Исповедь под окном с хрустальными цикламенами.

Я блуждала по квартире, отгоняя духов прошлого. То тут, то там включала свет, боясь оставаться в темноте. Нет, я не скажу, что в квартире было темно — за окном уже светлело утро, а настойчивые лучи солнца с недюжинной силой пробивались через старенькие шторы. Так что в комнате все было видно отлично, но я все равно настойчиво продолжала включать свет. Иногда, конечно, разум брал надо мной верх, и тогда я снова шла в комнаты, но теперь уже чтобы выключить лишние лампы. Однако смелости хватало лишь на какие-то никчемные пару-тройку секунд, и стоило мне вновь остаться в темноте, как я снова начинала видеть духов прошлого, вспоминая пробудивший меня сон. Я сидела на кухне с чашкой ароматного мятного чая; запаха и вкуса у него не было. По крайней мере, я его не чувствовала, как не чувствовала и вкуса печенья, но упорно продолжала класть его в рот. Рядом, буквально на соседнем с моим стуле, сидел Фанни — серый кот, которого я еще маленьким взяла из приюта. Маленьким же, несмотря на свои исполинские размеры, он и остался — все мурчал, а стоило протянуть к нему руку — тут же игриво прикусывал, но и мурлыкать не переставал. Вот и сейчас хитрец, поблескивая своими золотистыми глазами, пытался провернуть старый трюк. И за это я была ему даже благодарна. Будь я одна в этой квартире — мне было бы гораздо хуже. На часах 05:08. Еще в полночь кто-то в общем чате спросил, как дела с практикой, когда мы выступаем. Мне надо было что-то ответить (в конце концов, именно я взяла на себя ответственность за качество доклада, столь, безусловно, «необходимого» целому потоку юных недо специалистов и в особенности преподавателю), но я не смогла: желания не было никакого. Да и смысла, в общем-то, тоже: если человек написал в полночь, то в пять утра он точно не прочтет. Я была предоставлена самой себе. «Остановись», — прозвучал голос в голове, — «ты слишком много думаешь. Посчитай лучше объекты вокруг себя». Я сидела на кухне, но мое сознание отнесло меня в спальню, как относят обратно к месту преступления ноги убийцу, где ныне бездыханным трупом лежит не только жертва преступления, но и спокойствие самого убийцы. Только зачем?.. Мягкий ковер, в длинном ворсе которого вечно застревал мелкий мусор; стол, заваленный грудой тетрадей — вчера я готовилась к пресловутому докладу. И кровать с измятой, собранной у самой стены простынёй. На полу подле нее валялись два шерстяных одеяла, привезенных мною из дома еще в самом начале года. Здесь все и случилось. Я проснулась в 04:19. Стоило мне открыть глаза, как я поняла, что не могу вдохнуть. Чувство пробыло со мной с полсекунды, не больше, но все же заставило соскочить в постели, словно умалишенную. Кровь хаотично стучала в висках, не позволяя сосредоточиться на себе, на реальности вокруг. Сама не помня как, но я схватилась за телефон, открыла заметки и стала писать. Зима, ТЦ, холод. Страх. Печенье и гнев. «Сколько еще я могу об этом думать? Пора уже наконец прикончить эти чертовы мысли!». Наверное, именно поэтому я и решилась записать все, что меня тревожило, в электронный блокнот. Это должно было помочь, это всегда помогало!.. Но не в этот раз. Делить эти мысли пополам с безмолвием было худшим вариантом из всех, хотелось выговориться… Написать подруге я не решалась. «Ты плакса.»                   «Хватит уже доставать всех своими проблемами.»                                                                                           «Мне надоело слушать твое нытье.» Сердце пропустило удар. Эта фраза… С нее все началось. Мозг начал подкидывать идеи, новые мысли, фрагменты воспоминаний. «Точно ведь… мне снилась зима.»                                                                         *** Зима. Я с трудом пробиралась через сугробы, упрямо шла вперед. На мне был черный плащ, который любить мне не приходилось: в нем я выглядела крайне нелепо, однако от холода он спасал хорошо. Впереди меня ждал большой торговый центр — в жизни я редко в него захаживала, но сейчас, во сне, у меня была четкая цель — выполнить мамино поручение (уже, если честно, не помню, какое). Осознавала ли я, что все это — сон?.. Оказавшись в тепле, я принялась дыханием согревать замерзшие руки. Варежки я зимой не носила никогда. Мне нравилось чувство, словно бы мороз крепко сжимает мои ладони и ведет куда-то за собой, а я, поначалу сопротивлявшаяся, со временем перестаю э то делать и иду следом. Так что неудивительно, что я не надела их и сейчас. С любопытством смотря на лица вокруг, я не могла разглядеть их: всё смешивалось в одну густую кашу из нечетких очертаний и каких-то эфирных образов. Мимо, кажется, прошла женщина с двумя детьми, а вон там, у маленького ларька с гаджетами, стоял полноватый мужчина. Краем же моего восприятия стал ювелирный магазин: после ничего ничего было не разобрать, словно бы этот треклятый «задник» писал пьяный экспрессионист, чтоб его!.. Чтоб его! Среди нечетких образов, небрежных пятен краски реальности я не могла не узнать Её. Она. Это точно была Она.                                                                         *** «Предатель», — прозвучал в моей голове смазанный полушепот, очень тонкий и больше похожий на детский, полный обиды и ненависти. Я знала, кому он принадлежит — мне самой, но лет эдак десять назад. «Предатель!», — повторила Нетта (так я решила назвать ее) четче и громче, словно желая убедиться, что я в действительности поняла, о чем и о ком она говорит. Заставлять Нетту молчать было бесполезно, да и не очень то и нужно. В конце концов, это было равносильно спору с воспитанником детского сада, у которого сама и забрала конфетку — глупо и излишне жестоко. Нетта была частью меня, отвечавший за все «детское», что во мне осталось. И, конечно, Нетта была в ярости. Поначалу я пыталась ее отговаривать, убеждать в том, что все произошедшее было лишь маленьким недоразумением, поворотом судьбы и вообще, мы с ней сами были виноваты в том, что случилось, но она меня не слушала и упрямо стояла на своем. Впрочем, десять лет назад и я была такой же. Мы познакомились с Нею около шести или семи лет назад… Это не так важно, правда. Кто смотрит на эти глупые даты, когда тебе хорошо рядом с человеком? Нам с Неттой было. Она очень нравилась Нетте, малышка любила Её всем сердцем! Иногда даже специально тащила меня, стоило завидеть знакомый образ вдали… Но, конечно, все это было в рамках моего сознания. Вживую я увиделась с Нею только один раз, когда я переехала в другой город. Знали бы вы, как Нетта была счастлива! Прыгала от радости, смеялась, хохотала, даже подготовила ей подарок! Однако мне это казалось чересчур… неправильным. Она не отреагировала на подарок, словно его и не было. Вместо этого лишь промолчала, хотя раньше… «Ерунда», — подумалось мне, — «просто Она слишком занята. Не буду ей мешать». Вначале я пропала на неделю. Нет, конечно, я писала Ей, искала повод для встречи… Предлагала гулять, но каждый раз Она отказывалась, ссылаясь на разные причины, и, когда мое терпение лопнуло, я замолчала. «Если захочет встретиться, то Она сама напишет, верно? , — спросила меня Нетта. Я лишь кивнула, смотря в зеркало, На самом деле, ответа на этот вопрос я не знала. Шесть лет… Столько времени прошло, с тех пор, как Она сама мне написала, наисала впервые. Глупая случайность, ставшая началом долго общения и, как мне казалось, крепкой дружбы. У нас было столько тем для общения! Поначалу мы обсуждали все подряд, от глупых песен до семейных проблем. Я могла ей доверить всю свою жизнь! И она, я думаю, тоже. Иначе я не могу объяснить, почему каждый раз, когда Ей было плохо, она шла ко мне, чтобы поделиться своей болью. И я, прекрасно понимая ее чувства, всегда улыбалась и помогала. Ведь я знала, что с Ней я могу поступить точно так же. Мы с Ней обладали невероятной фантазией. Я, начинающий писатель, скидывала свои главы, а Она читала их, делала замечания… И сама «заражалась» этим. Не знаю почему, но люди вокруг меня отчего-то всегда становились писателями, и воля их была неугасаема, покуда шли мы рука об руку. Они писали, мчались вперед, искали и находили поддержку в других местах, а я все стояла на земле, наблюдая за прекрасным полетом их мечтаний. Столь прекрасным и столь недолговечным. Люди уходили… И тогда их запал пропадал. Крылья догорали, а где уж бывшие мечтатели приземлялись я не знала. Вот только после этого они снова приходили: проклинавшие это тяжелое ремесло, но столь жаждущие поддержки… Нет, заново лететь они не желали, я не могла им в этом помочь, так что все, что мне оставалось — лишь улыбнуться и выслушать, как и всегда. Но с Ней все было иначе. Я видела, как она воспарила, видела, как сгорели крылья, но вместо того, чтобы упасть, Она лишь опустилась ниже и продолжила свой полет. Она протянула мне свою руку, увлекая за собой, улыбнулась. Тогда впервые воспарила и я. Мы создали новый мир — только наш с Ней. Мы писали и писали, дополняли, вырезали части… Это было нашим убежищем от реальности. Хотя, оглядываясь на это сейчас, я понимаю, что так, вероятно, казалось только мне.                                                                         *** Не думая ни о чем, я радостно улыбнулась и нелепо помахала рукой (в этом зимнем плаще я ничего не могла сделать изящно и элегантно). Не знаю, что увидела она, возможно, что и маленькую матрешку в нелепом черном плаще, оранжевой шапке, улыбающуюся и отчаянно машущую рукой, чтобы ее хоть как-то можно было заметить в бесконечном потоке людей. Я же видела совершенно иное: высокая, длинноногая красотка в изящном пальто; острый подбородок был чуть вздернут, лицо украшал легкий макияж, подчеркивающий бесчисленные достоинства, и удивленный взгляд. Кажется, меня Она увидеть не ожидала, но все же улыбнулась и помахала в ответ. Я была искренне рада Её видеть. Нетта, что удивительно, молчала, никак не мешая нашему общению. Но стоило мне ощутить этот удивленный взгляд на себе, в голове пронеслась лишь одна мысль:                                                                   «Беги». Она задержалась в сознании лишь на секунду, так что отогнать ее, как назойливую муху, оказалось совсем нетрудно. И вместо того, чтобы прислушаться, я лмшь улыбнулась и поздоровалась. — ..! — ..? — … — .?! Я не помнила, о чем мы говорили. Это было странно, но голоса словно не было, слов было не разобрать. Лишь отдельные оттенки интонаций и еле уловимые смыслы. Кажется, мы смеялись. Кажется, что даже шутили. Вспоминая это сейчас, я понимаю: мы не шутили. Шутила только я одна. Ей все это было не нужно.                                                                         *** Убежище, в котором можно было укрыться от реальности… Оно и было нашим связующим звеном. Мы росли, наши с Ней увлечения менялись, однако оно оставалось неприкосновенным. Помню, как-то раз Она сказала мне, что недовольна тем, какой мир мы придумали. «Мне не нравится, — сказала Она тогда, — «Здесь мы говорим чаще, чем наедине, между собой!». Я не понимала, что ей не нравится. Словно бы десятки персонажей, придуманных нами самими, могли помешать. Однако эту позицию я приняла и действительно отошла от Убежища. Тогда, кажется, я и начала догадываться о том, что будет дальше. Время шло. Быстро, неумолимо… Оно Мы росли, менялись. Не менялось только наше Убежище. Там мы оставались все теми же наивными детьми, жаждущими поиграть то в войнушку, то в дочки-матери. Вы слышали про этические дилеммы в вопросах поддержания жизни больного? С одной стороны, если продолжать проводить интенсивную терапию, то человек сможет прожить гораздо дольше, чем ему отмеряет судьба. С другой же стороны, можно ли назвать остатки дней, проведенные под аппаратами, без сознания себя, без возможности что-либо сделать самому, жизнью? Прискорбно, но здесь произошло то же самое. Убежище начало разрушаться. Это было лето. Чудесная пора, для выпускников, увы, сопряженная с экзаменами, стрессами, лишениями… Не мне вам рассказывать, это вы прекрасно знаете и без меня. Так совпало, что экзамен, который должно было писать мне, выпал на самые последние даты. До того момента я была предоставлена самой себе. Забавно получалось — мои экзамены были самыми первыми и самыми последними. Все дни я тратила на подготовку, но в это бесконечной череде заданий я поняла, что потеряла себя, абсолютно и бесповоротно. Еще и результаты самого первого экзамена пришли… Мне просто необходимо было этим с кем-то поделиться. Конечно, я даже не стала выбирать. Открыла телефон и настрочила пару строк Ей. Вот только я абсолютно забыла, что у Неё сегодня тоже был экзамен. Ответа не было. Его не было ни через час, ни через два, ни через три. Я прождала… Не помню, сколько, наверное, часов шесть, пытаясь занять себя чем-то. Напряжение в моей груди росло. Неудавшийся (по моим собственным меркам) экзамен, подготовка, одиночество… Это все просто разрывало изнутри, я металась из стороны в сторону, пока наконец не прозвучал телефон. Уведомление. Бросив свои дела, я метнулась, чтобы прочесть долгожданное сообщение. И, буду честна, я не могла ожидать такого потока злости и ненависти, направленных на меня. Тогда я выслушала много. О том, какая я плакса, как я не понимаю других и вообще, что у Нее только что был экзамен, и мне следовало бы проявить хоть немного уважения и сочувствия, ведь Её тоже хочется поддержки. Мы поругались. Это был не первый раз, когда мы ругались, но впервые оказались задеты мои глубинные чувства. «Я никого не понимаю? не уважаю?..»                                                                         «Ты просто душишь меня своими проблемами» Нетта молчала. Она не знала, что говорить. Подумайте сами, что бы случилось, наговори вы такого ребенку. Остаток дня мы с Ней не разговаривали. Лишь под вечер, прямо перед тем, как ложиться спать, я услышала, как где-то глубоко внутри моего сознания тихо плачет Нетта.                                                                         *** Она рассмеялась и спрятала выбившуюся прядь волос за ухо. Не знаю, почему, но мне показалось, что в этом ее движение было сокрыто внутреннее напряжение, может быть даже нежелание. Только вот чего она не хотела — для меня это оставалось загадкой. — Слушай, — сказала она с воодушевлением, повернувшись в мою сторону всем корпусом, — не хочешь сходить со мной в детский парк? Тут недалеко! Я там аниматором работаю! С детьми мне поможешь управиться. Я их не очень люблю, сама знаешь, так что твоя помощь не повредит. Ты же педиатр! Поработать с детьми я хотела очень сильно, не буду лукавить, но вот сменной одежды для этого у меня не было, а идти к малышам в кофте, изрядно пропахшей потом, было бы попросту неправильно. — Я бы с радостью… Но у меня нет совсем никакой сменной одежды. — Совсем-совсем никакой? — Да… — Печально… Ну, пойдем тогда, я в раздевалку зайду, авось там тебе что-нибудь и присмотрим! Идет? — Конечно! — если мне выдадут одежду этого парка, то так будет даже лучше, так я рассуждала. Это значило, что теперь я могу пойти и поиграть с детьми! Уэ чем, а этим я могла заниматься хоть целую вечность. Со звонким смехом мы зашли в раздевалку. Я стала перебирать свой маленький кожаный рюкзак (уже и не помню, если честно, зачем) и к своему собственному удивлению нашла в нем лишнюю пару штанов. Кажется, я оставила их там со времен физкультуры, или… Впрочем, это было неважно. — Нашла! Нашла! У меня есть сменка! Дашь мне футболку? У вас тут есть лишние? Тогда я смогу пойти к детям! Радость переполняла меня, заглушала все остальные чувства. Дети всегда были для меня лучиком радости, что бы ни происходило вокруг, как бы ни сгущал тучи жестокий мир. Буквально пару минут назад я чувствовала стыд, неловкость страх, но только не сейчас. Пожалуй, мне нужна была разгрузка, поэтому сейчас мне взаправду хотелось пойти к ним. Увидеть их улыбки, услышать звонкий смех, веселые истории. Пускай хоть жалуются! Я люблю детей, и ради них я была готова на все. — О, и мне повезло! — сказала Она, — Тут как раз сменная футболка есть, на случай, если дети испачкают аниматора. Держи! Я, поймав брошенную Ею футболку, тут же принялась суматошно переодеваться. Небрежно запихала все вещи в свободный шкафчик и, готовая к подвигам, уверенно развернулась к Ней. Она рассмеялась. — Ты как всегда. Если только что касается детей — всегда готова. Расслабься, нам еще не скоро к ним. Они пока заняты карусельками, туда-сюда… Ну чем там обычно дети занимаются? — Тебе виднее. Ты же тут работаешь. Мы обе рассмеялись.                                                                         *** Закончилось все, стоило мне переехать в другой город. Начался учебный год, я уже училась в университете. Дело близилось к зимней сессии. В нашем ВУЗе зимняя сессия представляла собой лишь небольшую горстку не очень важных зачетов, половину из которых можно было закрыть, даже если ты занимался на этих парах, прямо скажем, «на отвали». Поэтому общения мне не хватало. Посудите сами — я одна, приехала в другой город, вокруг все незнакомо… Люди не те, улицы не те… Даже двери в магазинах — все равно не те. Остаться одной в таком месте было страшно. Все вокруг постоянно твердили мне о том, что я плакса. А как известно, если повторять одно и то же, то в какой-то момент утверждение станет правдивым. Так что иного выхода, кроме как плакать, я не видела. И всем вокруг уже успела с этим изрядно надоесть, даже своим родителям. Но Она жила в этом городе с самого ее рождения, знала его, как себя саму. Поэтому-то я и считала, что Она — единственный луч надежды в этом месте. И я искала встречи с Ней. Нетта все еще молчала. Она, конечно, продолжала верить в нашу с Ней дружбу, но словно бы издалека. В те редкие моменты, когда Нетта выходила поговорить, мне приходилось ее осаживать. Дети не всегда задают вопросы, уместные во взрослом обществе. «Почему Она не зовет нас гулять?» «Почему Она нам не пишет?» «Мы что, Её обидели?» Ответа я не знала. К тому моменту мы почти прекратили с Ней общаться. Вернее как, я писала — Она не отвечала. Единственное, что я видела от Нее — жалобы. Ей тоже приходилось несладко. Огромные объемы информации, новые люди, новые правила… Приходилось привыкать. Я все это понимала, потому старалась не писать по пустякам. Надежды о том, что она сама предложит встретиться меня к тому моменту уже окончательно покинули. Единственное место, где мы продолжали видеться —наше Убежище. Она появлялась там чаще, но даже так, ее ответы мне были черствыми и сухими, а может быть даже и плесневелыми. Она изменилась. Я поняла это еще в момент нашей первой и единственной прогулки. Но Нетта все еще продолжала верить в нас. Я отвлеклась. Как я уже говорила, наш университет решил не проводить в зимнюю сессию никаких экзаменов, чего я не могла сказать о Ней: их ВУЗ экзамены все-таки проводил. Однако… парадокс. Она молчала, и узнать об этом я никак не могла. Вы, читатели, верно, уже поняли, что случилось. Все то же, что и в прошлый раз. У меня случилась потрясающая меня неприятность, но я вновь оказалась не в том месте и не в то время. Я не хочу вспоминать, что со мной случилось тогда. Откровенно говоря, я не хочу вспоминать и все это, однако Нетта меня не простила бы, если бы я не высказалась. Важно то, что в тот момент мне было больно, страшно… Мне было одиноко. И мне казалось, что единственный человек, который сможет меня понять, помочь, поддержать — Она. Я не плакалась ей уже давно. Старалась никак не отсвечивать. Единственное, что я делала — пыталась понять, почему она все же молчит. Говорила о том, что мне это не нравится. Храбрилась, играла в самую взрослую взрослую из всех взрослых. Даже старалась не плакать! Но в тот вечер я искала поддержки. Я пришла за ней, умоляюще протянула руки, и…                                           «Мне надоело слушать твое нытье.» Я правда не понимала, что я сделала не так. Сейчас, смотря со стороны, я вижу, что мне не стоило быть навязчивой, стоило уйти, если меня так открыто прогоняют. Но тогда мне хотелось поддержки. Хотелось, наконец, получить оплату за всю ту помощь, которую я оказывала. Хотелось тоже почувствовать себя нужной…

«Какая же ты плакса. Только и можешь, что о своих проблемах рассказывать. У меня они тоже есть. У меня, вообще-то, экзамен. Я неоднократно тебе об этом говорила.»

О том, что у Неё был экзамен, я узнала только в тот день.                                                                         *** Я проголодалась и заглянула в сумку. В ней лежали два «Муравейника» — сладких пирожных из печенья. Я купила их накануне и хотела выпить дома чаю, вернувшись с мороза, но, кажется, до дома донести их мне было не судьба. В животе урчало, и с каждой секундой звук становился громче, поэтому судьба сладостей была предрешена. С упоением поедая одно из пирожных, я взглянула на Неё. Она стояла, облокотившись на шкафчики, скучающе смотрела в окно, в каждом Её движении была грация. Бросив беглый взгляд на меня, она заприметила в руке «Муравейник». Сомнений даже не возникало: она голодна. А я, в свою очередь, могу поделиться. — Хочешь? — спросила я, протягивая ей сладость. Та лишь покачала головой и улыбнулась. — Не-а, спасибо. У меня свое есть. С этими словами Она полезла в свою сумку и вынула пачку печенья. Мы обе были довольны. В полной тишине стояли и ели. Маленькую раздевалку заливал теплый свет, и в лучах, падающих через окно, легко можно было заприметить мелкие пылинки, безмятежно плывущие в воздухе, словно бы в море спокойствия. Там же сейчас плавала и я. Довольно сощурилась, наслаждаясь сладостью десерта и долгожданной близостью. Второй «Муравейник» в меня не влез, слишком уж они были сладкими, а потому оставшийся десерт я убрала в сумку. Она же к тому моменту уже съела свои сладости, но, кажется, все еще оставалась голодной. Огляделась, а я проследила за ее взглядом. Над шкафчиками, в которых аниматоры оставляли свою одежду, возвышалась полка, где стояли несколько подносов. «Раз, два, три, четыре… всего семь?», — удивилась я про себя. Да, подносов было всего семь, и на каждом стояло по две пачки сока. Рядом лежало печенье — по 10 штук на поднос. Получается, по пять штук на коробку сока… Это были детские сладости, то было очевидно. И, что самое интересное, все было идеально посчитано. Пропади хоть одна печенька — дети поднимут такой скандал! Может быть расплачутся, а может даже и подерутся! Это было очевидно для меня, но не для Неё. Нацелившись на сладости, она уверенно подошла к полке с четким намерением съесть их. И я… Не знаю, что во мне взыграло в тот момент, но я тут же подскочила, ударила Её по руке и, помнится, даже оскалилась. — Не тронь. Это не твое. Это детское печенье. Она была выше меня, наверное, на сантиметров двадцать, поэтому чтобы перехватить Её руку мне бы пришлось постараться. Что уж и говорить, если до самой полки я могла дотянуться только в прыжке. Разница в росте была очевидна, неочевидной оставалось только моя решимость. Воспоминания о сне постепенно стирались, мир вокруг постепенно рушился, но я четко понимала одно — если меня обидеть можно, то тех, кто мне дорог — никогда. Я помню, как в тот момент я собой не руководила. Тогда во мне проснулась заплаканная Нетта, пылающая отчаянием и яростью. Нетта возненавидела мою соперницу, хотя буквально минуту назад она была для меня славной подругой. И вы, дорогие Читатели, должно быть, понимаете, что случилось, а если нет — вы просто забыли, какими были в детстве. Нетта рассердилась. Она грубо оттолкнула Её, и, несмотря на разницу в росте и следовавшее за этим, конечно, превосходство, упорно наступала, тыча сопернице в грудь. На глазах Нетты опять были слезы — Как ты смеешь?! Ты можешь обижать меня, с этим я уже давно смирилась, но ты не смеешь трогать детей! Где твоя совесть?! — Да я просто хотела взять пару печенек, чего ты так взъерепенилась?! — негодовала Она, пыталась оттолкнуть меня от себя. Но теперь я этого не позволю. — Ты не смеешь этого делать! Они не твои! Каждому здесь поделено поровну, заберешь одну — и кто-то останется без сладкого! Хотела есть — могла попросить у меня! — Да кому нужны твои морали! Сама-то, погляди лучше на себя. Плакса! — Да хоть тысячу раз! Я хотя бы не скрываю того, что я плакса! А вот ты свою гниль умело прикрывала! — Ах ты!.. — Что я? Что?! Говори в лицо! Вечно убегаешь, обвиняешь меня, оставляешь одну! Я не святая, сама часто ошибаюсь, но с собой я так вести себя не позволю! Я кричала. Обвиняла ее, ругалась, плакала. Иногда Она пыталась мне что-то возразить, однако то было бесполезно — это была моя война. И я была намерена высказать ей все, что накопилось за все эти годы. Резкая вспышка, и… Занавес.                                                                         *** Я все еще сидела на кухне. Фанни, оставивший попытки поиграть со мной, ушел спать. Печенье было съедено, а недопитый чай уже давно остыл. Мои пальцы, крепко сжимавшие ручку, подрагивали не то от мороза, не то от напряжения, а перед глазами лежала исписанная тетрадь. В ней было всё. В висках все еще стучала кровь, голова болела. Я поморщилась, слегка помассировала их, что, к сожалению, не помогло мне избавиться от боли. Ну и ладно. После Её экзамена мы не разговаривали. Не разговаривали до конца зимы, до светлого месяца февраля. Только тогда она решилась написать мне — в аккурат перед моим днем рождения, за десять минут до приезда родителей. Поздравила и… внезапно решилась прояснить все, что между нами было. На что я надеялась? Если честно, уже и не помню. Наверное, на извинения. На понимание и поддержку. И это я услышала, но то было не от всего сердца. Слова ради слов. Сухие формальности. Так ведь «правильно». Так ведь советуют поступать психологи, да? Признать ошибку и извиниться. И если я не приму ее слова, то стану «абьюзером». Забавно, но с гораздо большим воодушевлением она говорила о том, что её во мне не устраивает. Я не знаю, на что она рассчитывала, рассказывая мне это все, но мое терпение лопнуло. И тогда я, нажав на кнопку записи аудио, высказала все. Без лишних эмоций, хотя Нетта и рвалась вперед. Так же сухо и формально. Я извинилась. Я сказала, что прощаю ее. Ровно так же сухо и формально высказала и то, что меня не устраивает в Ней. Я была готова ко всему, так я думала. «Я услышала тебя», — написала Она (очередная формальность, к которой та прибегала слишком уж часто), — «мне жаль. Прости. Но мы ведь обе выросли, правда?». Да, я была готова ко всему. Но я не ожидала, что она предложит разрушить наше Убежище. Оглядываясь на это назад, мне кажется, что это нужно было сделать еще раньше. Это и стало точкой невозврата. Убежище было разрушено, его образы сохранились лишь в моем сознании, где я и по сей день продолжаю их хранить и трепетно оберегать. А Она… Она снова пропала. Пару раз приходила, чтобы показать мне смешные видосики, поговорить. Я не знаю, чего она хотела. Возможно, Она тоже скучала, возможно и нет. Быть ответственным за то, что люди думают о тебе — та еще морока. Когда Она приходила, я улыбалась. Когда Она уходила — тоже. Лишь по ночам я позволяла себе плакать вместе с Неттой. Мы пытались построить все заново, но... Оно того не стоило. Правда не стоило. Теперь между нами бесконечная пропасть. Она мне не пишет, я Ей тоже. Я уже смирилась, отпустила. Конечно, мне хочется верить в то, что я повлияла на нее в той же степени, что и Она на меня, но быть уверенной в том я, увы, не могу. Да и нужно ли мне это? Все, что у меня осталось — светлые воспоминания. Она повлияла на меня, на то, какой я стала, выросла. Она была мне дорога, потому и отпустить ее было больно. Но это должно было случиться. Вспоминая о все том, что было между нами, на губы аккуратно наползает ностальгическая улыбка. Слез нет. С тех пор, как мы расстались, я почти перестала плакать. Нетта с тех пор, увы, тоже появляться перестала. Я оглянулась, чтобы глянуть на часы. Шесть утра. А я ведь хотела встать в восемь. Думается мне, что сегодня я могу позволить себе поспать подольше, не так ли? Часиков эдак до десяти. А потом можно будет позавтракать сладкими вафлями с вишневым сиропом. Мой папа готовит его так вкусно… Довольно откинувшись на стуле, я предалась мечтам о предстоящем мне дне: простым, но таким желанным. Иногда все, что нужно человеку — жить настоящим, вот и все. А остальное в этой жизни как-нибудь приложится.