Пять жалобных «прости»

Игорь смотрит на него с остервенелым страхом, валяясь на полу в его ногах. Гром ранен, все тело изощрено порезами и синяками, оставленными Волковым; Птица выпивает эти чувства глазами, криво улыбается, дергано облизывая пересохшие губы кончиком языка. Ему хорошо, хорошо до мелкой дрожи и искр в янтарных глазах. — Заканчивай с ним. — раздраженно шикает Олег, вальяжно расхаживая где-то под боком. Злость смешивается со сладким удовольствием, и Птица нервно дергает головой в сторону, мечтая лишь о том, чтобы вцепиться в глотку негодяя грязными ногтями и вырвать трахею, наблюдая, как тот будет дергаться в предсмертной агонии. Но Разумовский внутри него воет болезненно, одергивая от этого желания, и Птица рывком поднимается на ноги, в ярком бешенстве оглядывая жалкую фигуру статного майора, которого теперь явно не ожидал никакой хороший исход. — Да, ты прав… — шепчет он пересохшими губами и заряжает пистолет, направляя дуло прямиком на Грома. Рука дрожит то ли от волнения, то ли от предвкушения, но Птица не сводит взгляда. Этот человек разрушил его, разрушил их жизнь, уверенный, что ничем за это не поплатится. Герой! Какое глупое, пустое слово, скрывающее за собой лишь набор букв, удобно и сладко укладывающийся на языке. Герой, чуть не уничтоживший весь город. Герой, которого заботила лишь поимка преступника, а не состояние граждан. А теперь он был в его — в их! — руках, беспомощный и дрожащий, не в силах сделать ничего. Бедный, бедный Гром. Оглушенный криками толпы, он совсем забыл о своем тихом и мирном прошлом, которое помогло разбить Разумовского в первый раз. Но теперь, теперь, когда власть была в руках Птицы, когда каждый шаг был просчитан и обдуман, Игорю больше некуда было бежать. Он сомкнул цепь вокруг своей шеи и даже не понял этого! Глупый последний герой. — Там предохранитель, злодей. — с открытой насмешкой говорит Волков, указав рукой на пистолет, и Птица, бормоча веселые извинения, опускает его. Он замирает, немигающими глазами считывая панику в глазах Грома. Рука вздрагивает, как если бы собиралась нажать на курок, и Игорь закрывает лицо ладонями, будто бы это могло помочь. Усмешка расползается на губах, обнажая трещины на искусанной коже. Майор ведь не единственный, кто мешается на горизонте… Волков даже не подозревает, что рядом с ним не Разумовский, и от осознания ситуации Птице хочется смеяться. Олег бросил их, оставил, инсценировав свою смерть. Конечно, это было на руку, чтобы привлечь Сергея совершать все эти убийства богачей. Сработал так сработал, ничего сказать нельзя, вот только… Разумовский его слишком ждал. Разумовский скучал, тосковал по своему Волче, оттого становился просто невыносим для Птицы. Даже под надзором Рубинштейна выл и верил, что Олег жив, что Олег за ним вернется и заберет его… Невозможно! Но теперь двое самых ненавистных людей Петербурга были у Птицы под прицелом. Он мог вернуть всю любовь, все уважение двумя точными выстрелами, но ненависть, разъедающая и всепоглощающая, была сильнее. Это было дело мести… Резко развернувшись и направив пистолет в спину Олегу, Разумовский стреляет пять раз, не целясь в какое-либо точное место. Тело Волкова вздрагивает от каждой пули и в конце концов безжизненно падает на пол с глухим стуком, разносящимся в огромном помещении. Гром дышит тяжело, будто все это прилетело в него самого, и поспешно отползает назад, пока Птица задумчиво разглядывает тело Волкова, по-птичьи склоняя голову то на одну, то на другую сторону. — Ему понравится… — хохочет он хрипло себе под нос. Янтарь глаз сменяется бледной голубизной. Разумовский видит и не дышит, чувствуя, как страх сковал все тело. Пистолет падает из разжавшейся руки, а изо рта вырываются нечленораздельные хрипы. — Волче?.. — зовет он тихо, надрывно, умоляюще, чувствуя, как болезненный ком в горле сжимает тисками. Волков не откликается, лежит без единого движения. Мертвый-мертвый-мертвый. Сергей делает шаг, второй, а после срывается с места и буквально падает к телу Олега, приподнимая его и вяло встряхивая, не имея должной силы сделать это как следует. — Нет-нет, Волче… Разумовский повторяет его имя вновь и вновь, вспоминает, как мягко оно звучит на губах, и понимает, что Олег на него больше не откликнется. Дрожащие руки Сергея запачканы чужой кровью, но ему все равно, он продолжает мягко трясти Волкова за плечи, пока соленые капли безутешно скатываются по бледным худым щекам. Вместе с Волковым умерла и часть его самого. С тихим заунывным воем Разумовский прижимает голову Олега к своей груди, жмется ближе сам, не желая отпускать. Они ведь так и не поговорили… Гром позади него смотрит ошеломленно, наконец в полной мере ощущая, как болезненно саднят раны. Он кое-как поднимается на ноги, видя мерцающие огромные экраны, отражающие фотографии его близких, друзей, даже тех, кого Игорь видел всего лишь раз, которые теперь оказались под угрозой убийства. — Что бы там не творила твоя вторая личность, или как вы это там у себя называете… — хрипит он, переводя взгляд на покачивающегося из стороны в сторону Разумовского, и подходит ближе. — Ты должен отключить эту чертовщину. Пока не пострадали люди. — Это я виноват, это опять я виноват… — рыдает глухо Разумовский, беспомощно вжимая голову в плечи и сгорбленно рыдая над телом Волкова. Он не слышит, не видит и не желает знать Игоря. Тот, кто столько лет был рядом, помогал и поддерживал в тонусе даже в трудные минуты, умер от его рук. Пускай не от его помыслов, но от его пули! Сергей ненавидел себя как никогда. — Если бы я мог обменять мою жизнь на твою, я бы это сделал… Волче… Прости, прости, прости, прости, прости меня… Гром машет на него рукой, понимая, что не добьется ничего стоящего, и торопливым бегом уходит к мониторам, собираясь хотя бы попытаться все отключить, пока Разумовский безутешно плачет над бездыханным Волковым…