Самоубийцы попадают в ад

      В приёмнике, как обычно, галдёж и суматоха. Лязгают каталки, истошно вопят на разные голоса детишки, и ещё более истошно — их взвинченные мамаши. По длинному коридору снуёт затраханный до смерти к вечеру медперсонал, отсчитывая секунды до конца смены. Атмосфера удручающая, но предельно стандартная для больничного чистилища.       Из дверей смотровой выплывает высокая мужская фигура, облаченная в чёрный хирургический костюм, на ходу скидывая маску в жёлтый пластиковый контейнер.        — Что там? — спрашивает дежурный педиатр, забирая из рук тут же подоспевшей медсестры очередной сопроводок.       — Шестнадцать лет, суицид, — многозначительно кивает Ирочка, беспечной интонацией давая врачу понять, что переживать особо не о чем и попытка была демонстративно-развлекательной.       — Скрипач? — хмуро спрашивает Попов, вертя в руках бумажку и ни черта не разбирая в каракулях скоропомощников.       — Не-а, таблетки, — поясняет введённая в курс дела медсестра и увлекает мужчину за собой по коридору, — Шестая смотровая.       — Ну хоть какое-то разнообразие, — невесело усмехается Арсений Сергеевич, вдоволь обкашляный за смену малышами всех возрастов.

      ***

      Попов открывает дверь в смотровую и встречается взглядом с тощей долговязой фигурой, восседающей на кушетке.       — Вечер добрый, — кивает врач парнишке и, усаживаясь на табурет на колесиках, привычно подкатывается ближе к кушетке. — Что у нас случилось?              Подросток исподлобья оглядывает красивого гладковыбритого мужчину и, опустив взгляд на нагрудный карман, читает на бейдже «Попов Арсений Сергеевич, заведующий отделением».       Мальчик молчит, с неподдельным интересом изучая плакат о мытье рук, висящий на кафеле над раковиной. А что у нас, собственно, случилось? Ну поскандалил с родителями чуток. Ну решил, что не заслужил никто в этом мире его светлого образа. Ну сожрал десяток-другой колёс из домашней аптечки. Ну пересрал же потом сам с перспективы безвременной кончины и сдал себя предкам с потрохами. Ну с кем не бывает, Арсений Сергеевич?       «Ни с кем не бывает, дебил», — участливо подсказывает внутренний голос. Стыда теперь не оберёшься.       — Что принимали, Антон Андреевич? — напрямую спрашивает Попов, явно не желая впустую тратить время и заглядывая в карту вызова.       — Но-шпу, — едва слышно отвечает Шастун, сам пугаясь своего внезапно осипшего голоса.       — Ого, — уважительно отзывается мужчина, опуская на запястье подростка пальцы и замечая время на наручных часах. — Сколько?       Шастун почти шарахается, когда мужчина берет его за руку, но тот лишь невозмутимо считает пульс.       — Таблеток сколько? — не получив ответа, уже громче и строже повторяет вопрос врач, поднимая на мальчишку глаза.       — Не помню, — врёт Шастун нетвёрдым голосом, старательно пытаясь отвести глаза, что в непосредственной близости к врачу становится сделать беспалевно крайне сложно, — Двадцать, наверное.       Снова врёт. Смелости хватило только на четырнадцать.       — Ого, — снова присвистывает Попов восхищенно, обращаясь к сидящей за столом медсестре, — Смертельный случай.       Ира отворачивается лицом к стене, не в силах сдержать улыбки. Выражению же лица Попова серьезности занимать не приходится. Шастун тревожно закусывает губу.       Смертельный случай? Антон лихорадочно теребит пальцы. Он загуглил дозировки заранее. Он же не дурак. Ну, в смысле, не совсем дурак. Почему она отвернулась? Врач этот серьезно? У парня внутри стремительно холодеет.       Попов с удовольствием отмечает, как у пацана начинают бегать глаза, но в лице не меняется. А нехер делать, будет знать, как скорую гонять по приколу.       — Кофту снимай, — требует Арсений Сергеевич, вдевая в уши фонендоскоп и разматывая манжету у взятого со стола тонометра, — Ну давай же живее, счет идёт на секунды.       Ира снова прячет лицо в бумагах, а Антон негнущимися пальцами старается расстегнуть зипку. Сердце отчего-то стучит прямо в горле, а уверенность в том, что ничего с ним не случится почему-то ослабевает.       Попов только цокает языком, наблюдая за отчаянной борьбой парня с молнией и, наклонившись к нему, одним движением расстегивает замок.       Антон мгновенно вылетает из рукавов, чтобы не дать случайно еще одного повода ему «помогать». Стыд и так горячей волной захлестывает его изнутри, а когда этот мужчина раздевает его, как несмышленного ребенка, он физически ощущает, как становится пунцовым до кончиков ушей.       — Сидим спокойно, ровно дышим, — дежурно командует педиатр, надевая манжету подростку на руку и ритмично нажимая на грушу.       — 120/80, — сообщает он медсестре, открывая вентиль и выпуская из манжеты воздух, и девушка отмечает что-то в лежащих на столе бумагах.       — До пояса раздеваемся, ложимся на кушетку, — требовательно командует врач, откатываясь на своей табуретке к столу, и, скрываясь за монитором, что-то настукивает на клавиатуре, — Ирина Викторовна, сними с него плёнку.       Медсестра кивает, поднимаясь с места и подкатывая к кушетке металлический столик с аппаратом ЭКГ. Она терпеливо ждет, когда мальчик стянет с себя футболку и уляжется на кушетке, с трудом умещая на ней свой километр конечностей. Ира обрабатывает металлические датчики контакт-гелем и поворачивается к Шастуну.       — Будет немножко холодно, — виновато чуть улыбается девушка, потому что несмотря на искрометный юмор Арсения Сергеевича, парнишку ей искренне жалко.       — Не холоднее, чем в сырой землице, — подает голос Попов, выглядывая из-за монитора, и делает Ирине многозначительные глаза, мол, прекращай сюсюкать, не маленький.       Девушка снова виновато улыбается, едва заметно пожимая плечами, и наклоняется над лежащим Шастуном всем телом, легко цепляя на запястья холодные прищепки.       Шастун зажмуривает глаза, когда халат от наклона туго натягивается на бедрах и нескромном декольте, а молочно-белая тугая ложбинка уверенной «тройки» оказывается у него прямо перед лицом.       Бегущая строка вихрем несется у парня в голове.       Только бы не встал. Только бы не встал.       — Не бойся, — по-своему трактовав реакцию пациента, тихо произносит медсестра, чтобы не нарваться на очередной саркастичный комментарий от врача, — Это не больно, ничего не почувствуешь.       Арсений, естественно, эти телячьи нежности слышит, но виду не подает, лишь закатывает глаза. Его сердобольная медсестричка бесцеремонно рушит все воспитательные процессы.       — Что там? — наконец поднимается он из-за стола, когда электрокардиограф перестает шуметь, а Ирина Викторовна уже торопливо снимает с мальчишечьей груди присоски.       — Синусовый, — незамедлительно отзывается медсестра, передавая врачу исчерченную пленку.       Попов секунд десять изучает бумажку, мысленно ухмыляясь — хоть в космос.       — Во сколько таблетки пил? — спрашивает он у мальчишки, уже подскочившего с кушетки и судорожно натягивающего на себя футболку.       — Часа три назад, — отрешенно мямлит Антон, больше озабоченный тем, насколько смертельно «синусовый» в его кардиограмме.       — Три часа, — повторяет Арсений Сергеевич, словно задумываясь о чем-то, — Ну, стало быть, желудок промывать уже смысла нет.       У Антона словно гора с плеч сваливается. Дружелюбные фельдшера в скорой уже здорово настращали его этой перспективой.       — Придется искать обходные пути, — заключает Арсений Сергеевич, и Ира впервые не сдерживает истерический смешок, стараясь спрятать его в сдавленном кашле.       Обходные пути? Обходные. Пути? Антон метает на мужчину взгляд загнанного зверя, отдаленно догадываясь о сути каламбура.       — Раздевайтесь, Антон Андреевич, полностью, — ровно чеканит врач и обращается к медсестре, — Ирина Викторовна, штатив, кружку Эсмарха, два литра. Накройте стол манипуляционный.       Медсестра кивает и упархивает в сквозную со смотровой комнату, на которой красуется зловещая табличка с надписью «процедурная».       Шастуна мгновенно окатывает ледяным потом. Его знания в медицине ограничиваются любимой фразой дружка-Позова: «все болезни от нервов и только сифилис — от удовольствия», но он всё равно жопой чувствует, что последние слова врача не сулят ему ровным счетом ничего хорошего.       — Зачем это? — почти без голоса спрашивает он Попова, уже старательно намывающего в раковине руки по локоть.       — Очистительная клизма, — невозмутимо объясняет Арсений, локтем закрывая кран и отрывая бумажное полотенце, — Чтобы вывести из организма препарат и остановить его токсическое действие.       Антон краснеет уже не до кончиков ушей, а до всех кончиков, о которых не принято говорить в слух. Одни лишь слова врача о предстоящих махинациях заставляют его задыхаться от стыда. Нет. Такого унижения он точно не переживет.       — Не надо, — реагирует он внезапно прорезавшимся голосом и подскакивает с кушетки, — Не надо, я нормально себя чувствую же.       — Стоять, — Попов останавливает подростка, почти рванувшего к дверям, за плечо и мягко усаживает обратно.       — Сейчас послушай внимательно, — спокойно произносит он, усаживаясь на стул напротив и глядя подростку в глаза, — Или это сделают нежные руки Ирины Викторовны, — он взглядом указывает на дверь процедурной, — Или — нежные руки бригады санитаров из псих.отделения. Других вариантов нет, — пожимает плечами врач, а его насквозь саркастичный прежде голос звучит почти сочувствующе, — Таков протокол.       Антон замирает от накатившего липкого ощущения полной беспомощности. Он не оказывает врачу сопротивления, когда тот усаживает его обратно, потому что еще не окончательно свихнулся. Парень вполне трезво оценивает, какие меры воздействия применимо к нему будут считаться вполне обоснованными. Не с ангиной же приехал.       — Там на самом деле не двадцать было, — опуская глаза лепечет он, пытаясь ухватиться за последнюю соломинку надежды остаться анальным девственником.       — А вот это уже значения не имеет, — решительно прерывает его Попов, поднимаясь с места, и не давая подростку шансов играть с ним в кота из Шрека. — Поднимайся, пойдем.       Шастун покорно встает и на негнущихся ногах плетется в кабинет, подталкиваемый педиатром в плечо.       — Всё готово? — спрашивает Арсений медсестру, застилающую пеленкой стоящую посреди комнаты кушетку, и та утвердительно кивает.       Антон поднимает взгляд и его горло сжимают невидимые тиски. На штативе висит наполненная до краев резиновая грелка, а из неё приветственно свешивается прозрачная трубка длиной в полтора метра.       Лучше бы ты действительно сдох, Шастун.       — Раздевайся, вещи оставляй на стуле и на кушетку, — требует Попов так просто, будто приглашает на чаепитие, — Господи, ну давай чуть быстрее, — закатывает глаза врач, когда подросток топчется на месте, сминая в руках подол своей футболки.       Антон выдыхает и одним движением стягивает с себя футболку, а после и джинсы, еле расстегнув непослушными пальцами ремень. Попов, натягивающий в этот момент латексные перчатки, оценивающе оглядывает худощавую нескладную фигуру в серых боксерах и в голос усмехается.       — Трусы тоже снимай, победитель.       Антон в очередной раз обливается краской. Чуть ниже живота, или чуть выше лобка, или «напротив глаз», как нередко с усмешкой выражался сам хозяин, красовалось витиеватое «Veni, vidi, vici».       Он неловко цепляет резинку боксеров пальцами и тянет вниз, изо всех сил стараясь проснуться, потому что всё происходящее напоминает ему кошмар, в котором ты оказываешься голым посреди людной улицы и просыпаешься в ледяном поту, но с чувством невероятного облегчения.       — Уснул, что ли? — вырывает его из мыслей голос врача, и Антон вздрагивает, думая о том, не читает ли Арсений Сергеевич его мысли.       Парень трясет головой, пытаясь вытряхнуть из нее бредовые идеи и, взяв себя в руки, решительно стягивает с себя трусы одним рывком, так, как срывают пластырь.       — Молодец, давай на кушетку, — ободряюще кивает мужчина, призывно хлопая рукой по пеленке. И в этот момент Антон понимает, что суетившейся до этого медсестры в кабинете нет.       — А это, — мямлит он, растеряв снова всё мужество и прикрывая пах только что стянутыми трусами, — Это вы будете?       — Это мы будете, — кивает Попов и, оказавшись у двери, щелкает изнутри замком, — Не переживай, у меня тоже руки почти нежные, — ехидничает он, понимая природу Шастуновского вопроса.       — А вы зачем закрыли? — сипло спрашивает Антон, а воображение услужливо подкидывает ужасающие картинки с недетским рейтингом.       — В смысле зачем? — вопросительно изгибает бровь Арсений, поворачиваясь к парню, — Ты у нас мало того, что суицидник, еще и эксгибиционист? Открой, если хочешь, — пожимает плечами мужчина, — Только ради бога, быстрее.       Антон выдыхает. Придурок. Ну конечно, у нормальных людей принято закрывать двери в столь пикантные моменты жизни. Это уязвимое положение и разболтавшаяся сегодня до предела кукушка рисуют леденящие душу картины.       Подросток подходит к накрытой пеленкой кушетке, вопросительно глядя на мужчину.       — Ложись на левый бочок, ножки согни, колени к животику, — командует Арсений, и Антон от стыда готов сквозь землю провалиться. Эти уменьшительно-ласкательные словечки убивают его даже больше, чем перспектива лечь к незнакомому мужику голой задницей в столь унизительной позе. И чего это он решил сменить гнев на милость? Лучше бы издевался дальше. Антон готов поклясться, что предыдущие шуточки были в сто раз приятнее.       Он послушно взгромождается на кушетку, только бы не услышать никогда в жизни больше ничего подобного, ложится на бок и поджимает к животу долговязые ласты, которые за десять лет впервые кто-то называет «ножками».       — Молодец, — снова хвалит возвышающийся над ним мужчина, поливая лубрикантом белый наконечник, надетый на резиновый шланг, — Теперь надо расслабиться.       От этих слов Шастуну становится просто физически плохо. Надо было сразу пятьдесят сожрать, придурок. Чтоб наверняка.       Парень вздрагивает всем телом, когда ощущает, как слегка прохладные пальцы раздвигают его ягодицы, а ануса касается влажный от смазки пластиковый наконечник. Он рефлекторно сжимается настолько, что готов поспорить, может очком сломать кочергу.       — Не зажимайся, — строго требует Попов, столкнувшись с сопротивлением сжавшегося сфинктера, — Больно будет.       Антон закрывает глаза. Ему настолько стыдно, что впервые за щедрый на впечатления вечер он всерьёз готов разрыдаться.       — Давай, успокаивайся, — терпеливо просит Арсений, злейший враг малолетних камикадзе, но всё-таки гуманист до мозга костей. — Расслабься, это не больно, просто неприятно.       Врач сам не замечает, как скатывается на уговаривающие-педиатрические интонации.       — Не могу, — сдавленным шепотом отвечает Антон, изо всех сил сдерживая всхлипывающие нотки. Прежние само уговоры быть мужиком не терпят никакой критики рядом с нахлынувшей волной жалости к себе и обостренному чувству стыда к любым явлениям собственной физиологии.       Попов тяжело вздыхает. Ему самому будто становится на мгновение неловко за то, что двухметровый здоровый лоб лежит перед ним голышом и скулит щеночком. Дикая природа подростков удивительна. Среди себе подобных они рыцари без страха и припёка, но стоит покуситься на их тонкую душевную организацию — ничем не лучше трехлетних детей.       — Я тебе обещаю, больно не будет, — повторяет врач ровным голосом, рассчитывая заразить своим спокойствием и горе-пациента, — Если будешь меня слушаться. Ножки согни сильнее. Дыши ртом. Давай, вот так.       Антон подчиняется, стиснув челюсти, и ощущает, как на низ живота ложится теплая ладонь врача, от чего его словно током пронзает до кончиков пальцев.       — Вдох-выдох, — Антон послушно выдыхает под диктовку врача и вдруг ощущает, как в задний проход проскальзывает твердый наконечник. Он снова пытается сжаться, но уже поздно — скользкий лубрикант как по маслу заходит глубоко внутрь.       — Тихо-тихо, — Арсений слегка прижимает парня к кушетке, не давая ему дернуться. — Всё, молодец. Не больно же?       Антон коротко кивает. Наконечник действительно оказывается слишком маленьким, чтобы причинять боль, и причиняет лишь досадное унижение. Даже неприятным это ощущение заполненности назвать не получается. Скорее, просто слишком непривычным.       — Сейчас открою воду, — предупреждает врач, поворачивая перекрывающий шланг вентиль, — Дыши глубоко животом, тут не много.       Ага. Не много. Антон прекрасно видел, сколько там. И сильно сомневался, что такой объём может поместиться где-то у него внутри. В первые секунд десять он не ощущает ничего. Лишь наконечник чуть давит, а рука врача всё ещё мягко лежит у него на бедре.       Только бы не встал. Только бы не встал.       Стоп, что блять?       Антон распахивает закрытые до этого глаза. Ошеломленно прислушивается к внутренним ощущениям. И, к своему глубочайшему ужасу, быстро понимает, что ему не показалось. Внизу живота медленно сплетается тянущий узел, наливающийся кровью.       — Как себя чувствуешь? — раздается голос врача, вырывающий парня из молчаливого ахуя.       — Нормально, — сдавленно отвечает он, даже переставая ныть, но в эту же секунду ощущает не только тяжесть где-то над яйцами, но и неприятное распирание в кишечнике, нарастающее с каждой секундой.       — Умница, еще две минутки, — хвалит Попов, наконец отпуская тощую ляжку, убедившись в том, что сопротивления пациент, вроде, не оказывает.       Антон тихо терпит еще секунд тридцать, ощущая, как глубоко его заполняет клизменный раствор, и концентрируясь на подкатывающей эрекции, но распирание внутри быстро становится просто невыносимым, отодвигая остальные ощущения на задний план.       — Всё, я не могу больше, — беспокойно просит он, начиная ёрзать на пелёнке и сучить ногами, — Не надо больше.       Он рефлекторно тянется к наконечнику, торчащему из задницы, решительно собираясь от него избавиться, но его запястье крепко перехватывает чужая рука.       — Тихо, — строго говорит Попов, убирая руку парня от шланга, — Больно?       — Мне в туалет надо, — почти хнычет Шастун, виртуозно завуалировав «я прямо тут сейчас обосрусь».       — Еще не всё, надо потерпеть, — неумолимо повторяет Арсений, опуская ладонь парню на живот и массируя его по часовой стрелке, — Дыши глубоко животом, станет легче.       — Мгхм, — не то сдавленно стонет, не то всхлипывает подросток, но послушно начинает шумно пыхтеть. И действительно, спустя несколько секунд из живота раздается громкое урчание, и вода, преодолев преграду, заливается внутрь, а распирание становится не таким невыносимым. Мальчик притихает, утыкаясь лицом в тыльную сторону ладони, стараясь усилием воли включить обратный осмос и всосать непрошенные слёзы.       Терпеть снова становится тяжело. Прилипший обычно к позвоночнику живот, сейчас раздувается, как барабан, и Антон кладёт на него руки, в надежде унять мучительные спазмы, случайно задевая пальцами ладонь своего экзекутора.       — Всё, молодец, — успокаивает Арсений парня, перекрывая вентиль на опустевшей грелке, — Теперь надо полежать пять минут, — заявляет он, и Антону хочется просто взвыть.       — Пожалуйста, — начинает он ныть и вертеться, не в силах найти для своего переполненного живота положение, приносящее хоть какое-нибудь облегчение, — Я больше не вытерплю.       — Считай до ста, — отзывается врач, не желая вступать с пациентом в пустые споры, — И пойдёшь.       Антон снова закрывает глаза, думая, что Арсений Сергеевич над ним просто издевается. Считать он даже не пробует. Мальчик прижимает колени к наполненному животу, подавляя болезненные позывы. Из-под опущенных век на голубую одноразовую пелёнку срывается первая капля.       — Беги, — кто-то легко касается его плеча, вырывая подростка то ли из астрала, то ли из полуобморока. Ну как кто-то. Всё тот же, будь он не ладен, Арсений Сергеевич.       Мужчина помогает ему подняться и незаметным жестом смахивает с мальчишеской щеки слезинку.       — Вот туда, — Арсений указывает на еще одну сквозную дверь в комнате, и Шастун срывается с места, наконец очнувшись и громко хлопнув за собой дверью.       Он выползает из туалета спустя десять минут, с ощущением, будто его через жопу вывернули наизнанку. Возле кушетки уже нет штатива, зато снова есть медсестра.       — Сколько ему литров? — спрашивает она у врача, что-то увлеченно раскладывающего на столике.       — Двадцать, — отзывается Попов, поднимая взгляд на появившегося, словно призрак, парня. — Нормально? Давай обратно.       — В смысле обратно? — сердце ухает в пятки, и в этот момент Антон начинает сомневаться, что он не умер. Может быть, он уже в аду? Вот такой вот у Антона Шастуна персональный ад? Со шлангом в заднице?       — Опять? — поднимает парень глаза на врача. В этот момент его уже мало заботит, что он, в чём мать родила, стоит перед взрослым мужиком и сексапильной красоткой-медсестрой. Кажется, он даже никогда не видел порно, которое начиналось бы так же.       — Не опять, другая немножко процедура, — Попов кивает Ире, и она послушно выпархивает из процедурной, чтобы мальчика не смущать и самой не смущаться, оставив на манипуляционном столике натуральное ведро воды.       — Да я уже понял всё, — почти хнычет взрослый пацан, поднимая на врача умоляющий взгляд и прикладывая все усилия, чтобы исчезнуть с лица земли. — Не надо больше, пожалуйста.        — Так, что начинается? — строго спрашивает Попов, доставая из стеклянного шкафчика воронку и трубку, раза в два толще предыдущей. — Что значит не надо? Ты же не конфет наелся, а таблеток. И я тебя не наказываю, а оказываю неотложную медицинскую помощь. Ты в курсе, что ими вполне себе серьёзно отравиться можно? Остановка сердца или желудочно-кишечное кровотечение. Что тебе больше нравится? Выбирай.       Антон отчаянно смотрит на врача. Мужчина выглядит абсолютно серьёзным. И спокойным, как пульс покойника. Не похоже, что он шутит.       — Ложись на кушетку, — ещё миролюбиво советует Попов, и Шастун плетётся, как на Голгофу. Он снова укладывается на бок, поджимая к груди колени и прячет в ладонях лицо. Он, пожалуй, ещё никогда так сильно не желал отмотать время вспять.       — Вот видишь, уже всё знаешь, — одобрительно кивает ему Попов, подсоединяя к концу трубки воронку. Садистом его и с большой натяжкой не назовёшь, но что поделать, если мозги паршивцу можно промыть только через жопу? — Знаешь, что такое сифонная клизма?       Антон рвано машет головой. И знать не хочу, — обязательно съязвил бы он в любой другой ситуации, но сейчас он лишний раз голос боится подать, лишь бы не зайтись в позорной детской истерике.       — Воды будет побольше, — объясняет Арсений, решив не уточнять на всякий случай, насколько «побольше», — Не за раз, не переживай. И вставать тебе не придётся.       Антон не вникает, поэтому не особо понимает, о чём ему не следует переживать. Он думает, что жизнь его была не так уж и плоха. Да что там, просто пиздата. До настоящего момента.       — Расслабься, — в который раз произносит Попов, и Антон подчиняется. Наконечника на этой трубке нет, врач вводит в прямую кишку сам зонд, продвигая его значительно глубже, чем прежде.       Антон сдавленно стонет. По ощущениям эта трубка гораздо толще и проходит совсем не так легко. Он всеми силами пытается не сжиматься, решив, что это по меньшей мере бесполезно, а по большей — травмоопасно, но от распирающего ощущения в заднем проходе уже не понимает, удаётся ему это или нет.       — Сейчас пойдёт вода, — предупреждает Арсений, опуская воронку вниз и наливая в неё из ковша не меньше литра за раз. Врач поднимает зонд с прикреплённой к нему воронкой над кушеткой, и вода под большим напором устремляется в кишечник.       Антон не сдерживает судорожного вздоха, когда ощущает, как вода наполняет его изнутри, и эти ощущения разительно отличаются от предыдущих — ему больно от давления, от холода кишки скручивает болезненным спазмом, а дыхание перехватывает. Он вздрагивает, дёргает ногами, поджимая колени, и хочет завопить, но как в детском страшном сне из горла не вырывается ни звука.       Сейчас, лёжа со шлангом в заднице и обливаясь слезами и потом, Антон отчетливо понимает — самоубийцы действительно попадают в ад. Даже неудавшиеся.       До того с достоинством сдерживаемые рыдания теперь рвутся наружу, и Антон уже не пытается с ними бороться. Его худые острые плечи ходят ходуном, а влажная чёлка прилипает ко лбу и сбивается на глаза. Достойная смерть для заводилы района и грозы всех коротких юбок в радиусе левого берега.       В тот момент, когда юноше кажется, что прямо сейчас его разорвёт, врач опускает воронку вниз и промывные воды изливаются во второе подготовленное ведро.       — Ну тихо, — уговаривает он пацана. Его серьёзный настрой и полечить, и поучить, оборачивается ему же боком — детских слёз, вопреки своей специальности, Попов не выносит.       — Ничего смертельного нет, — убеждённо добавляет педиатр. «Может, ума добавится» — хочет добавить Арсений Сергеевич, но прикусывает язык, не желая лишний раз доводить парня моралями. — Ещё раз, — мягко произносит он, и его успокаивающий голос совсем не вяжется у Шастуна с вновь возникшим ощущением пожарного брандспойта, включенного на полную мощность прямо у него в заднице.       — Не надо, — канючит он, как маленький, на секунду испытав облегчение, — Ну пожалуйста, хватит.       Уставший от увещеваний Арсений Сергеевич оставляет слова пациента без внимания и повторяет мучительную манипуляцию до чистых промывных вод.       Отчаявшись спорить и упрашивать, Шастун затихает и даже успокаивается. Он тяжело дышит и нервно вздрагивает каждый раз, когда раствор заполняет его изнутри, но достигает точки абсолютного преисполнения, про себя считая повторяющиеся действия Попова, как круги ада.       — Всё, лежи тихонечко, — просит врач, введя меньше половины заготовленной воды, но уже удовлетворённый результатом, — Сейчас будет немножко неприятно, не сжимайся.       Он сбрасывает снятую воронку в контейнер с дезраствором и тянет на себя зонд, медленно извлекая его из заднего прохода. Антон снова скулит, когда толстая трубка движется по кишечнику, и сминает пальцами простыню под собой.       — В туалет надо? — спрашивает Арсений, осторожно приподнимая парня за плечо и заглядывая в зарёванные глаза, — Умойся, — советует он, получая положительный кивок и натягивая на продрогшего подростка взятую со стула футболку. Шастун снова кивает, как болванчик.       — Ирина Викторовна, поставь мальчику катетер, — просит врач появившуюся в проёме медсестру, — Воды и глюкозы по пятьсот, — отдаёт последние распоряжения Попов, намыливая руки и оценивающе глядя на трясущегося измученного подростка. — И в палату. Постельный режим, — с этими словами он скрывается в дверях, спешно направляясь в другую смотровую.

***

      Антон кутается в одеяло, его всё еще знобит и потряхивает, а виски налиты тяжестью после слёз. За окном уже глубокая майская ночь. Тот факт, что у него зудит и тянет в разных местах, отодвигается на второй план. Сейчас его гораздо больше гложет страх того, чем обернётся ему эта невинная шалость в послужном списке. Осознание тяжести последствий собственных поступков доходит до Шастуна как обычно слишком поздно. Он кусает губы и вертится в кровати, даже не замечая открывшейся в палату двери.       — Не спишь? — для проформы спрашивает стоящий в дверях мужчина, и Шастун почти подпрыгивает на постели, распознав у него в руках знакомый резиновый мешок.       — Спокойно, — Попов поднимает ладонь в успокаивающем жесте, — Это грелка.       Он подходит к постели, присаживаясь на стоящий рядом стул, и Антон убеждается, что шланг у этого орудия пыток действительно отсутствует.       — Болит живот? — спрашивает Арсений Сергеевич, приподнимая одеяло и укладывая подростку под футболку теплый мешок.       — Немного, — честно отвечает Антон, прижимая к себе грелку и сворачиваясь в позе креветки.       — Из-за девочки? — вдруг спрашивает Попов, опуская ладонь парню на лоб, измеряя температуру. Шастун отрицательно кивает.       — Из-за мальчика? — поднимает брови врач, на что Антон широко распахивает глаза и остервенело мотает головой.       — А что тогда? — удивляется Арсений, снова считая пульс у мальчика на запястье.       — Стыдно, — впервые честно признается Антон, опуская глаза, и его бледные щеки снова краснеют.       Попов выжидательно молчит, вынуждая подростка всё-таки промямлить еле слышно:       — Из-за двойки в году. Ну, не из-за двойки. На оценки мне вообще пое… — он закусывает губу, поднимая опасливый взгляд на врача, — Всё равно на них, в общем. А папа сказал, на всё лето под домашний арест…       Антон затыкается, услышав, насколько же бредово звучит его причина «свести счёты с жизнью».       — Вот дурак, — беззлобно заключает Попов, не сдерживая улыбки. — Жить-то хочешь?       Антон решительно кивает головой, для убедительности несколько раз.       — А в дурку хочешь? — спрашивает врач миролюбиво, без угрозы, на что получает отрицательный кивок. — А в ПНД на учёт? — снова нет.       — Тогда обещай себя вести хорошо, — заканчивает Попов и ловит на себе непонимающий взгляд.       — А в карте… — начинает Антон, но его прерывает мужской голос.       — А в карте разберёмся, — отрезает он, поставив точку в обсуждении.       — Обещаю, — кивает Шастун как болванчик, и Попов с трудом сдерживается, чтобы не щелкнуть этого мальчишку по носу.       — Молодец, — врач поднимается со стула, направляясь к выходу, — Приходи в себя, завтра домой поедешь.       Он уже опускает ладонь на ручку двери, но в последний момент оборачивается и окликает парня.       — Шастун, — подросток в смешанных чувствах округляет глаза, когда видит, что Арсений Сергеевич поднимает низ черной хирургической рубашки, но несколько мгновений спустя его взгляд спускается к надписи, чернеющей как раз «напротив глаз» — «Vita brevis, ars longa».       — Трофей с первого курса медицинского, — поясняет Попов и, подмигнув мальчишке, скрывается в дверях, оставляя расплывшегося в глупой улыбке парня на всю ночь наедине с мыслями об этом странном враче, Арсении Сергеевиче.