Один раз Коленька. Вечно — Николай

Коленьке четыре. Его мама радуется и звонко смеётся. Она хлопает до звонкого звука в ладоши, хвалит Коленьку и говорит, что он невероятный. Мама держит в руках мягкую игрушку совы, что он ей сбросил с воздуха, и говорит, что эти фокусы делают её самой счастливой на свете. Он спрашивает у неё, что значат его силы. Мама ему не отвечает. Коленьке шесть. Мама влажно кашляет в кулак и смотрит грустно в треснувшее зеркало. Подумаешь, театр для неё закрыт? Они ведь могут сделать множество разных вещей, пойти в другие театры и там мама снова сможет играть, но, когда Коленька озвучивает эту мысль — она только снова плачет и роняет лицо в ладони, пока её плечи дрожат. Оставляет его без ответа. Коленька протягивает ей через чёрную дыру портала цветок. Мама шлёпает его по руке строго и выставляет за дверь. Он спрашивает через дверь что случилось. Мама ему не отвечает. Коленьке семь. Он только проснулся от странного толчка и запоздало понял, что мама держит его на руках. Она задыхается, бежит куда-то, и пар из её рта вырывается слишком тяжёлым дымом какого-то яда. У Коленьки мёрзнут ноги и руки. Она завернула его в тонкий плед с рисунком сов, оглядываясь судорожно и прижимая голову сына к своей шее, чтобы он не смотрел. — Что случилось, мама? — Коленька спрашивает тихо, прижимая маленькие ладони к женским щекам. У него болезненно красные пальцы. Ему очень больно. Снег не тает на его костяшках. — Всё хорошо, — судорожно отзывается она, — всё хорошо, всё хорошо… я тебя спрячу. Тебя никто не найдёт. Никто тебя не найдёт. О Боже. Боже мой. Отвечает ему. Она шарахалась от тени, дёрнувшись в переулок. Она умоляла у пустой бездушной стены не забирать её Коленьку, пряча сына под собственной рубашкой. Коленьке хотелось сказать, что у неё так точно замёрзнут руки, но казалось, что лёд вросся в его глотку, не позволяя проронить ни слова. Он молча смотрел на то, как она пялилась в пустоту, как говорила, что ненавидит их всех и убьёт, если они притронутся к сыну, но Коленька, ожидаемо, ничего не видел. Только закрыл глаза, чтобы немного согреться. Снова она их видит. Снова её кто-то пугает. Коле десять. Он бесцветно смотрит тётке в лицо и даже не слушает речи о том, что маму не выпишут ещё долгое время — всё равно она не отвечает на вопросы где её держат. Тётка говорит, что его тоже следует отвести к врачу, но сейчас у неё совсем нет времени. Коля постоянно ходит с её старшим сыном повсюду, потому что он — Колин поводок. Не даёт взять что-то у детей, хмуро отводит в школу и устало делает с ним уроки. На Колю постоянно смотрят множество глаз и ждут, когда Коля тоже начнёт шарахаться от стен и загнанно дышать от бесконечно тяжёлых теней. Коля в постоянной клетке смотрит на всех из-за фантомных прутьев и думает, что он совсем ничего не сделал, чтобы с ним так поступали. Тётка касается головы своего сына поблёскивающими светом пальцами и что-то шепчет. Он не может больше ей перечить. — Прекрати издеваться надо мной! — Вскрикивает женщина. — Детям понравилось, — в ответ перебивает её Коля, от досады поджимая губы и хмуря брови. Конечно, кому не понравится то, как на них с воздуха падает множество цветов? Это было красиво. — Это мерзость! Никогда не делай этого, я же просила тебя. Я просила тебя так не делать. А если кто-то узнает? Ты станешь цирковым шутом! Ты этого хочешь? Ты хочешь быть посмешищем у всех? Конечно ты хочешь. Коле запрещают использовать способность. Коле нельзя заниматься шахматами, потому что он привлекает внимание. Коле нельзя носить косы, которые любила заплетать мама, потому что мальчики не отращивают волосы. Коле нельзя задерживаться после школы, потому что о нём переживают. Коле нельзя есть сладкие торты, потому что он слишком ленивый для спорта. Коле нельзя поехать с остальными в горы, потому что он навредит детям. Коле нельзя запирать дверь комнаты, потому что он может тоже раниться, как мама. Сын больше не реагирует на него. Щёлк. Клетка не закрывается до конца. Николаю пятнадцать, и он тяжело дышит в заброшенном парке их с мамой места, кашляя и прижимая ладонь к груди, надеясь отдышаться. Он не вернётся домой. Он ненавидит каждого человека там. Он ненавидит их всех. Он пытается заплакать от горечи во рту, от дерущего ощущения в глотке, от щипания в глазах, но может только хрипло посмеиваться, разрывая траву пальцами от ярости и закипающей злости. Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя. Ему нельзя жить. Его коротких волос касается ладонь, и Николай вздрагивает, поддаётся назад и пятится, сжимая кулаки. Всех разорвёт. Разорвёт их всех. Он не помнит его лицо. Он помнит холод рук, держащих его щёки, прямо как у мамы. Помнит вкрадчивый лёд голоса и полную отстранённость от мира. — Детям нельзя оставаться без мамы, — говорит ему человек, чуть подёргивая волосы у затылка. — Но твоя не вернётся. Николай ненавидит всех. — Вернётся, — хрипит он, сжимает зубы и хочет ударить. Он не может. Он злится не на незнакомца. — Ты знаешь, Николай, — человек звучит существом далёким от мира, слишком чуждым, — для своей родственной души я хотел найти его маму. Хотел постараться для тебя. Николай прикрывает глаза, устало упираясь коленями в траву. Она вся в снегу. — Кто-то такой же особенный как ты повлиял на её мозги. Жаль её. Николай уже знает кто. — Что мне делать? — Сухо спрашивает мальчик. Человек молчит. Николай прикрывает глаза ладонью, не давая шанса ответить. Секунда. Он не хочет плакать. — Убить их, конечно же. Он сам даёт ответы. Его одобрительно поглаживают по волосам холодом рук. Его одобрительно накрывают толстой дублёнкой и ерошат волосы. Человек уходит. Николай не помнит его лица. — Что я делаю? Режу твою глотку. — Чего я хочу? Разорвать тебе душу. — Что будет, если из раза в раз мучить мою маму, чтобы оставить её в психушке? Правильно! Её сын достанет твоё сердце! С рук капает. Тепло. Мокро. Глотка дрожит. Он смеётся. Или плачет. Он танцует. И играет в шахматы. Он делает себе косички. Тепло. Он плачет. Или злится. Он за раз съедает молочную девочку. Его рвёт. Или он плюётся кровью. Его пальцы облезли. Или он слишком долго стоял на январском балконе. Он танцует. Кричит в горах. Смеётся. Ему мнимая свобода рвёт грудь. Он дрожит. Ему жарко. Или холодно. Он срывает голос. Или плачет. Он дрожит у обрыва, посмеиваясь, и тогда его щёк касаются холодные ладони, прямо как у мамы. — Родственная душа, — сухо зовут его из-за спины, — как долго на тебя влияет чужая способность? Николай разворачивается, посмеиваясь. На него смотрят бесцветные ядовитые лесные ягоды. Николай плачет. Или злится. У него столько воспоминаний. У него мокрые руки. Это кровь? Или он успел окунуться в воду? Николай моргает. И чувствует себя свободным по-настоящему. Николай смотрит в чужие тёмные глаза, от волнения облизывая губы. — Ничего, — сухо говорит ему человек, прикрыв веки, — я убил его для тебя. Николай пару раз кивает. Или много раз. Несколько тысяч раз. Да… Да. На него никто не должен влиять больше. Никакая способность. Никакие призраки прошлого.