белье. Тоже дорогом и еще более ненужном сейчас.       Хван не знал, кто такой Феликс. Феликс не знал, кто такой Хёнджин. Единственное, что могло их объединить вместе под покровом этой ночи — желание скорее окунуться в волну нирваны, поднимающейся куда-то наверх, к умопомрачительному оргазму.       Шелест одежды, чмоканье губ и несколько мгновений потому Ли, спустившись на колени, вылизывал чужой член, смотря бесстыдно в темные глаза наверху, стискивая бедра и помогая себе рукой. Второй он пытался себя как-то подготовить, но Хван остановил эти пытки, пообещав, что все сделает сам аккуратно и с нежностью. Еще никогда брюнет не испытывал столько ощущений во время минета. Ему его делали далеко не первый раз, но с такой лаской и вожделением одновременно — впервые. Феликс не пытался опуститься ниже, если не мог, но не упускал возможности обласкать всю длину своими тонкими пальцами и языком, размазывая природную смазку по головке и собирая себе на губы. Он так старался, зная, что делает это с ним в первый и последний раз, что даже не заметил, как Хван отстранился немного, заставляя Ли выпустить член изо рта. Брюнет приподнял его голову за подбородок, указательным пальцем надавливая на мягкую плоть нижней губы, наблюдая, как Феликс не упускает возможности прикоснуться языком и к нему:       — Достаточно, милый. Тебе стоит получить свое удовольствие как можно скорее.       С этими словами Ли послушно поднялся назад на колени Хёнджина, упираясь в его плечи. Удостоверившись в комфорте своего партнера, Хван незамедлительно проник сначала в его тело, а затем — в его душу. Так плавно скользя внутри него, словно извиваясь в танго, хоть и будучи подчиненным снизу. Блондин быстро подстроился под его ритм, будто они всегда были одним целым и впился заново в губы рядом с его, покусывая и тихо выдыхая свою песню наслаждения. Хёнджин медленно, но уверенно двигался, не отрывая своего взгляда от чужих больших глаз, в которых плескалось желание. Невинный отблеск давно потемнел в ответ. Ван Гог дорисовывал свою картину. Оставался лишь небольшой штрих.       Брюнет, приподняв тело своими руками, начал быстрее совершать поступательные движения, уже почти не щадя Феликса, но ему было все равно. Хван его успел подготовить и даже сейчас он думал прежде о нем, чем о том, как бы самому достичь пика. Длинные пальцы легли на чужую пульсирующую плоть, соединяясь в кольцо. Брюнет не оставлял Ли скучать по ощущению собственного эдемового сада. Он сам был им, протягивая в ладони запретный плод. Блондин охнул, сжимая Хвана и впиваясь пальцами в плечи, царапая их, оставляя полосы. Хёнджин, не отстраняясь от парня, вцепился в его уста в последний раз, оставляя самую глубокую отметку в чужом теле. Оба смогли сделать это одновременно, что сильнее укрепило и так уже растущую связь между ними. Веснушчатый положил свою голову на чужую вспотевшую грудь, слушая пока еще быстрое биение сердца Хвана, которое успокоится через несколько минут. Его же будет колотиться еще очень долго, вспоминая каждый миг, каждое касание, каждый поцелуй…       — Расскажешь ему обо этом всем? — проводя по чужой ладони почти любовно, спросил тихо Хёнджин. Феликс не вставал и не одевался. Он хотел побыть еще немного в чужих объятиях, зная, что ему все равно придется их покинуть. Они больше не пересекутся. Эта комната в отеле останется единственным свидетелем того, что между ними случилось. Ли почувствовал, как его сердце при этих мыслях сжалось.       — Ты веришь в любовь с первого взгляда?       Хёнджин смог увидеть мягкую, но слабую эмоцию на чужом лице. Касаясь щеки веснушчатого своими пальцами, оставляя подпись художника, он ответил:       — Я хочу, чтобы эта картина принадлежала только мне.

Конец.