О важности приёмов пищи

Когда королевство Сяньлэ пало, он был готов умереть. Он много слышал о том, что происходит с теми, кто попадается под горячую руку Белому Бедствию, наследному принцу соседнего государства с красивым названием Уюн. Когда он смотрел на тела родителей, которые смогли довести дело до конца, он не чувствовал ничего, кроме сильных рук наследного принца Уюн, крепко сжимающего его плечи. Кажется, он тогда сказал, что надо было начать не с него. Надо было спасать висящего в петле отца. Или мать. Кого угодно, но не его. Кажется, Белое Бедствие, он же Цзюнь У, он же наследный принц Уюн, о котором и ходило множество слухов, его не послушал. С тех пор текла его жизнь размеренно и спокойно. Он не был пленником — официально, но и из дворца права выходить не имел: покои его тщательно охранялись, на все его попытки покинуть дворец стража реагировала уверенно, но вежливо, и никто не применял к нему силы, не поднимал на него руки, и уж тем более не доходило до того, чем прославился наследный принц Уюн. Се Ляню позволяли тренироваться — в тщательно охраняемом внутреннем дворе было несколько манекенов, которые он лупил скорее от скуки, чем от отчаяния. Позволялось ему и пользоваться библиотекой — и он дремал над свитками, опустив голову на предплечье. Повеситься он больше не пытался, да ему бы никто не позволил: наследный принц Сяньлэ более не оставался один. Во время купания его сопровождали прекрасные девушки с бицепсами шире его собственных, и, хоть и руки их были ловкими и нежными, а улыбки — сладкими, Се Лянь понимал, что перед ним воительницы, а не прелестницы из внутренних покоев наследного принца государства с красивым названием Уюн. Впрочем, после смерти его родителей всё потеряло смысл. Как будто и мир, и он сам перестали быть настоящими: он словно играл в куклу в виде себя, которая находилась в кукольном дворце с игрушечными свитками, фигурками стражи и ненастоящей едой. Единственной настоящей фигурой во всем бумажном королевстве был Цзюнь У. Наследный принц Уюна, Белое Бедствие, Безликая маска скорби и еще десятки, если не сотни крайне поэтичных и крайне печальных имён, которыми нарекали его жители побежденных государств. Выжившие жители. Немногие выжившие жители. Говорили они и о других вещах, о которых Се Лянь старался не думать. Думалось, правда, всё равно. Говорили, что Цзюнь У людоед — и это было не так. Периодически они делили трапезу: мясо не было человеческим ни в одной из тарелок, Се Лянь знал, как это отличить. Говорили, что он приносит жертвы демонам, и об этом Се Лянь ничего не знал, а проверить не мог: во время трапезы ему не представлялось случая поговорить об этом, а спросить в лоб он не решался. Да и как бы это выглядело? «Доброго вам вечера, я тут еще не разобрался, я гость или пленник, поэтому не могли бы вы рассказать, не приносите ли вы в жертву крестьян? А мелких помещиков? А не жрете их потом, нет? А не трахаете? А если трахаете, то до жертвоприношения или после? А наследных принцев? Пожалуйста, ответьте, это очень поможет мне не засыпать над очередным свитком». Да и встречались они редко: в основном Се Лянь ужинал в одиночестве — охрана за общество считаться не могла в силу ее молчаливости. Се Лянь первое время и вовсе считал, что они немые, пока однажды, задремав в библиотеке, не проснулся от тихого смеха и столь же тихих разговоров на незнакомом ему наречии. Это, впрочем, не имело никакого значения: под веками он всё равно видел фигуры отца и матери. Когда засыпал — тоже видел их, только живыми и смеющимися. Он подбегал поочередно то к отцу, то к матери, и спрашивали они его об одном: о чем он мечтает. И Се Лянь неизменно отвечал, что мечтает умереть, чтобы присоединиться к ним. На этом моменте сон прерывался, но Се Лянь воспринимал такие сны как весточку, и несколько дней ходил воодушевленный. Впрочем, это тоже не имело никакого значения: дворец оставался кукольным, еда не имела вкуса, а перемена комнат ощущалась исключительно как перемена декораций. Так и плыли его дни безвременно и спокойно, и ничего не менялось, пока однажды Се Лянь не нарушил негласный запрет, о котором он даже не подозревал. Конечно, он не мог входить во все комнаты, и он об этом прекрасно знал: часть покоев принадлежала исключительно Цзюнь У. И то, что в них по какому-то случаю не оказалось охраны, и любопытство, которое было первым чувством, которое Се Лянь испытал за много бесконечно долгих и серых дней, были, конечно, случайным совпадением, а не тщательно сформулированным приказом, не уменьшением количества нужных трав в пище пленного принца и уж точно не умыслом Цзюнь У. Цепочка совершенно случайных событий, не более. *** Мечи были повсюду: новые, старые, заржавевшие. Камни на гардах блистали в свете лампад, на остриях выделялись пятна засохшей крови — темные, точно пустота. Се Лянь бродил по зале, не успевая переводить взгляд с одного клинка на другой. Он казался зачарованным красотой и тишиной этого места, куда, казалось, не проникал ни один звук. Вокруг Се Ляня была темнота, тишина и клинки. — Вот этот, — властный голос Цзюнь У прервал тишину, и Се Лянь поразился, что не заметил его — все это время Цзюнь У стоял около стены и с искренним любопытством наблюдал за ним, — вот этот меч очень красив, но попробуй подержать его в руке — чувствуешь, что гарда слишком тяжелая? И всё, то, что могло стать произведением искусства, орудием, способным принести славу, становится бесполезной игрушкой, которая годится только для украшения покоев. Се Лянь кивнул. Ему было не по себе. Гарда действительно была слишком тяжелой. — Вы доверяете мне оружие? Я могу убить вас. — Не можешь, — в голосе наследного принца государства с красивым названием Уюн слышались откровенно ребяческие нотки, — ты все равно не знаешь, какой меч стоит брать, а какой нет. С тем, что ты держишь в руках, ты скорее навредишь себе, чем мне. — И что тогда? Если я… попытаюсь навредить себе? — В целом — ничего особенного. Даже если ты попытаешься перерезать себе какую-нибудь крупную артерию, ты успеешь только поцарапать кожу. А я успею тебя остановить. Дальше — всё то же самое, что произошло, когда ты только здесь появился: лекарь, восстановление, и вот ты снова ешь, спишь и засыпаешь над свитками. — Я здесь, потому что я ценен? — В какой-то степени. Я не собираюсь продавать тебя или обменивать на какого-нибудь генерала: твое государство пало, никто тебя не ищет, ты… бесполезен. Почти как меч, что ты держишь в руках. — Тогда почему я всё ещё жив? — А почему этот меч украшает эту стену? Пока Се Лянь думал, что бы ответить эдакое, Цзюнь У ловко отнял у него меч, явно учитывая слишком тяжелую гарду. Он был красив, и Се Лянь невольно залюбовался им — изящными пальцами, ловко перехватывающими рукоять, сильными плечами и печальными глазами, в которых таилась усмешка. — А это правда? — Се Лянь наконец-то решился задать вопрос, который мучил его уже много дней. — Правда — то, что о тебе рассказывают? — А что обо мне рассказывают? Цзюнь У повернулся к нему спиной, и черные волосы темной рекой легли на белоснежное ханьфу. — Идём за мной, — в голосе слышался смех, — расскажешь мне все сплетни, пока я показываю тебе жемчужину моей коллекции. И Се Лянь пошёл, и ему и в голову не пришло снять со стены один из мечей и воткнуть его в спину тому, по чьей вине он лишился родителей, государства и свободы. Вот какого эффекта можно добиться, если снижать количество нужных трав в пище постепенно и осторожно, думал Цзюнь У, чувствуя каждое колебание воздуха за своей спиной. Только на лестнице, уходящей во тьму, он пропустил своего пленника вперед: даже одурманенный травами он мог толкнуть его — и всё, плакал и его план, и возможность, да и шея вряд ли будет рада падению с такой высоты. Они спускались, кажется, вечность, и Се Лянь перечислял всё, что он успел услышать. — Говорят, что всеми вашими победами вы обязаны нечисти: вы приносите демонам жертвы, а за это они одаривают вас удачей, юностью и силой… Смешок из-за спины Се Лянь воспринял как поощрение. — А еще говорят, что вы — обрезанный рукав, и у вас нет ни жены, ни сыновей. Но так про всех говорят, и про тех, кто нравится, и про тех, кто не нравится. И даже если есть жены и сыновья, так всё равно говорят… Смех за спиной был бархатным и, казалось, коснулся кожи на задней стороне шеи. — А еще, конечно, говорят, что вы используете силы, дарованные демонами, чтобы очаровывать людей: стоит только услышать ваш голос, они исполняют любой ваш приказ, и не могут его ослушаться. — Остановись, тут кончаются ступени. Се Лянь замер, как вкопанный, и почувствовал, что Цзюнь У стоит очень-очень близко. — Чтобы тебя слушались, достаточно просто знать чуть больше, чем окружающие. Например, где кончаются ступени. Иди осторожнее: пол ровный, но могут попадаться крысы. Это старое подземелье. И Се Лянь пошёл. Впереди забрезжил слабый свет, как будто что-то в самом конце подземелья источало бледное, слабое пламя. Сильно пахло сыростью. Они подошли к странной формы светильнику — и часть стены перед ними отошла в сторону, точно по волшебству. Цзюнь У кивнул, и Се Лянь сделал шаг в небольшую, но уютную комнату. — Ее освещает свет звезд, — Цзюнь У вошёл следом, и стена так же бесшумно заняла своё место, — в скале, на которой стоит дворец, сделаны специальные каналы, которые ловят свет луны и прочих небесных светил, и доставляют сюда. В комнате действительно было светло: скорее как в сумерках в пасмурный день, но Се Лянь мог различать очертания предметов и, конечно, красивое, точно выточенное из белого мрамора лицо своего собеседника. — Подойди. Се Лянь подошел. Цзюнь У протянул ему небольшую пиалу с вином, старым и терпким. Когда только успел налить? — Пей. Се Лянь выпил и закашлялся — вино горчило, пахло горными травами и скорее напоминало лекарство. Свою порцию Цзюнь У выпил, не морщась. — Смотри. В полутемном углу пряталась столешница, выточенная точно из самой скалы. А на ней лежал он: меч, красивее которого Се Лянь не видел. Он действительно был идеален, и это было видно даже в многократно отраженном свете звезд. Се Лянь протянул руку — и это желание казалось таким же естественным, как дыхание. — Стой! Тонкие пальцы вцепились в его запястье, Цзюнь У дернул Се Ляня на себя, и тут Се Лянь почувствовал. Почувствовал всё, что не мог чувствовать до этого. На него обрушились запахи подземелья: влажных камней, серы, ночного воздуха, земляного пола под их ногами. На него обрушились ощущения: прохладного воздуха, скользящего по его коже, горячих пальцев Цзюнь У, сжимающих его запястье, чужого дыхания — так близко к его шее, что Се Лянь вспыхнул, как девица в ночь перед свадьбой. И на него обрушился запах Цзюнь У — мускусный, сладковатый, смешанный с запахом подземелья, металла и горького, многолетнего, настоянного на травах вина. — Видишь, как просто? — шепнул Цзюнь У ему в шею, пока задыхающийся от ощущений Се Лянь цеплялся за рукава его белоснежного ханьфу. — Сейчас ты сделаешь всё, что я скажу — и не потому, что я знаю больше, а потому, что мы хотим одного и того же. — Что… Было… В вине… — Главное — не что было в вине, а чего не было в твоем ужине, — Цзюнь У толкнул его к стене и начал быстро, ловко снимать с него ханьфу, так, словно делал это десятки раз, и тело Се Ляня откликалось на это, и просило больше. Больше горячих пальцев на коже, больше — жаркого дыхания на задней стороне шеи, когда Цзюнь У развернул его лицом к каменной стене и прижался к нему всем телом, голодный и жаркий. Сопротивляться Се Лянь не мог, да и не хотел — даже когда наследный принц государства с красивым именем Уюн пинком раздвинул его ноги, Се Лянь только шептал его имя, и просил быть нежнее, аккуратнее, потому что он раньше никогда не делал таких вещей ни с мужчиной, ни с женщиной, а горячие пальцы разминали его внутри и одновременно гладили снаружи, и Се Лянь не мог сказать, чего он желал сильнее — но, кажется, он о чем-то попросил, потому что сзади хрипло, бархатисто засмеялись и заменили скользкие от слюны пальцы чем-то большим, и твердым, и горячим, и Се Лянь мог только кричать и хрипеть, срывая голос, и толкаться в щедро, уверенно ласкающую его руку — до тех пор, пока он не вскрикнул особенно громко, сжавшись и получив в награду самый сладкий и красивый стон. По бедрам потекло горячее, когда Цзюнь У выскользнул из него, и Се Лянь с трудом, пытаясь устоять на дрожащих ногах, повернул лицо к комнате, залитой светом звезд. Тьма в одном из углов шевелилась. Цзюнь У аккуратно завязывал нижнее ханьфу, глядя туда же, куда с ужасом смотрел Се Лянь. — Этого можешь забирать, — сказал Цзюнь У тьме, и та голодно чавкнула, — обесчещенный наследный принц в обмен на меч, как договаривались. Се Лянь задрожал. Тьма тоже. Она была очень, очень голодной.