Головная боль

Мне совсем не больно, мне с тобой не страшно,

Ты на раны солью, на губах ромашкой

Будешь ты кусаться, не заплачу, честно.

Кровь на кончик пальца, и обет на сердце.

 

Каждая тобой

Пролитая слеза пусть небо разорвёт грозой.

Я выколю глаза тому, кто на смертельный бой

Не выйдет за тебя. Не верь, не верь любви слепой.

- Green Apelsin

    Военное собрание проходило спокойно. Как обычно: спокойно, но не весьма продуктивно. Мо Жань даже в самом благостном расположении духа частенько боролся с желанием дать волю Бугую поперерезать этим псевдоучёным остолопам глотки. А сегодня, когда зимняя погода скрадывала тепло изо всех помещений с особой жадностью и ещё больше заставляла хотеть вернуться в приоритетно отапливаемые помещения, медлительность и бесполезность советников бесила в особенности. Тем более, когда в этом отапливаемом помещении укутавшись в одеяла тебя ждёт одна прекрасная разнеженная постельная грелка, вся покрытая твоими метками, напитанная твоим запахом и наполненная тобой несколько часов назад. Чего стоило ожидать от Тасянь-цзюня в таких обстоятельствах, учитывая что он в принципе никогда особой выдержкой не славился...   Кровь дряхлого старикашки, который в шестой раз предложил абсурдно глупую идею расположения войск, тёмным пятном разлилась по каменному монолитному полу дворца. Ещё дюжина таких же мешков со старыми костями в животном страхе посыпались на пол рядышком в земельных поклонах и мольбах к их мудрому, рассудительному государю. Государь в ответ тяжело вздохнул, устало прогнал своих подданных и помассировал переносицу - очередной приступ мигрени. Мешки с костями с шуршанием и кряхтением неуклюже выкатились из зала.   Оставшись в одиночестве, Мо Жань удручённо посмотрел на мелкомасштабную карту огромных размеров, на которой были изображены границы окрестных государств с разложенными то тут, то там белыми и чёрными камнями для игры в вейци. Они составляли определённый узор, и чем больше Мо Жань вглядывался, тем больше понимал, насколько этот боевой рисунок не имеет смысла. Полный провал. Если даже этот невежественный достопочтенный, ни черта не смыслящий в военном деле, понимает несостоятельность плана, значит он абсолютно точно безнадёжен. В попытке побороть головную боль Мо Жань пытается отвлечь себя мыслительным процессом, но в итоге спустя минуты психует. Бьёт кулаком по столу, заставляя все камни рассыпаться в пыль, и всасывает выделившуюся энергию обратно в пальцы. Как же болит голова.   Отвлечься заставляет звук шагов босых ног по коридору, влетающий в зал через открытую дверь. Подняв взгляд, Мо Жань видит Ваньнина, который выперся в одном тонком одеянии босиком за книгами и сейчас торопливо шлёпал обратно в покои с увесистой стопкой из десятка килограммовых фолиантов.   - Стоять.   Ваньнин комично затормозил и замер, чуть сжавшись, ссутулившись. Снова похудевший после недавней болезни мужчина, идя по замороженному полу, ещё и на контрасте с этими огромными книгами казался таким крошечным, в какой-то степени даже беспомощным, что у Жаня, вопреки всему зачесались руки от желания спрятать. Укрыть. Он встал и за пару секунд преодолел расстояние, не обращая внимания на возмущения, укутал мужа в свою огромную меховую накидку, подхватив его под плечи и колени, и понёс назад в зал. Стопка книг осталась рассыпанной в коридоре.   - Ваньнин, этот достопочтенный надеется, ты понимаешь, что за то, что ты вредишь себе, он тебя накажет?   Ваньнин в ответ возмущенно заёрзал и, вывернувшись, начал оправдываться: - Да кто здесь себе вредит? Со мной вообще всё нормально, я просто на секунду вышел за книгами и сразу шёл назад...   - Ага, и в чем проблема хотя бы обуться?   В ответ Ваньнин надел на лицо холодное выражение и отвернулся, не желая отвечать на глупые вопросы бесстыдным образом, из-за чего заметил труп в луже крови в глубине комнаты. Уже собирался спросить, что здесь произошло, как чужой тёплый скользкий язык прошёлся по родинке за ухом. Затем Мо Жань горячо выдохнул в покрасневшую от стыда и холода раковину и обхватывает губами мочку с кровавой серьгой, ласково посасывая. Ваньнина в ответ пробила дрожь, и он повернулся, чтобы прекратить эти бесстыдные прикосновения, как его снова вернули к теме:   - А, Ваньнин? Почему ты не обулся?   Зарыв взгляд где-то в складках меховой мантии, он мямлит в ответ:   - Ты... Мы... Кажется... Вчера вечером мы оставили мои сапоги там где... начали... – покрываясь красными пятнами, ответил Ваньнин и тут же снова отвернулся.   Мо Жань готов был расхохотаться. Его учитель, после всего, что они вместе прошли, всего, чем они вместе занимались, после стольких жарких ночей, бесстыдных стонов и страстных объятий, после стольких лет, этот человек все ещё стесняется говорить о своём собственном сексе. Невероятный.   - Прости, а зачем тебе слуги? Старик Лю у нас служит для того, чтобы ты в такой собачий холод бежал через весь дворец босиком за книгами? – Ваньнин в ответ покачал головой. Он научился понимать за эти годы, что Мо Жаню в проявлении его изощрённой заботы нужно давать волю, потому что сопротивление ей его предсказуемо ранит. И вызывает такие надоевшие им обоим пустые ссоры.   Каким-то образом Ваньнин научился с принятием относиться к своему ученику. Он давно принял его поведение, перестал его за него винить и обнаружил, что если Мо Жаня не провоцировать, если позволять ему наслаждаться сексом и не ранить словами, то и поведение его, как минимум по отношению к Ваньнину, становится даже весьма терпимым. Вэйюй давно перестал поднимать руку на своего учителя, в постели стал местами более учтив, более того, иногда в приступе ласки готовил своему учителю сладости, одаривал нарядами и украшениями "чтобы Сун Цютун сдохла от зависти, и мне об неё не пришлось руки марать" и брал с собой на конные прогулки в поля. В общем, в большинстве аспектов к Ваньнину относились очень хорошо, единственное, что осталось неизменным, так это ученический острый язык. Мо Жань все также любит называть учителя наложницей, шлюхой, любимой женой, но кстати, что характерно, Ваньнин правда не помнит, когда ему последний раз припоминали случай с Ши Мэем.   Ссор между ними стало действительно меньше. По большей части все склоки, что есть, строятся на том, что Мо Жань проявляет свою заботу под маской агрессии, просто потому что не умеет по-другому, а Ваньнин либо потупив взгляд в пол всё выслушивает, как нашкодивший кутёнок, либо отвлекает разозлившегося императора на что-то более ему приятное. С количеством ссор уменьшилось и количество рождающейся ненависти в сердце Мо Жаня, из-за чего, по ваньниновым предположениям у него и болит голова так часто, ведь цветку нужно куда-то сливать свой неизрасходованный яд. При этом участились провалы в памяти. Настолько сильно, что Мо Жань стал сам их замечать, и это его искренне шокировало.   Ваньнин помнит, что когда в первый раз Мо Жань понял, что не может вспомнить, как именно они занимались любовью накануне вечером, у него случилась паническая атака. По итогу Ваньнин укачивал его на руках, гладил по голове и отвечал на тихие и редкие его вопросы: «Учитель, я чем-то болею? Да? Ты знаешь чем? Ты сможешь мне помочь, учитель?». Мо Жань после того случая начал в той или иной степени осознавать, что с ним что-то действительно не так. Не только в вопросах памяти, но и в принципе о том, что он находится в состоянии изменённого сознания. Он начал сравнивать свои реакции с чужими и анализировать, почему его гнев такой неконтролируемый и часто неадекватный реальности, почему он так часто зацикливается на мыслях, которые ни к чему не могут привести, почему он делает именно такие, а не какие-то иные выводы из происходящих событий. Мо Жань к окончанию четвёртого десятка научился самоанализу, и Ваньнин гордился им. Искренне. Потому стал ещё усиленнее работать над поиском или созданием лекарства от Цветка Вечной Ненависти.   Что удивительно, с годами сексуальный аппетит императора не уменьшился ни на каплю. Более того, он открывал для себя какие-то новые удовольствия в старых вещах. Так, например, если раньше мытьё после было обычной рутиной, то сейчас Мо Жань очень любил в горячей ванне усадить Ваньнина к себе на колени и аккуратно пальцами, лаская нежную слизистую, вымывать из глубины живота Ваньнина свои соки. Это Ваньнину нравилось, хоть и было до ужаса смущающим, ведь приходилось максимально расслабляться в руках Мо Жаня и позволять ему в буквальном смысле забраться внутрь себя. В таких процедурах Тасянь-цзюнь бывал, как правило, весьма деликатен, на языке тела будто извиняясь за предшествующую грубость. Так же особым ритуалом для Мо Жаня стало смазывание Ваньнина целебными мазями после секса. Он сам регулярно повторял, что «чтобы вещь служила долго, за ней нужно ухаживать», тем самым якобы указывая своей любимой наложнице её место, однако Ваньнина уже было этим не обмануть. Не теперь, не после стольких лет.   И сейчас Ваньнин, укутанный в волчью шубу Мо Жаня, зябко прятал покрасневшие пальцы ног в его горячих ладонях и ждал отосланного за горячим чаем и одеялом слугу. Мо Жань же прижимал его к своему тёплому боку, уткнувшись нахмуренным лбом в костлявое плечо.   - Снова болит? - пальцы мягко зарылись в густые локоны. Ваньнин стал в последнее время тайком вести журнал его мигреней, и корреляция количества гнева с частотой возникновения боли действительно была на лицо. Возможно сейчас шанс проверить теорию... В ответ ему молчаливо кивнули, - сильно?   Сначала неуверенное пожимание плечами, а затем очередной кивок. «Мой бедный мальчик... Простишь ли ты меня когда-нибудь?». Сидеть так было до безумия приятно. Тёплый Ваньнин доверчиво жался к Мо Жаню, заставляя находить в моменте этой жуткой боли умиротворение. В голове императора роилось множество мыслей о том, связаны ли эти боли с провалами в памяти и как с этим бороться, ведь Ваньнин особо ничего ему почему-то не рассказывал, хотя было видно, что точно что-то знал. Уж больно понимающим он выглядел в моменты чужой слабости, очень уж сочувствующе смотрел и чутко себя вёл. Почему уходит от ответа?   В тот самый первый раз он только шептал, что рядом, и что они со всем справятся, что Мо Жаня не бросит. Наверное, у него есть на это причина, он бы не стал намеренно вредить... «Что? Я о чем сейчас подумал?».   Массирующие движения прохладных подушечек пальцев, как бы ни пытались, едва ли облегчали мучения. Однако наслаждаться ими это Мо Жаню не мешало.   А Ваньнин понимал, что необходимо было действовать. Делать хоть что-то, чтобы приблизить выздоровление. Хотя бы экспериментировать. Ваньнин не терял надежд, что излечение его ученика возможно, хоть и понимал, что путь к нему будет долгим и тернистым.   После долгого затишья, когда Мо Жань уже начал засыпать, убаюканный касаниями и запахом, Ваньнин вдруг заворочался и начал выбираться из объятий.   - Мо Жань, пусти меня, я пойду дальше читать, - «прости за это свинство, прости, но я обязан попробовать», - ну же, Мо Жань.   - Посиди со мной ещё, потом пойдёшь, - от боли он даже забывал про излюбленное обращение к себе. Ваньнин в ответ устало вздохнул и с каменным лицом демонстративно отвернувшись снова принялся выбивать себе свободу, - тебе что, так трудно потратить на этого достопочтенного хоть немного своего времени? Грёбаные чертежи механизмов настолько важнее?   - Ну что за детский сад, Мо Вэйюй! - «Просто побей меня, не нужно секса, просто избей лучше до крови, но не порти то, что между нами сейчас в спальне. Я только научился этим полностью наслаждаться», - я тебе необходим в роли подушки? Ты вполне можешь пойти вздремнуть один.   Мо Жань в ответ ожидаемо зарычал и поднялся с кресла, угрожающе склонился над Ваньнином, и как казалось, уже замахнулся, как закрыл глаза, крепко сжал руки в кулаки. Ноздри раздулись, как у быка, бьющего копытом перед целью, вздулись вены на шее, когда он развернулся и начал крушить мебель в зале.   - Блять, Ваньнин, какая же ты тварь! Каждый раз, когда во мне начинает теплиться надежда, что в тебе есть что-то человеческое, каждый раз, когда я начинаю верить, что ты не ненавидишь меня за то, что я существую, каждый ёбаный раз ты всё портишь! - с красивых фигурных тумб из тёмного дерева полетели драгоценные вазы, подаренные главами подчинённых кланов, - каждый раз ты доказываешь обратное! Насколько же у тебя чёрствое сердце, если оно не может проявить даже капли сочувствия, когда я чуть ли не теряю сознание от боли у тебя на руках? Какой же я идиот! С самого детства позволяю себе обманываться тобой, позволяю себе верить в то, что смогу стать кем-то стоящим для тебя. Ты же в упор меня не видишь, никогда не видел. Когда я уже смогу смириться с этим?   Мощное тело приземлилось на колени на пол, усыпанный стеклом. Мо Жань согнулся к земле и зарылся руками в волосы, зажмурился: - Как же я ненавижу тебя, как же я тебя ненавижу, Чу Ваньнин! - император притих, минуты тишины шли, и со стороны мужчины на грани слышимости прозвучали слова: - ...Какой же я жалкий. Невероятно.   После этих слов Ваньнин поднялся и, не жалея босых ног, тихо подошёл к нему.   - Проваливай нахуй отсюда, Ваньнин. Иди занимайся своими механизмами ебучими.   Ваньнин в ответ на это опустился на колени рядом, стекло прорвало тонкую ткань нижнего одеяния и впилось в кожу.   - Чего тебе, блять, ещё надо, а? - Мо Жань поднял глаза и столкнулся с мягким выражением лица напротив. Холодная рука мягко огладила его щеку, а затем притянула для целомудренного поцелуя. Ваньнин поймал его растерянный взгляд, после чего прошептал: - Стало легче?   Затем наблюдал смену эмоций на лице. Сначала полное непонимание, мол, «ты о чем вообще?», затем шок, после которого осознание. Мо Жань пару раз потерянно моргнул, мелькая по лицу Ваньнина в поисках ответов на вопросы, когда дверь в зал распахнулась и в проёме появился старик Лю с одеялом и чаем.   Мо Жань будто проснулся в тот момент, осмотрелся и осознал наконец, что сидят они в груде битого фарфора, и если на нем самом было несколько слоёв плотной зимней одежды, то на Ваньнине - одно тонкое постельное ханьфу.   - Блять, Ваньнин, - он поднял мужа в объятьях, оценивая размер бедствия. Вся поверхность коленей и голени были изрезаны мелкими осколками, из особо крупных порезов обильно сочилась кровь, - объясни, вот без этого бессмысленного геройства совсем нельзя?   - Всё в порядке...   - Позови лекаря и принеси грелки, штуки три. Этому достопочтенному здесь надо ещё закончить с делами, - железным тоном Тасянь-цзюнь отдал указания удивлённому обстановкой евнуху, неся Ваньнина назад к креслу; на столе уже стоял горячий чайник с пиалами.   Укутав того назад в волчью шубу и положив израненные ноги себе на колени, приподняв их повыше, чтобы уменьшить ток крови, Мо Жань вручил ему чай и, уставившись в пустоту, стал ждать возвращения слуги. Ваньнин всё это время наблюдал за эмоциями на любимом лице: как хмурятся густые брови, дрожат время от времени ресницы, как играют от переживаний желваки, как быстро язык проходится по потрескавшимся от холода губам.   - Чего ты смотришь? - на него внезапно оказался направлен ответно изучающий пытливый взгляд.   - Просто.   Мо Жань отвернулся, снова расфокусировав взгляд о чем-то думал, время от времени нервно дёргая ногой. Переложив руку на еле прикрытое бедро и обернувшись назад, он выпалил:   - Этот достопочтенный обязательно потом накажет тебя за это тоже, - на глубокий вздох в ответ, принялся пояснять, - а ты как думал? Если ты покалечишься, то кто тогда сможет вылечить этого достопочтенного? Никто. Этот достопочтенный сойдёт с ума и умрёт от этой болезни без Ваньнина.   Он немного помолчал, будто бы давая осмыслить сказанное или осмысляя сам, а после тихо добавил: - Потому что никому больше я не могу так доверять. Все остальные только будут ждать, когда же я поскорее умру.   - А почему ты думаешь, что я не буду как они? - Я не дурак же, - палец ладони на бедре как-то любовно оглаживает мягкую кожу, - точнее дурак конечно, но что-то понимаю. Может быть ты ненавидишь меня, может быть считаешь главной своей ошибкой, может быть предпочёл бы никогда не знать меня, но что я знаю точно, так это то, что ты не желаешь моей смерти. Ты единственный человек, при котором я могу действительно безмятежно спать. Если бы хотел убить меня, давно бы уже это сделал.   Ваньнин не нашёлся, как на это ответить, кроме как кивнув.   - Ваньнин! Ты даже ничего не ответишь? - с лица Мо Жаня в тот момент легко можно было считать совсем собачье «ну перестань!». Ему в ответ на это мягко улыбнулись и взяли за руку. Из-за мощной духовной силы его руки всегда оставались такими горячими... Ваньнин за это время даже в добротной волчьей шубе успел уже несколько раз озябнуть. Может уже снова температура...?