Больно

      Больно.              Нестерпимо больно.              Дазай швыряется в стены, бросается в петли, до рвоты заливает себя алкоголем, тушит сигареты о свою израненную кожу, но душевные страдания не перекрывают никакие телесные ожоги.              Глубокие порезы на истерзанных венах приносят лишь временное облегчение, а бурлящий абсент в его огненной крови не избавляет от ужасающей боли. Он месяцами морит себя голодом и хлещет себя холодом, чтобы почувствовать хоть что-то. Он до мяса сдирает свою кожу, чтобы старые мучения перекрылись новыми, и ему было не так невыносимо горько.              Дазай закидывается горстями таблеток, чтобы забыться мёртвым сном, и мечтает только об одном, — чтобы пилюль хватило, и в этот раз он оказался вечным. Он принимает немыслимое количество лекарств, плюёт на всё дозировки, чтобы приблизить свой конец будто бы нечаянно и ненароком.              Он бродит по открытым крышам небоскрёбов и опасным парапетам высоких мостов в надежде оступиться. Он бросается в неравные бои и в самую гущу битв, чтобы случайные бандиты оказали ему милость и в один момент просто взяли и его пристрелили. Он заворожённо смотрит на стремительные реки, надеясь однажды набраться смелости в них утопиться.              Дазай не раз пытается удушить себя ремнём, но человеческое тело слишком хорошо продумано, чтобы таким способом можно было совершить самоубийство. И тогда Дазай думает уже о том, чтобы сделать на своё имя заказное убийство.              Он размышляет о том, чтобы отыскать стаю голодных собак, лечь перед ними на землю и дать им откусить от себя всю свою плоть. Потому что всё нелепые попытки облегчить душевную боль телесной — наивны и эфемерны, и возвращают её через какое-то время вновь.              Дазай определил себе место в мусорном баке на забытой богом свалке, и вот уже несколько лет там (не) живёт. Он всей своей никчёмной душой уповает на то, что однажды к нему приедет мусоровоз, увезёт грязный бак с собой, и потом добросердечный человек всё его мерзкое содержимое без промедления возьмёт и сожжёт.              Он смотрит на своё мутное отражение в бензиновой луже, и не испытывает никакого желания, кроме как вывернуть себя наизнанку и выблевать всё своё ничтожное существо без остатка.              Он мечтательно смотрит в открытое окно, и искренне задумывается о том, что там — кратчайший путь к тому, чтобы (не) существовать было очень легко. Он прекрасно знает, что жизнь — тяжёлая борьба, полная страданий, и совсем не понимает, зачем она ему нужна. К тому же, он совершенно убеждён в том, что никогда не сможет победить свою боль.              Эти шрамы останутся на нём и в нём навечно, выступившая кровь никогда не смоет его прошлое, его убогость и грешность, его раны не затянутся и никуда не денутся.              Максимум, что затянется — петля на его шее.       Дазай не моется неделями, и отчаянно надеется, что под его кожей заведутся черви, которые медленно уничтожат его убогую оболочку и доведут до самой смерти. Он не спит сутками, потому что отвратительные кошмары тут же растерзают его проклятую душу, если он заснёт хотя бы на минуту.              Он гниёт изнутри и постепенно разлагается, как жалкая трупная муха, и ему дико противно от самого себя из-за того, что покончить со всем этим ужасом у него так и не хватает духа.              Остекленевший взгляд и окоченевшие руки не соврут о том, к какому именно миру он принадлежит, хоть и внешне он до сих пор кажется живым и вроде бы что-то чувствующим.              Весь этот кошмар наталкивает Дазая только на одну мысль, — что ему уже проще попросить кого-то пристрелить себя, чтобы перестать так страдать и мучиться.              Он гипнотизирует взглядом пачку отвратительных сигарет, и думает, что медленная смерть от рака лёгких — неплохая идея, раз уж погибнуть от быстрой у него не хватает ни сил, ни рвения.              Он снова и снова вскрывает свои вены с одной лишь целью — докопаться до ответа на вопрос, зачем ему всё это.              Зачем ему эта бессмысленная жизнь, в которой нет ничего светлого?       Его время пребывания здесь и его срок годности и так давным-давно истёк, он — отработанный материал, который давным-давно гниёт. Он не испытывает никакого сожаления от отчаянной мысли, что однажды ему придётся своей жизни лишиться.              Он глубоко уверен, что совсем скоро закончатся позорные годы, отпущенные ему свыше. И ни высокие регалии, ни несметные богатства, ни уважение в глазах подчинённых не убеждают его в том, что он заслуживает гораздо большего, нежели спрыгнуть с крыши.              Он месяцами бесплодно мечтает угнать машину и жёстко разбиться, сесть мимо вагона, чтобы поезд раздробил ему кости, и воткнуть в свою сонную артерию остро наточенный нож. Он смотрит на свою чёрную траурную одежду, и мрачно радуется, что никому даже не придётся искать подходящую одежду для похорон.              Всё, что он делает целыми днями — распарывает свою наружность и мечтает уничтожить свои внутренности, чтобы ощутить, что он всё ещё существует.              Всё, о чём он думает целыми днями — о том, как лучше всего покончить с собой, чтобы перестать ощущать себя настолько пустым, никчёмным и ненужным.              Всё, о чём он жалеет целыми днями — что однажды над ним зачем-то сжалились и не сделали аборт.              Дазай не может сказать, как давно в нём поселилась эта боль. Сколько он себя помнит, она всегда прогрызала его нутро, и он совершенно уверен в том, что однажды она окончательно его добьёт.              Только прикосновение острого лезвия к изрезанной коже позволяет ему, безостановочно летящему в бездну, хотя бы ненадолго ощутить над собой хоть какой-то контроль. Но и тот буквально через пару мгновений снова от него ускользнёт.              Он чувствует себя не вправе прикасаться к чужим жизням, потому что со своей-то не может разобраться. Он ощущает себя лишним на этом празднике жизни, на который его будто бы и не звали.              А та безжалостно проходит мимо, совсем как люди, которые отказали ему в подлинной близости. Его так мало интересует в этой осточертевшей жизни, но, когда он всё же заинтересовывается кем-то, он знает, что рано или поздно обретённой радости непременно лишится.              Он ощущает своё появление здесь — самой ужасной ошибкой.       Куда бы он ни шёл, он везде чувствует себя неприкаянным, он не ощущает никакой принадлежности к этому миру. Он не находит себе применения и места в этой жизни, и это больно просто нестерпимо.              Дазай всё бы отдал, чтобы либо никогда не рождаться, либо больше никогда не просыпаться. И то, и другое, в сущности, было одним и тем же, так что над точностью слов он давно уже перестал заморачиваться.              Какая, к чёрту, была уже разница.              Он бесстрашно приставляет дуло к виску и беззаботно играет в русскую рулетку, и каждый раз непритворно жалеет, что снова и снова выигрывает в ней. Но после пары осечек он всегда откладывает в сторону пистолет, глупо надеясь невесть на что, и отчаянно уповая на какой-то бред.              Может быть, на то, что однажды кто-то заметит его боль, милостиво даст ему смысл, ради которого он будет готов терпеть такие страдания, и тем самым его спасёт.              Может быть, на то, что кто-то сможет убедить его в том, что ему не нужно пускаться в последний полёт.              Может быть, на то, что кто-то протянет ему спасительную руку, прежде чем бурное течение его унесёт.              Но всё это неважно, ведь одно Дазай знает точно — однажды он не выдержит и точно себя убьёт.