Полнолуние

      С самого начала дня заместитель шерифа Джордан Перриш чувствовал себя некомфортно. Его внутренний зверь, бормотал в ожидании чего-то масштабного, словно метеорит, готовый стереть их городок с лица земли. Но странным было то, что этот зверь казался… довольным? Это беспокоило, ведь он не всегда мог полностью контролировать цербера, и иногда поджигал одежду в порыве сильных эмоций. Поэтому мужчина мог лишь мысленно одергивать своего внутреннего зверя. Ведь документация в виде отчётов, сама себя не сделает.       Все бы ничего, но как только часы перевалили за восемь утра, адская собака, словно клюнутая в одно место, начала скулить и царапать стены его подсознания в странном предвкушении. Нервируя помошника шерифа, стремясь куда-то. Хорошо что одежда Перриша осталась не тронута таким всплеском эмоций зверя. Это давало надежду, что цербер просто капризнечает. Ведь Джордан более менее начал удерживать зверя на цепи.       Вскоре по участку распространился запах сильного волка, и помощника шерифа пробила дрожь. Мурашки бежали по позвоночнику, а внутренний зверь, облизываясь, не скрывал своего возбуждения. И, боже, этот запах сильного волка возбуждал и его самого. Как же хотелось просто им надышатся, подчиниться и полностью отдаться. Чтобы этот запах окружал окружал его коконом, чтобы был комфорт.       Он не помнил, как покинул свой кабинет, но инстинктивно направился к начальству, прислушиваясь к шепоту коллег. Ведомый приятным ароматом силы и искушения, он узнал, что несколько минут назад участок посетил Стайлз, сын шерифа. Лишь у двери он понял, что этот запах на себе мог принести подросток. Он много раз влипал в разные истории со стаей. Так что в этом есть доля правды. Надо будет расспросить Стилински–младшего га всякий случай.       Всего несколько торопливых шагов и он уже перед дверью в кабинет шерифа. Запах сильного волка, шлейфом идет из кабинета. Он так будоражит его и цербера, хотелось упасть в обьятие и дышать этим запахом. Чувствовать защиту. Но вдруг на подкорке сознание пролетела шальная мысль, а вдруг этот новый волк Стайлз?       Он поднял руку, собираясь постучать, но колебался. Что он скажет? Объяснит свой внезапный визит давно пройденым пубертатом? Тип я уже не подростк, но после приобретения цербера на подкорку сознания. Звучало нелепо. Шериф, хоть и казался человеком понимающим, вряд ли проникнется подобными объяснениями. Тем более, после всего, что произошло в последнее время в этом захолустном городке.       Дверь распахнулась, явив Джордану фигуру самого шерифа. Его взгляд был утомленным, но лучистым. В тусклом свете коридора он казался еще более внушительным и крепким. Но эпицентр этого аромата находился внутри. И там, у окна, стоял Стайлз. Стайлз был здесь. В данный момент.       — Пэрриш? – голос шерифа прозвучал с легким изумлением, сменившимся настороженностью. Он слегка прикрыл дверь.       Джордан не слышал его слов. Его взгляд приковала фигура Стайлза. Подросток выглядел… иначе. Увереннее. Сильнее. Альфа. Цербер внутри Джордана зарычал торжествующе и ненасытно. Волна жара пронзила тело Перриша, колени ослабели. Он не мог отвести взгляд от карих глаз Стайлза, в которых отражалась не привычная тревога, а глубокая, двойственная оценка. Альфа… и кто-то еще, древний и наблюдающий.       И вдруг… уголок губ Стайлза дрогнул. Не в ухмылке скептика, а в едва заметном, лукавом прищуре. Глаза на мгновение словно вспыхнули янтарным – настолько быстро, что Джордан решил, что это игра света. Но цербер внутри завыл от внезапного, жгучего любопытства и… страха? Нет, скорее, вызова.       "Он играет с нами", – пронеслось в голове Джордана с холодной ясностью. Но это была не мысль Стайлза. Это был… другой голос. Исходящий от самого подростка.       — Я… Шериф, я… – с трудом выговорил Джордан, чувствуя, как пылают щеки. Цербер бушевал – подчинение Альфе переплеталось с настороженностью перед этой новой, хитрой силой. Запах паленой ткани усилился.       — Джордан?– настойчивее повторил шериф, сделав шаг вперед, чтобы заслонить сына. — Ты в порядке?       Стайлз откашлялся, отводя взгляд, но его плечи слегка подрагивали. Не от страха. От смеха. Сдавленного, внутреннего. И этот смех… он казался слишком старым для подростка.       — Э-эм, отчет… – попытался Джордан, но его голос дрогнул. Цербер требовал действия. Приблизиться? Отступить? Одежда над сердцем явно нагрелась.       — Отчет может подождать, Джордан, – твердо произнес шериф, его взгляд был острым, заметившим все: дрожь, невозможность оторвать взгляд от Стайлза, дымок от жилетки. — Заходи. Закрой дверь.       Джордан вошел, словно в западню. Воздух был насыщен ароматом Альфы, но теперь в нем чувствовался еще и оттенок… лисьего меха? Сухой листвы? Чего-то древнего и игривого. Стайлз стоял у окна, делая вид, что смотрит наружу, но Джордан видел его отражение в стекле. И в этом отражении… губы Стайлза снова дрогнули в той же лукавой усмешке. А глаза… на долю секунды они снова блеснули янтарным. На этот раз – намеренно.       "Он нас видит," – прошелестел в голове Джордана тот самый чужой, насмешливый голос, явно исходивший от Стайлза. И ему очень интересно, как мы отреагируем.       — Что с ним, па? – спросил Стайлз, притворяясь невинным, поворачиваясь. Но его голос! В нем чувствовалась легкая, едва уловимая двойственность, словно говорили двое. А в глазах – чистый, почти детский (но от этого не менее опасный) озорной огонек. Ногицунэ явно захватил контроль на секунду, наслаждаясь зрелищем. – Заместитель Перриш, вы словно увидели призрака. Или… может, вам опять цербер не дает покоя? – Он нарочно подчеркнул слово "цербер", и его янтарный взгляд (теперь уже открыто) скользнул по тому месту на жилетке Джордана, откуда исходил дым.       Цербер внутри Джордана взбесился от этой прямой провокации и насмешки. Чувство подчинения Альфе смешалось с яростью на дерзкого лиса. Жар под ребрами вспыхнул ярко-оранжевым шаром. Джордан вскрикнул, схватившись за грудь – но было поздно. Маленькое, но отчетливое пламя прожгло ткань его рубашки и жилетки, упав на ковер с мягким фшшш, оставив новое черное пятно и струйку едкого дыма.       — Стайлз! – взревел шериф, его терпение лопнуло. Он видел и пламя, и тот взгляд сына, и слышал необычную интонацию. — Что ты делаешь?!       Стайлз (точнее, Ногицунэ, все еще слегка управляющий мимикой) развел руками в преувеличенном недоумении, но глаза его сияли невиданным весельем.       — Я? Ничего! Просто спросил! Он сам загорелся, честное слово – Голос снова заиграл переливами, смесью подростковой нервозности Стайлза и старческой, хитрой усмешки Ногицунэ. – Может, он просто… очень впечатлительный? Особенно когда рядом сильные личности? – Он нарочито медленно обвел взглядом кабинет, будто оценивая, на кого именно так отреагировал цербер – на шерифа или на него. Взгляд снова задержался на Джордане, полный откровенного, лисьего любопытства и веселья. Ну что, песик? Возбудился?       Цербер в ответ на эту наглую провокацию зарычал так, что Джордан почувствовал вибрацию в собственных костях, а на воротнике его рубашки появился тонкий дымок. Ногицунэ в глазах Стайлза сиял от восторга. Игра только началась, а реакция "адского пса" была куда веселее, чем он ожидал. Шериф же смотрел на сына, потом на дымящегося, пунцового от стыда и ярости Джордана, и медленно поднес руку к переносице. У него явно начиналась мигрень. Мигрень по имени Стайлз-плюс-тысячелетний-проказник-в-его-голове.       Тишина в кабинете звенела в ушах, плотная и давящая. Лишь слабое потрескивание догорающих волокон ковра и прерывистое, хриплое дыхание Джордана нарушали ее, пока он смотрел на свежее, дымящееся пятно на полу с выражением человека, мечтающего провалиться сквозь землю. Или, еще лучше, сгореть на месте, обратившись в пепел. Цербер внутри него бушевал, раздираемый противоречивыми порывами: одна часть жаждала броситься к ногам Стайлза-Альфы, моля о пощаде, другая – вырваться наружу и вцепиться в горло насмешливому лису, расцарапав его самодовольную ухмылку. Этот внутренний конфликт лишь подливал масла в огонь, в прямом смысле. Воротник рубашки Джордана вспыхнул с новой силой, распространяя тошнотворный запах паленой ткани, словно предвестник надвигающейся катастрофы.       — Стайлз! — голос шерифа прозвучал как удар грома, заставив даже Ногицунэ на мгновение замереть, словно застигнутого врасплох, в темном отражении окна. Но лишь на мгновение. — Немедленно прекрати! Что бы там ни… кто бы там ни шевелился у тебя в голове! — он шагнул к сыну, его лицо исказилось от смеси гнева и отчаяния. — Ты видишь, что творишь?! Он ведь может спалить весь участок!       — Но, пап, я же ничего! — Стайлз обернулся, вскинув руки в защитном жесте, словно отбиваясь от невидимого противника, но его глаза… Один, карий, напряженный, изо всех сил пытающийся взять верх – это был сам Стайлз, в отчаянной борьбе за контроль. Другой… светился тем самым хищным, веселым янтарем, выдавая присутствие незваного гостя. Голос вновь заиграл двойным аккордом: подростковый визг, полный неподдельного ужаса, и низкий, шелестящий смех, пропитанный злорадством. — Это его песик такой… темпераментный! Чуть подразнишь – и пшик! Искры! Очень… горячий парень, ваш помошник! — Последняя фраза была явным ядом Ногицунэ, произнесенная с нарочито сладковатым злорадством.       Взгляд лисицы скользнул по дымящемуся воротнику Джордана, и уголок рта Стайлза дернулся в едва сдерживаемой, зловещей усмешке, словно лис предвкушал добычу.       Это стало последней каплей. Для цербера. Для Джордана. Услышав уничижительное "горячий парень", почувствовав на себе этот сальный, оценивающий взгляд, цербер внутри взвыл. Не рык, не жалобный скулеж, а пронзительный, яростный вопль раненого зверя, чью гордость растоптали, разорвали на куски и бросили на съедение насмешливым воронам. Джордан вскрикнул, схватившись за шею – там, где тлел воротник, вспыхнуло настоящее, маленькое, но яркое пламя, словно адское пламя вырвалось наружу. Он забился в конвульсиях, отчаянно пытаясь сбить его рукой, но цербер был вне себя, охваченный неудержимой яростью.       — Воды! БЫСТРО! — заорал шериф, бросаясь к небольшому кулеру в углу, словно там скрывалось спасение от неминуемой катастрофы. Но Стайлз двигался быстрее, словно повинуясь древнему инстинкту.       Взгляд подростка резко изменился, словно подернулся пеленой. Янтарь вспыхнул ярче, почти ослепительно белым светом, вытеснив карий цвет полностью, словно выжигая его каленым железом. Веселье, игравшее в глазах лиса, мгновенно исчезло, сменившись внезапной, холодной концентрацией, словно хищник готовился к смертельному броску. Тело Стайлза выпрямилось, движения стали резкими, точными, лишенными обычной подростковой угловатости. Это был чистый Ногицунэ, завладевший телом Стайлза на долю секунды – не ради злой шутки, а для решительного действия, преисполненный древней, непостижимой силы.       — Замолчи. Уймись.       Слова прозвучали тихо, почти шепотом. Но они ударили, как молот, обрушившись не на барабанные перепонки, а прямо по сути вещей, по той самой невидимой, но прочной связи, что тянулась от Альфы к подчиненному зверю, заточенному внутри Джордана. В них не было силы привычного альфа-командного голоса, к которому привыкли оборотни. Это была другая сила – древняя, коварная, проникающая в самые потаенные щели сознания и инстинктов, словно змея, обвивающая жертву. Сила, которая знала, как обуздывать огненных псов и тысячу лет назад, когда мир был молод и полон тайн.       Цербер внутри Джордана… захлебнулся. Его яростный вопль оборвался на полуслове, словно его внезапно лишили воздуха. Огненная ярость, бушующая под кожей, схлынула, как прилив, оставив после себя ледяной шок и зияющую пустоту, словно из него вырвали душу. Пламя на воротнике Джордана мгновенно погасло, оставив лишь дымящуюся дыру, словно напоминание о пережитом кошмаре, и едкий запах гари, витающий в воздухе. Сам Джордан рухнул на колени, словно у него выбили ноги, лишив опоры. Он задыхался, но не от огня, а от леденящего душу шока этого внезапного, абсолютного подавления, словно его волю сломили одним лишь словом. Это было не просто подчинение – это был настоящий паралич воли зверя, словно его заковали в невидимые цепи. Цербер съежился где-то глубоко внутри, дрожащий и жалкий, словно побитый пес.       Шериф замер с бумажным стаканчиком воды в руке, словно окаменев, глядя на сына, словно перед ним стоял незнакомец. На лице его мальчика – лицо, которое он знал наизусть – сияли чужие, древние, янтарные глаза, полные непостижимой мудрости. В них читалось не злорадство, а… удовлетворение хищника, быстро и эффективно обезвредившего добычу, словно играючи. Стайлз (Ногицунэ) медленно опустил руку, которой как бы "направил" приказ, словно отпуская невидимые нити, контролирующие зверя. Он повернул голову к отцу, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде: Видишь? Справился.       Затем янтарь померк, отступив вглубь, словно растворяясь в тумане. Карие глаза Стайлза вернулись, но были дико расширены, полны собственного шока и ужаса от того, что только что сделало его тело и голос, словно он стал невольным свидетелем чудовищного преступления. Он схватился за голову, словно пытаясь удержать рассудок.       — Ох… Ох, Боже… Я… Он… Я не хотел так… сильно… — забормотал Стайлз, его голос снова был его собственным, сдавленным и испуганным, словно он боялся услышать в нем чужие нотки. Он смотрел на Джордана, корчащегося на полу у его ног, с выражением вины и сострадания. — Помощник? Вы… вы живы?       Джордан не мог ответить, словно лишился дара речи. Он дрожал всем телом, как в лихорадке. Цербер был не просто усмирен – он был сломлен, раздавлен тяжестью древней силы, по крайней мере, на какое-то время. И самое ужасное… самое постыдное… сквозь шок и унижение пробивалось смутное, странное облегчение, словно после долгой, мучительной борьбы наступило затишье. Потому что этот древний, холодный приказ… он принес покой, хоть и насильственный, пугающий, но все же покой, словно его убаюкали перед сном. И запах Альфы, исходящий от Стайлза, теперь казался еще сильнее, насыщеннее, смешанный с холодящим душу ароматом старой лисьей магии, словно он был пропитан колдовством. Он одновременно притягивал и отталкивал, словно манил в опасную бездну.       Шериф, наконец, пришел в себя, словно очнулся от кошмарного сна. Он швырнул стаканчик с водой на стол (он был уже не нужен, да и некстати), и шагнул к Джордану, помогая ему подняться, словно вытаскивая из трясины. Его лицо было как высеченное из камня, суровое и непроницаемое.       — Вот что будет, — сказал шериф тихо, но так, что слова врезались в тишину, как выстрелы. Он смотрел попеременно на бледного, испуганного сына и на дрожащего, обгоревшего помощника, словно пытаясь оценить ущерб. — Стайлз. Ты – домой. Сейчас же. И поговори со своим… постояльцем. Объясни ему, что участок шерифа – НЕ ИГРОВАЯ ПЛОЩАДКА для древних проказников, понимаешь? Если я еще раз увижу в твоих глазах этот янтарь здесь, или услышу эти… переливы… ты будешь мыть туалеты здесь до пенсии. Вручную. Без перчаток, — его голос был полон угрозы, словно он готов был на все, чтобы защитить своих близких.       Стайлз кивнул, слишком быстро, почти истерично, словно марионетка, дергающаяся на ниточках. — Да, пап. Конечно. Сразу. Я… я объясню. Обещаю, — он бросил последний виноватый, растерянный взгляд на Джордана и почти выбежал из кабинета, словно спасаясь бегством, запах Альфы и лисьей тайны уходил вместе с ним, но оставляя после себя тяжелый шлейф случившегося, словно ядовитый туман.       Шериф обернулся к Джордану, который все еще не мог остановить дрожь, словно его бил озноб. Он вздохнул, и вся его ярость сменилась глубокой, костной усталостью, словно груз прожитых лет внезапно обрушился на его плечи.       — А ты, Джордан… — он посмотрел на дыры в одежде помощника, на почерневшие пятна на ковре, словно оценивая последствия битвы. — …иди в медпункт. Проверь ожоги. Потом… домой. Отдыхай. Отчеты подождут, — он положил тяжелую руку на плечо Джордану, словно пытаясь передать ему немного своей силы. — И поговори со своим… цербером. Объясни ему, что мой сын и то, что в нем живет… это не игрушки. И что в следующий раз, когда его спровоцирует тысячелетний лис, я лично найду способ запереть его в самом глубоком, самом холодном подвале этого участка, словно заключая в тюрьму. Понятно?       Джордан кивнул, не в силах вымолвить ни слова, словно ком застрял в горле. Цербер внутри тихо заскулил – не от ярости, а от страха и остаточного унижения, словно побитый щенок. Подвал звучал… слишком правдоподобно, словно шериф не шутил. И самая жгучая мысль, которая осталась у Джордана, пока он шел по коридору, уворачиваясь от сочувствующих взглядов коллег, была не о стыде или ожогах, словно они были чем-то незначительным.       Она была о том, как легко этот древний дух в теле Стайлза обуздал его адского пса, словно усмирил его одним лишь взглядом. И о том, что где-то в глубине, под страхом и унижением, цербер… запомнил эту силу, словно она оставила неизгладимый след в его сознании. И это беспокоило куда больше, чем дыры в рубашке, словно это было предзнаменованием чего-то ужасного. Потому что запомнил не только как угрозу, как нечто пугающее. Запомнил и как нечто… невероятно притягательное, словно его заворожила красота и мощь этой древней магии.