Дурёха

— Извините, Вы — мисс Кристи? — Да. Но не думаю, что это важно на похоронах. — Вам… уже покойная мисс Олкотт просила передать.  Бледная, за день поседевшая старушка-мать, утерев чёрным платком очередную слезинку, передала высокой, но глубоко скорбящей Агате какую-то тетрадь. Блондинка хотела было спросить, да даже просто спасибо сказать, но лишь кивнула головой в знак благодарности. Никогда ещё не было так тяжело выдавить из себя хотя бы слово. Потеря Луизы очень пошатнула Кристи. Она не верила. Даже стоя на могиле с букетом камелий. — А кем Вы приходились покойнице, мисс Кристи?  — Увы, лишь подругой, миссис Олкотт. Извините, вынуждена откланяться. Сердце не выдержит.  "Увы, лишь подругой…" А сердце ушло вместе с ее милой возлюбленной под землю.  Дома Агата тоже не плачет. Нету сил, не нашло жесточайшее осознание. Но есть болезненное любопытство, что же там такое написано. Лучше открыть на последней странице. Вдруг там что-то, что ответит на немой вопрос всех на том кладбище, почему? Зачем она туда пошла? «Честно, я даже не знаю, как мне и начать. Вроде гениальная писательница, а начинать до сих пор не научилась. Не то, что Агата. Вот она да, она идеальна. Это скажет любой, кто ее увидит. Я, откровенно говоря, уже и не помню, как мы познакомились, но особенность в том, что мы до сих пор на "вы". Совесть не позволяет на "ты" перейти. Она, право, идеальна. Держится легко, непринужденно, говорит так красиво, что я всякий раз восхищаюсь, беру фразы какие-либо на заметку, а потом стараюсь перефразировать, чтобы не было заметно этого. Она так умна, добра ко мне болей, чем матушка родная, а я стану столбом, вся розовая, стесняюсь, молчу, как воды в рот набравши, желая приласкаться брошенной кошкой у ног. Как дурнушка. Ей-Богу, как дурнушка стою. А она что? Она лишь хихикнет, да ускользнёт незаметно, пока я себя в чувство привожу. Дура я, вот и всё на этом. Дура недолюбленная. Купиться успела на ее эти "милая", "драгоценная", "дорогая", "сладкая", "люблю" и прочее. А она-то каждому это сказать может, просто потому что вежливость, а не я какая-то особенная. Это просто вежливость. Но куда бы всё не шло, ладно, Бог с ней. Ведь мои забота и ответ на ее вопрос остаются безо всякого внимания, а вот "спокойной ночи" удостаивается этого краткого "лунных грёз" с этой треклятой приставкой "милая". А я-то дура — я же на минуту затаиваю дыхание, только потом, осознав, горько улыбаюсь и утираю две одинокие слезинки. Ложусь спать с пустой головой, в которой остался лишь белый шум, с разбитым сердцем. Зачем мне такая любовь? Я ведь не так, кто могла бы быть ей хоть капельку нужна. Да и у неё, вроде бы, кто-то есть. Но что-то же тянется, тянется к ней, будь оно проклято. Я хочу быть причиной ее кроткой улыбки, хочу быть объектом ее пристального наблюдения, хочу слышать и слушать ее, хочу утирать слёзы с розовых щёк. Я хочу быть рядом, да. Я дрянная и эгоистичная девчонка, но… Я же не тот, кого она любит. Я не смогу быть ее любовью. Я ведь не такая. Я взбалмошная, прячусь за какими-то глупыми оправданиями и масками, жадная до внимания. Ей нужен кто-то лучше, у нее этот кто-то есть. Глупо страдать вот так одной, тихо глотая слёзы, но я не выдержу этого зловещего полного отказа. Слишком слабая для такого, как раз ещё один мой минус.  Может, я стану сильнее и переведу тему? Ведь всё-таки, люди отчасти так похожи на свечи! Разные, от маленьких кругляшиков и свечек в стаканах до изящных столовых и вычурных или даже изогнутых. Зажигает их что-то или кто-то, вот и горят, дурашики. Кому-то кислорода, то есть, вдохновения гореть дальше мало. Кому-то воска, то бишь, возможностей или умений не хватает. Кого-то задуют, как будто внешнее что-то загасило живую душу и не разрешило быть собой, а ведь кто-то будет вечно гореть, пока весь так не растает, а сама свечка не станет лишь крошечным огарочком. Вот если бы Агата была свечой, то непременно темно-алой, как венозная кровь, свечой-столбиком. И дорогая до жути, и горит долго, и до безумия красива, и в любой интерьер впишется. Она бы застывала алой любовью на кончиках моих пальцев, горела бы неспешно, пламя лишь изредка покачивалось, будто та ее кокетливая, но при том кроткая улыбка, которая вроде и мягка, и режет сердце прочным ножом. А иногда бы и вовсе ее чарующий смех передавался огоньку, и он задорно танцевал. Ах, как я люблю танцевать!…» А дальше история уже известна — бедная девушка от неразделенной любви пошла с неприятельницами куда-то на крышу, мол, развеяться и отпустить. Но кто же знал, что они столкнут бедную Мей с крыши. Умерла несчастная в танце. На последнюю фразу упала одна слезинка, за ней вторая. Невысказанный любовь давила на плечи. Они обе дуры.  — Дурёха… — со слезами на глазах шепчет Агата, прижав к себе несчастную тетрадку, — дурёха…