Неостывшие воспоминания

      Это было давно. Перед моими глазами.       В месте, что звалось раем, все ангелы сгинули, став ослепительным, чуть золотящимся светом. Облезлое грязновато-голубое небо широко раскинулось над головой. Воздух дрожал у горизонта, при взгляде на который глаза нещадно слезились. Пейзаж обернулся совершенной пустотой: ни птиц, ни зверей, ни насекомых. Кроны вековых оливковых деревьев неустанно качались на ветру, хлестали из стороны в сторону. Без шелеста рощи было бы тише, чем в глубине холодных могил.       Приподними подол, здесь пыльно.       Я шла, и ноги, обтянутые ремешками сандалий, до самых колен тонули в траве. В этих краях имелось не так много цвета. Белизна мелких лепестков теснившихся кучками растений создавала смутную иллюзию накинутой наверх паутины. Хотелось ступать мимо них.       Тебе не нужно разрешение, чтобы присесть.       Я желала ещё раз взглянуть на кривую, скрученную кору. В очертаниях ветвей мерещилось что-то хищное. Я продолжала свой путь по холмистой долине, избегая всех троп.       Ветер пытался сорвать ткань с моего тела, лодыжки пекло от влажно-алых царапин.       Молочное, бледное солнце растеклось под ногами рекой прямо с вершины далёкой горы, и уже никак было не разобрать, светло здесь или темно.       Мне не хотелось оставаться в этой дряблой, словно вот-вот грозившей разрушиться, вечности, в рвущем изнутри осознании непоправимости произошедшего — никто из мира вне так и не понял, чем всё-таки это было.       Я, не прощаясь, спустилась вниз. Дорога была короткой, как вздох. Я никогда с тех пор не видела, что осталось от дивного сада.       Меня опалил раскалённый воздух бурой каменной пустыни, на подошвах осела сажа. Лопатки зудели, что хоть прикрой спину, но я совсем сбросила прежде воздушное платье, тлеющее, рассыпающееся чешуйками прямо на теле. Моя слабая кожа требовала охлаждения. Наполненное до краёв жерло отжившего вулкана поглотило меня с головой.       Да, и на это тоже не нужно.       Я была на дне и смотрела в небо, лениво не пуская ни пузырька. Долго-долго вне понятий ночи и дня. Волны слабо колыхались над головой, побуждая сомкнуть глаза. Не хотелось спать. Только смотреть сквозь давлеющую толщу, пытаясь связать в голове мысли во что-то цельное. Это сложно, скажу я тебе, когда ты под водой. Такие же промокшие и придавленные, ещё бесполезней, чем я сама, они не могли послужить мне, как требовалось. Моё тело остыло, будто под кожу вживили лёд.       Я смежила веки, позволив опуститься темноте.       О, не надо пугаться, это всего лишь ад.       В общем-то у меня ещё до начала пути была цель. Когда торчать там без дела мне надоело, я вынырнула совсем в другом месте, одолжила у купающихся демониц новый безвкусный наряд и, если б не несколько взяток нужным личностям, ещё долго блуждала бы в их захолустье, излишне гордо именующем себя преисподней.       И я отправилась к Дьяволу, сказала: «Я буду служить тебе». Он бросил расчёсывать пшеничные, по пояс волосы, стыдливо прикрыл подушкой с бахромой с серебряной нитью загорелый обнажённый торс и, тревожно оглядываясь, спросил: «Ты как сюда вообще вошла?»       На груди у него виднелся пирсинг, а под сердцем — я не успела разглядеть — какие-то знаки.       Не смотри так на меня. Чисто научный интерес.       Я вздохнула, не ответив. Затея уже начинала казаться мне не блестящей. И я устало опустилась в кресло, чуть прищурившись на повелителя всех нечистых, всё-таки повторила свои слова, отмахнувшись исчерпывающим «и это главное».       Бедняга Самаэль быстро справился с шоком, попытался напустить на себя суровый вид. С минуту раздумывал, а я уже устала не моргать. И он отметил, что мои руки в крови. Эта деталь укрывалась от меня до сих пор.       Я пожала плечами, мол, да, и что?       Дьявол сразу понял, откуда я взялась. И он заявил, что, приняв меня, поставит под угрозу весь ад, к тому же выборы на носу. Он никак не мог.       Так поспешно скрылся за ширмой, что мне даже расхотелось спрашивать, любит ли он боль.       Не смешно.       Я вернулась на воздух, в часть мира между адом и раем, куда ссылают всех лишних. Во рту оставалось еле уловимое ощущение не то оливок, не то гари. Я лицезрела крестьян, их спокойную, пресную жизнь среди залитых солнцем равнин, и меня вырвало.       Лето неуклонно стремилось к своему закату, а я всё не знала, куда мне и деться. И пришла к Смерти. Это обязательно нужно помнить: никогда не позволять ей объявиться первой, никогда не звать её на свидание, как бы горячи ни были её слова.       Я вижу всё на твоём лице, ты не права.       Смерть молодая и красивая, с веткой земляничного дерева в длинных медно-сверкающих волосах. У тебя похожий цвет глаз — осенний туман.       Я показалась, а там меня будто бы ждали с начала времён. У Смерти ласковый голос, срывающийся к ночи на песни, и тонкий, чуть резкий силуэт — ей это шло.       Она целовала меня в губы и угощала несвершившимися мечтами покойников — вкус у них горький, как у лимонной кожуры, но жаловаться не приходилось. Я научила её забивать камнями солнечный свет.       Но мы обе, разумеется, знали, что я пришла не для этого. Мне ещё нужно было найти себе занятие.       Говорила ведь не бояться. Это всего лишь Смерть.       Однажды мы смотрели на завитки поднимающегося пара. Смерть предложила мне стать лучшей в мире отравительницей и улыбнулась, обнажив идеальные зубы.       Передо мной раскинулись перспективы неизведанного. Она рисовала словами дорожные карты. Говорила: «Так мы всегда будем вместе», завязывая шнурок у меня на шее. «С твоим острым умом агония станет слаще мёда».       Я не согласилась, конечно.       Допивай свой чай.