Лето в памяти

***

      Сегодня солнце светило ярче всего. Нагревая поверхность Земли, оно медленно плыло по небу вслед за пушистыми облаками. Утро спонтанно стало днём, и все дела постепенно начали пропадать. Я видел себя высоким, но слишком взрослым парнем, что слонялся из стороны в сторону, не находя себе нигде места. Не знаю, как именно очутился там, но под вечер я уже несколько часов молча лежал на одной из скамеек огромного парка, изредка поглядывая на циферблат в телефоне. Над головой шумели величественные кроны клёнов и берёз, стряхивающих со своих листьев мелких букашек. Нагретая кожа, соприкасаясь с холодными металлическими креплениями, начинала остывать, а глаза всё так же смотрели в прорези света между ветками сверху. Я знал, что мне уже пора ехать, но по-прежнему продолжал валяться, нехотя ёрзая на месте.       Настроение нельзя было назвать паршивым целиком и полностью: вокруг слышались радостные голоса бегающих друг от друга детей, их наивность и счастье грели сердце. Несмотря на все задачи и проекты, я позволял себе расслабиться в одиночестве, и то были потрясающие мгновения спокойствия и достаточности. Если б не сообщение от матери, я так бы и не встал. Оставшись в парке, я бы проспал там хоть всю ночь, перед сном и во сне рассуждая о тех вещах, что имеют и не имеют определённый смысл одновременно. Наверное, мне было бы не страшно заснуть именно там. Не сосредотачиваясь на плохих вещах, я бы верил в хороших людей и дожил бы до следующего дня, проснувшись обнаружив, как всё-таки прекрасна эта жизнь кругом.       Так, опять же, и произошло бы, не побудив меня резкий звук наконец принять сидячее положение и, взяв с асфальта дорожную сумку, отправиться к подземке.       Путь ожидался не столь долгий, сколько непростой с моральной точки зрения. Не знаю, почему решил отправиться туда в одиночку, проигнорировав все просьбы матери. Остатки ли это юношеского максимализма или уже взросло-характерное обыкновенное «Как хочу, так и будет», но уже в пять часов вечера я отсканировал проездной билет и зашёл в электричку.       Ехать было всего час-два, однако место назначения виделось отнюдь не простым испытанием. С собственным почти до конца пережитым летом мне предстояло встретиться лицом к лицу с домом той, на чьих похоронах я недавно присутствовал. В том месте, где я прожил большинство своих самых первых ярких эмоций — я ехал туда, где уже не послышится высокий тон моей родственницы, чью кожу на руках можно было оттянуть на несколько сантиметров, чьи выцветшие глаза наблюдали за моими успехами и промахами, чья строгая интонация учила меня не только считать и писать, но и как быть хорошим человеком. В место, наполненное вечным теплом и летом — на старую дачу — в малюсенький городок с собственной историей, языком легенд и людьми, непохожими ни на кого другого.       После стольких лет разлуки с ним страшнее всего было встретиться с воспоминаниями. Я представлял, что будет, услышь я хоть один знакомый голос, и тут же передёргивался. Тёмная чёлка сползала на глаза, я поправлял её движением руки и сам уже хотел отговорить себя, но что-то неоднозначное тянуло меня туда сильнее, чем была моя воля.       Мать тоже переживала за меня. По её словам, она страшилась того, что я еду туда один. Ни отговорки, что я уже достаточно взрослый для того, чтобы обо мне не беспокоились, ни моё собственное желание посетить тот дом, в котором я проводил каждое лето своего детства, не сбавляли градус её переживаний. Она час за часом писала, что не разрешает мне соваться туда в одиночку, долго распиналась в личных сообщениях в перерывах между своими совещаниями, как она не хочет, чтобы я в принципе туда ехал… И всё-таки не смогла уговорить меня остаться.       Последние электрички в обратную сторону провожали мой взгляд многими сомнениями, но я крепко держал ключи в руках: с чем-то нужно было смириться, и что-то просто необходимо было принять, каким бы оно ни было. Именно с этим чувством, зовущим меня издалека, я и поехал навстречу своему непониманию.       Дорога выдалась нелёгкой: автобус так и не приехал, а потому пришлось добираться от электрички к даче пешком. По знакомым дорогам, что когда-то наблюдали мои глаза из окна машины, между двух лесов, когда-то складывающих орехи на обочине, я отшагивал каждый метр так, будто вот-вот упаду замертво. Впрочем, это было самым малым препятствием: стоило только заметить знакомые очертания шлагбаума и будки охранника, так сердце сразу прошиб удар. Один за другим они сыпались на меня из-за каждого угла, из-под каждого камня, и с каждой каплей дождя, после которого на небе больше не появлялась радуга.       Опустив глаза в раскрошенный асфальт, я добрался до дома и почти сразу же лёг спать.       Ветер с моросью бушевали весь вечер, а под ночь начался ливень. Последние летние грозы выливались на лес и его внутренности, останавливаясь лишь на мимолётные мгновения. Тогда из своих берлог вылазили букашки, над травой вновь метались комары, а в воздухе повисало неоднозначное молчание. Я слышал, что кто-то зовёт меня по имени, но не мог понять, чей это голос.       Сначала мне казалось, что это моя покойная родственница отчитывает меня за то, что я полил цветы прямо перед дождём. Потом мне почудилось, будто это мягкий тон матери объясняет мне, насколько важно каждый день чистить зубы. После я подумал, что это я сам пытаюсь отвернуть себя от какого-то глупого необдуманного поступка. И только под утро я отчётливо разобрал голос какого-то мальчишки, расходящийся по всему маленькому двухэтажному дому. Скрипя полом, я заглядывал в каждый уголок и уставшими глазами не обнаруживал ни единого следа чужого присутствия, всё не зная, как утихомирить воображение. Возможно, нервная система слишком перевозбудилась. Может, я слишком накрутил себя, и мне стало тяжелее воспринимать реальность из-за этого. В итоге, я так и пробыл в сознании всю ночь, раз за разом переживая счастливо-трагичные воспоминания в своём разуме.       Я ничего не знал. Чувствовал это каждым позвонком и всеми замёрзшими за ночь конечностями, но выдвинуть никаких предположений не мог. Лишь отголоски чьего-то подросткового уже сломавшегося голоса проговаривали какие-то отрывки предложений. Где-то я с этим неизвестным, по всей видимости, играл в настольную игру. Где-то мы вместе прыгали в озеро, а в одном из обрывистых мгновений прошлого я по неосторожности споткнулся и рухнул в бассейн на чужом участке, через который мы решили перебраться, чтобы сократить дорогу.       Самым трепещущим воспоминанием было то, как в каком-то отдалённо-приглушенном отрывке памяти кто-то поёт мне одну из песен, что я никогда не слышал прежде.       Поэтому пред-утро выдалось тревожным. Напоминаний о давних временах было море, однако их источника нигде не было видно. На втором этаже дома постоянно слышалось шуршание мелких красочных карт друг о друга, что не спутаешь ни с одним другим бумажным изделием, где-то внизу кто-то раскладывал книги по полкам. Всё вокруг было совсем другим, однако стоило только прикрыть глаза, как воображение достраивало реальный мир и подсовывало мозгу звуки, которые никак не могут возникнуть в настоящем. Голос бабушки был громок и отчётлив: она говорила мне про всё на свете, словно напоминая про что-то важное, о чём я сам уже успел позабыть. Из-за этого на душе пылью осело чувство грусти. Совсем недавно она была жива, я был весь в учёбе и работе, и, забывая собственные обещания, не приезжал к ней ни после экзаменов, ни на обычных выходных. Я многое упустил, то была только моя вина, и всё равно неосознанно заплакал, когда в полу-сне она вдруг попросила меня хорошо обращаться с животными, жалеть даже бабочек, не трогать ни мелкую собаку, не мстить крупной за то, что она лает слишком агрессивно. Она учила меня всегда уважать других людей, поэтому часто ругалась на меня за то, что я позволяю себе шёпотом материть всех мне неугодных, зная, что меня слышат. Благодаря ней я усвоил все нужные мне жизненные правила, без которых скорее всего я не был бы тем, кем являюсь сейчас.       Но помимо бабушкиного голоса всё ещё был и другой. Я хотел думать, что всё это было сном, но глаза неотрывно смотрели в потолок, а собственные уши не могли меня подвести. Разный — то детский, то взрослый, но точно мужской и точно такой же родной. Даже ближе, чем родной. Словно мой собственный, но чуточку ниже. Именно его было больше всего, пусть он был тише и неразборчивей в разы. Проведя всю ночь и всё утро, вслушиваясь в эти отрывки чужих слов, мне так и удалось уснуть.       Я встал с постели, наконец умыл лицо прохладной водой, почему-то не ощутив ни одной её капли на своей коже, а после переоделся в более тёплую одежду — за ночь на улице заметно похолодало. Приведя себя хоть в какой-то порядок, я наконец выбрался наружу. Грозовые тучи сменились одним огромным облаком от земли до небес, на траве толстым слоем лежала роса, а голова полностью была заполнена странными не то воспоминаниями, не то галлюцинациями. Между деревьями, небом и домами всю дачу окутал густой туман, и эта сырость напрягала чуть меньше, чем сообщения от друзей, не понимающих, с чего я так резко пропал. Не совладав с собой и тревогой в сыром воздухе, я собрал все вещи покойной бабушки, что не успела отвезти обратно в город мать, спустил все сумки вниз и опять не нашёл солнца, греющего меня вчера. Грусть оставила свои следы по небу, раскидав серые краски по мне самому. Те быстро продвигались наверху огромной плачущей рекой, но дождь так и не начинался. Тогда я нехотя потянулся и, поняв, что сегодня ехать куда-то слишком лениво и рискованно, решил уехать завтра. Написал матери, что в такую ужасную погоду не решусь тащить сумки по мокрому асфальту и поплывшей земле, получил не сильно поддерживающий ответ, и, вместо того, чтобы последовать примеру соседей и запрятаться под крышу, зачем-то отнёс все вещи обратно, закрыл дверь и решил прогуляться.       Я искал того, что притягивало меня, чтобы избавиться от него навечно, и по пути собирал свою старую коллекцию воспоминаний.       Далеко за ними идти не пришлось: я помнил всё до мелочей и не сравнить с прошлым не мог. Проходясь по участку, что в детстве казался мне столь огромным, в глазах теперь были лишь небольшие пространства. Огромная карта мира вдруг сузилась до нескольких минут ходьбы, а жаркое лето перестало быть летом вовсе. Где-то посередине широкой площадки на участке раньше стоял бассейн. Совсем небольшой, скорее похожий на маленькую каплю. Однако прежде он казался целым океаном, переплыть который было непосильной задачей. И в этом испытании, наверное, была особая доля интереса.       В цветочных клумбах копаться было не менее занимательно, как пытаться переплыть океан одним махом. Я пробовал себя в разных видах спорта, перепрыгивая от одной «чистой зоны» к другой, и довольно часто промахивался, топча любимые бабушкины цветы. Ломая их своим озорством и глупостью, я вечно притихал, в мгновенье осознавая, как неприятно было и им, и той, что их растила. Но после ругани и обещаний, что такого больше точно никогда не повторится, опять скакал меж роз, как умалишённый.       Чуть поодаль под берёзами и перед длинной красной плиточной тропинкой к дому стояла скамейка-качели. На ней я рассказывал стихи сам себе, сочинял разные истории и верил в каждую из них так, словно со дня на день меня попросят рассказать о них. Тогда бы я гордо признался, что именно я управляю каждым дуновением ветра, запугал бы, что могу одним взглядом прочесть мысли другого человека, и закончил бы все свои рассказы легендой о двух котах, которые всегда появлялись вместе. Я с самым серьёзнейшим лицом, но трещиной посередине выражения, объяснил бы, как это работает. И не соврал бы, ведь честно видел это сам: чёрный кот никогда не возникает без белого, и белый также не появляется без чёрного, ведь оба — отражения меня и кого-то ещё, с кем рядом всё это и происходило. Кого-то настолько мне знакомого и дорогого, что я даже не могу вспомнить его имени. Но он не был кем-то плохим, как и коты никогда не были вестниками беды. Они лишь предупреждали о чём-то важном и памятном, что вот-вот случится.       Я был одним из них. Не скажу, каким именно. Скорее всего — чёрным, ведь светлой стороной меня никогда нельзя было назвать. Я много баловался, безостановочно нарушал всевозможные запреты и огребал за это, да, и, у многих людей я ассоциировался с чем-то гадким. Не в плане мерзкого или отвратительного, конечно нет. Я был чем-то пакостным и непослушным, что строил глазки даже своему отражению и никогда не признавался, когда врал. И почему-то раньше подобные описания самого себя не внушали ничего, кроме улыбки на лице. Если я и творил дел, то всё всё равно заканчивалось правильно.       Но был и второй человек. Я не могу вспомнить его сейчас, сколько бы ни старался. Его лицо размыто, но волосы белые, как облака на небе, а руки гладкие и мягкие, словно лапки кота. Именно он и был вторым. Никогда не унывающим, лунным и непоколебимым, но таким же озорным и весёлым, как я. Люди не могли сказать о нём ничего плохого, он был приятным гостем в каждом доме и хорошим знакомым всем, кто хоть раз говорил с ним.       Однако откуда он возник у меня не получалось понять всю первую половину дня. Покинув участок, я отправился за ответами. Среди некогда живых улиц больше не слышалось радостных криков когда-то значимых для меня друзей, никто больше не разъезжал одной сплочённой командой на велосипедах, нигде больше не было меня самого. Я не мог описать себе это чувство, но чему-то между сердцем, лёгкими и горлом было невероятно неприятно. Это непонятное ощущение сдавливало мне внутренности, и вмиг хотелось разбить своё серьёзное лицо и снова разодрать коленки об асфальт, лишь бы испытать то же самое, что много лет назад.       Теперь я был связан с каждой деталью. Если в ночи я как можно скорее проскочил до дома, то в этот новый день я проходил мимо своего прошлого, цепляясь за него картинками в голове. Дом соседей напротив снова был загадочным, цепляющим глаз и «в особенности кирпичным». Он был ярче, его хозяин был высоким, а его сын странным и любящим всякие поделки из глины. За их забором росла ежевика, и, рискуя бабушкиной надеждой на моё исправление и собственным чувством достоинства, я нагло воровал каждую созревшую ягоду, до которой могла дотянуться моя рука. Это было счастливым воспоминанием и вкусным времяпрепровождением.       Пройдя чуть дальше, я поднял голову вверх: в высоченных фонарях по-прежнему вили свои гнёзда ласточки, но самих птиц уже не было рядом. То были лишь пустые сухие комки из веток и прочего, камнем запечатавшиеся там. На небе сверху не летали самолёты, вся синева и беззаботность, видимо, испарилась вместе с детским мышлением. Тогда я вдруг вспомнил, как приятно было махать каждому пролетающему воздушному транспорту в надежде, что кто-то увидит меня оттуда и улыбнётся. Я верил в это и был неоспоримо доволен собой.       Ещё больше я гордился за себя тогда, когда впервые забрался на водонапорную башню. С нескольких бочек на одиноко стоящий гараж, мы с ребятами запрыгивали на уже тогда ржавую лестницу, и, пыхтя и переживая за свою пятую точку, добирались до самой верхушки. С высоты всего мира лето было жёлтым, жарким и всегда жданным. Мы кричали нелепицы, пели заставки мультфильмов и раз в день прыгали от счастья тогда, когда кому-то удавалось поймать связь с внешним миром. Тогда мы сразу же залазили в интернет и обновляли сайт с коллекцией ново-вышедших иностранных песен по сто раз в надежде, что хоть одна из них заиграет спустя столько наших стараний. Мы радовались каждому передвижению ползунка даже когда проигрывалась лишь секунда мелодии.       Но из всех ребят сейчас только один силуэт повис в моей голове самым крупным планом.       Ступая между давным-давно заброшенных домов, отчётливее всех теперь я слышу именно его подросший голос. Он был здесь с самого начала до конца. Другие иногда прятались по домам в плохую погоду, а часто и вовсе спали до полудня, но именно его я видел не переставая. От совсем крохотного вплоть до юношеского и окрепшего тона, я разговаривал с ним больше, чем с кем-либо ещё.       Оторвав взгляд от разбитого асфальта, смотрю на заборы вокруг с таким же подозрением, как люди в домах за ним, наверняка, глядят на меня. А зря, я ведь просто пытаюсь уловить ещё хоть какие-нибудь детали произошедшего. Не мог же тот человек возникнуть из ниоткуда и исчезнуть в никуда, он точно жил где-то здесь поблизости!       Вновь напомнив себе полного энтузиазма ребёнка, прищуриваю глаза, смотря за щель очередного забора. На этот раз позади него заброшенное здание — я тоже помню его, правда не совсем таким. Раньше на этом месте стояла огромная стена, а не этот крохотный строительный забор. Да, и позади него скрывалась не просто четырёхэтажная больница-лаборатория, а целая неприступная крепость с кучей стражей и их злющих собак. В детстве, подставив велик к преграде и перелезши через неё, истоптав ногами всю сидушку и руль, мы с ребятами видели не только кучи стеклянок за окнами. Там было что-то, чего хотелось достичь: не так, как сейчас хочется поскорее получить диплом, забыв об ужасе страданий над бумагами. Там находилось что-то более запретное и ещё более желанное. Возможно чистое любопытство и самый искренний интерес в исследовании неизведанного.       Улыбнувшись, вдруг оборачиваюсь на несколько голосов за спиной. Они всё также подставляют велосипеды к забору, выставляя свои носы к крепости. Однако один из них уже в ней — он смотрит на меня серо-голубыми глазами и почему-то забирается мне в душу, пробирая мозг насквозь. Он нравится мне потому, что отличается от остальных.       Оставив в покое заброшенное здание, недолго разминаю плечи. Сама погода давит мне на них, подсаживая к голове усталость. Краски размываются и смешиваются, собственные шаги даются организму с трудом. Домов вокруг ещё с сотню и все знакомы до боли: продолжу искать сейчас и вовсе сойду с ума.       Потянувшись, выравниваю осанку и дохожу до конца улицы. Здесь на углу неизменно растут пионы, а на другой стороне покоится старый лес. Теперь я выше него, больше, чем сама дорога, и словно чёрное пятно на белом снегу, неуклюже бреду по окраине. Мать будет сильно недовольна, оставшись я здесь ещё на день, но силы постепенно иссякают — виной тому незадавшийся сон.       Оказавшись на перепутье, достаю из кармана сигареты. Чья-то рука вытягивает из пачки одну и заливается смехом, пока моё шокированное лицо запечатывается на черепе, а разум пытается избавиться от навязчивого воспоминания. Щелчок зажигалки, моё недоумение, звонкий хохот. Я не вижу его, но ощущаю чужое присутствие каждой клеткой тела. Кружась вокруг меня, беловолосый парень напевает себе под нос песню. Заклинает не расстраиваться и не бояться идти дальше, напоминает про множество путешествий, что ждут нас обоих. Я становлюсь значительно моложе просто слушая его радостный голос, ведь тот влияет на меня похлеще, чем чей-либо ещё. Ему хочется беспрекословно верить, что бы он ни говорил. Не знал, что такое возможно.       Так же быстро исчезнув, как и появившись, напоследок он просит не сдаваться. Однако и отталкивает меня от себя настолько далеко, что сквозь годы разницы меня прошлого и нынешнего мне внезапно хочется просто провалиться под землю. Что это, если не сходящая с рельсов вагонетка здравости ума? Возможно, сон?       Но почему тогда такой болезненный?       Не хотел бы в свои самые цветущие годы жизни начать страдать от кошмаров.       Я тихо смеюсь про себя, вытаскивая из пачки сигарету. Щёлкнув зажигалкой, обнаруживаю смотрящий на меня осуждающий взгляд старой незнакомой женщины и тут же спешу скрыться из её поля зрения. Наверное, мне до конца жизни будет стыдно курить при взрослых. Когда-то я этого ещё и боялся.       Вспоминая, не нахожу в голове случая, чтобы я курил где-то на этих улицах. Я начал потреблять табак достаточно рано: постоянно шухался ото всех в нежелании быть раскрытым. И избегал я так окружающих не один. Было даже место, где прятаться было надёжнее всего. Только, где?       Я перебираю шестерёнки временных отрезков в голове старательнее некуда. Сейчас я бы с удовольствием засел где-нибудь в одиночестве, и адекватно подумав, и спокойно покурив. В мыслительный процесс, однако, прилетают только птицы. Особых подсказок это не даёт: в юности те всегда были атрибутом фонового шума. И рядом с лесом, и утром в кровати я слышал их пение. Так что, наверное, придётся сделать второй обход.       Нахмурившись своей же затее в ответ, менее охотно втягиваю в лёгкие дым. Всё по сторонам столь реально и красочно, что сама истинная реальность забывается. Готов поклясться, если б мои глаза вдруг ожили в данный момент и выскочили из орбит, тёмно-коричневыми деревяшками встав напротив и приказав мне пойти обратно домой, я бы ни капли не удивился. С таким разыгравшимся воображением я бы отправился к ноутбуку, дописал бы дипломную работу, а после поблагодарил бы их за совет, и вместе с ними и приёмной комиссией отъехал бы в жёлтый дом.       — Молодой человек, — обращается ко мне мужской голос позади.       — Да? — обернувшись, с перепугу роняю сигарету на мокрый асфальт.       — Вы потеряли, — седой мужчина протягивает мне мой же телефон.       — Спасибо вам, я и не заметил! — улыбнувшись во все зубы, киваю незнакомцу, прежде чем забрать свой мобильник обратно.       Я даже не почувствовал, как в кармане перестал ощущаться его вес.       — Не за что, — кивнув мне в ответ, мужчина убирает руки за спину и медленно продолжает движение уже впереди меня.       Проводив его взглядом до ближайшего поворота, открываю экран. Мои друзья в ярости из-за моего игнорирования, а мать клянётся, что, несмотря на мой возраст, возьмёт меня за уши и хорошенько потаскает по всему дому за непослушание. В принципе, всё как обычно. Только время на циферблате никак не движется.       Заморозившись на одних и тех же числах, оно размывается всё больше, и туманность с безлюдностью вокруг начинают тревожить. Я не задумывался об этом, но всё и вправду очень странно. Мои глаза видят несколько картин одновременно, а уши слышат то, чего не должны. Это вовсе не богатое воображение и не мои фантазёрские дополнения реальности. Это либо прогрессирующее психическое расстройство, либо…       — Сон.       Я оглядываюсь по сторонам, однако не обнаруживаю того, кем было закончено моё предложение. Зато оказываюсь уже не в туманном дне, а в тихом летнем вечере. Звёзды над головой складываются в неразборчивые послания вселенной, мне тепло, но ветер холоден. Фонари не освещают ни одну из улиц: я прохожу по ним практически в темноте, спасаясь в свете окон более не старых домов. Внутри одного из них на широком диване сижу я сам — совсем маленький, немного испуганный, но счастливый. На экране телевизора отображается пластилиновая мультипликация, по бокам от семилетнего меня, вжавшись в друг друга, сидят мои друзья. Глаза из круглых пуговиц, чёрный кот проходит мимо меня самого, и резкая вспышка молнии на экране преобразуется в грозу над моей взрослой головой.       Разразившийся ливень на мгновение перенимает моё внимание, я задираю голову к громовому небу, встречая капли дождя с закрытыми глазами, а когда распахиваю веки и решаю заглянуть обратно в дом, где сидел, уже не обнаруживаю там маленького себя. С интересом оглянув улицу, замечаю белую макушку на другом конце и без единого сомнения срываюсь к ней. Лужи под ногами плещут воду на одежду, из-за угла выбегает недовольная родственница, грозящая запереть меня дома рядом с камином, но я лишь продолжаю переступать с ноги на ногу в поисках прошлого.       С очередной вспышкой молнии дома по двум сторонам от меня отдаляются, и время начинает течь в обратную сторону. Беловолосый мальчишка взрослеет на глазах: я гонюсь за его взрослым силуэтом, и собственный возраст замирает в неопределённости. Мои руки значительно меньше, чем были вчера, а голос помолодел настолько, что я сам его теперь не узнаю.       — Постой, — я вижу, как другой я подбегает к чёрному коту, и они вместе скачут по лужам. — Остановись же!       Погоня перерастает в догонялки: мои растущие подо мной ноги невероятно болят, а два силуэта продолжают беззаботно удаляться за дюжиной поворотов. Дыхание перехватывает прямо в горле, я словно ищу кого-то под водой, никак не выныривая на поверхность, чтобы набрать воздуха. Это чувство тянет ко дну: споткнувшись, я падаю на колени, а после вовсе заваливаюсь на грудную клетку, в последний момент успев подставить руки под лицо.       Ссадины на ладонях уже шипят под перекисью, я распахиваю глаза, и теперь кручу педали велосипеда. Солнце над головой слепит взгляд, но я стремительно качусь по самой неровной дороге, не переживая о прошлых ранениях. Я вдыхаю свежий летний воздух полнотой своих не прокуренных лёгких, прохожие улыбаются моей детской беззаботности вслед.       — Эй, посмотри! — нагнавший меня беловолосый мальчишка крутит педали усерднее меня.       Я обращаю взгляд к двум котам, идущим со стороны заброшенного гаража, и постепенно сбавляю скорость. Повторив за мой, мой друг слезает с велосипеда, аккуратно припарковав его около чьего-то забора. Я как можно более бесшумно кладу руль на землю и принимаюсь наблюдать: играя, животные поочерёдно обходят друг друга, несерьёзно замахиваясь лапами на чужие мордашки. Прыгая от одной точки к противоположной, они неспеша добираются от заброшки к лесу, а после испаряются, словно ветер, пролетевший мимо наших с другом завороженных взглядов.       — Прямо как мы, — произносит беловолосый, и улыбка расцветает на моём лице.       — Давай ты будешь чёрным, — мой мальчишеский голос немного режет мне уши. — Так интереснее.       — Окей, — протягивает он и моментально продолжает. — Но предвестником беды всё равно должен быть ты!       — Значит отныне, — и не подумав с ним спорить, я выпрямляюсь во весь имеющийся рост, подойдя ближе. — Белый кот будет сулить неудачу.       — Но только если он один, — задумчиво отвечает беловолосый.       — Договор, — я протягиваю ему руку.       И он пожимает её, крепко сжав мои пальцы.       Переведя взгляд с нашего рукопожатия обратно на беловолосого, уже не признаю в нём маленького ребёнка. С хитрыми глазами и приказным тоном он недовольно зачитывает правила игры. Пусть это скорее смахивает на угрозу.       — Если хоть ещё раз ты спрячешься дальше опрокинутого дерева, я тебе морду набью.       — Понял я, понял, — цокнув своим недоломанным тоном, жду, пока он закроет лицо руками. — До ста, не меньше. Я буду отсчитывать про себя.       — Вали уже! — беловолосый смеётся, хлопнув меня по плечу для нагоняя.       — Не найдёшь, опять водишь, — я кидаю эту победную издёвку в него перед тем, как переложить широкий белый мобильник себе в карман и помчаться по лесу.       Пять, десять, перепрыгивая корни и ветки, я оббегаю тропинки напрямую к месту, что заприметил ранее. Птицы щебечут над головой, ветер устремляется мне вслед, но я определённо бегу быстрее. Тридцать, пятьдесят, сквозь жаркое лето я пробираюсь к границе золотистого поля и леса. Прямо на ней, справа от естественного выхода к нему, стоит высоченная сосна. Семьдесят, девяносто, время начинает поджимать. Я пробегаю по усеянной иголками поляне к дереву и молниеносно закидываю свои руки на ствол. Сто. Быстрыми и смазанными движениями подпирая своё тело о сучки, будто взлетаю на неё одним махом, пусть пару раз и содрав себе кожу о кору. Руки вымазываются в смоле, сердце скачет в бешеном ритме, я смотрю на небо около верхушки дерева сверху и замираю.       — Ты всегда сюда бежишь, — беловолосый смотрит по сторонам, заглядывая за стволы, но над собой посмотреть не додумывается.       Учащённое дыхание сменяется тихим и бесшумным, я смотрю вниз на его подозрительное к каждому шороху лицо, и вмиг хочется засмеяться. Толстая ветка подо мной уже хрустит от моего несдержанного молчаливого хохота: всё тело извивается от желания выплеснуть эти эмоции наружу, но я заставляю себя насладиться этим негодованием снизу ещё несколько минут.       — Я сдаюсь, — не найдя меня в поле взглядом и, видимо, решив не соваться в высокие колосья в одиночку, беловолосый наконец громко объявляет о своём проигрыше.       Сразу после этого мой смех заполняет весь лес так, будто смеются сами деревья. Мой друг злостно поглядывает вверх, наши взгляды пересекаются, и все старания и страдания в тот же момент окупаются. Подбирая шишки с земли, он начинает бросаться в меня ими в надежде, что я грохнусь вниз. Решив нарушить его план, самостоятельно спускаюсь с сосны быстрее, чем хоть одна попадёт в меня, и от досады беловолосый влетает прямо в меня с претензиями.       — Мы не договаривались, что можно прятаться на деревьях! — он чуть ли не топает ногой, бросая мне вызов.       — А ты не говорил, что нельзя! — не уступая ему в правоте, гордо задираю нос.       Я всегда был выше его. В любом возрасте. Всегда.       — Ты сжульничал, признай это! — кричит он мне прямо в лицо.       — Я победил, просто скажи! — я хмурюсь, недовольный тем, что меня обвиняют в обмане.       — Ни в жизнь! — отойдя от меня, он опять подбирает с пола шишку, и в этот раз она прилетает мне прямо в лоб.       — Сука, — мат вылетает из моего рта невероятно нелепо.       Потерев место удара рукой, с нескрываемой обидой смотрю на заморозившегося на месте друга. Видимо, поняв, что это было лишним, он щенячьим взглядом глядит в моё скипающее от злости лицо.       — Я не хотел, — произносится им с прежней гордостью, но уже без агрессии.       Он подходит ближе, пока я гневно сжимаю кулаки. Готовясь с секунды на секунду напасть на него с серьёзными разборками, накапливаю негативные чувства внутри покрасневшего лба. Он же, не побоявшись ни моего взора, ни просвечиваемых через мои потемневшие глаза намерений, достаёт из ниоткуда подорожник и, подув на него, прикладывает к моему лицу.       — Прости за это, — найдя в себе тонкость извиниться, произносит он.       Сердце пропускает несколько ударов, а всё негодование от ситуации моментально сходит на «нет». Я смотрю на него сверху-вниз, а собственные глаза разгораются искрами. Он придерживает растение у моего лба, стыдливо отводя взгляд, когда я резко подрываюсь с места и заключаю его в объятия. Смола с моих ладоней пачкает чужую одежду, но беловолосый заключает свои руки на моей спине, и всё вдруг теплеет в разы.       Я слышу ветер, что проносится мимо ушей, и вот мне почти восемнадцать.       — Не будешь докуривать, так отдай мне, — теперь мой голос мне почти привычен.       — «Травишь себя, так трави и друга»? — произносит он, и внутри всё сводит.       Мы сидим на деревянной лавке возле озера, в спокойствии раскуривая найденную у его родителей дома пачку сигарет. Не знаю, забыли ли они о ней, или он отхватит за неё чуть позже: сейчас я не вижу будущего.       — Вообще-то я тебя на это дерьмо и подсадил, — перехватив сигарету из его руки, я делаю затяжку.       — Огромное тебе за это спасибо, — проговаривает он с сарказмом.       Деревья шумят пуще прежнего. Мы давно не гонялись за чёрным и белым котом, да и тело моё теперь в сравнении с прежними невероятно огромное. Я посматриваю на парня, сидящего рядом, и узнаю в нём своё самое трепетное желание на свете. Острые черты лица, тонкие светлые брови, серо-голубые глаза… Он сильно вырос за это время. Пусть в росте как таковом не сильно прибавил.       Посмеявшись со своей же шутки, чувствую, как он с привычным подозрением смотрит на меня из-за своих длинных ресниц.       — Сильнее идиота, чем ты, я вряд ли встречу, — он уже приноровился язвить мне.       — Приятно слышать, — ухмылка точно смотрится на мне прекрасно.       По крайней мере, так точно думает беловолосый, смущённо отведя взгляд. Мы дружим дольше, чем я помню самого себя. Я буквально могу прочесть его мысли и не соврать при этом: каждый его вдох, выдох, любое его движение я научился считывать идеально. И я с абсолютной уверенностью могу сказать, что это взаимно.       Но мне, как обычно, нравится его дразнить, а он как всегда доводит ситуацию до точки невозврата. Пусть я-то и знаю, что она наступит. И не просто когда-нибудь, я непоколебимо утверждаю: этим летом он точно сорвётся. А я запечатаю этот момент в своей памяти и обязательно припомню ему это спустя несколько лет, чтобы он послал меня куда подальше и после засмеялся, закрыв руками лицо.       — До поваленного дерева и обратно? — докурив сигарету, тушу её о землю и выкидываю в стоящий справа бак.       — Погнали, — встав, беловолосый заглядывается на озеро.       В это время суток оно выглядит потрясающе: отблёскивая лучами высоко стоящего солнца, чистая вода так и манит окунуться. Если этот придурок будет не против, завтра сходим искупаться.       — «Погнали» и стоишь, дебил, — поднявшись со скамейки, даю ему лёгкого подзатыльника.       Мне рост позволяет.       — Я тебя ждал, полоумный, — сделав акцент на местоимении и встрепенувшись, он моментально даёт мне сдачи в виде такого же слабого подзатыльника.       — Как скажешь.       Медленными шагами переступая по истоптанным тропинкам, мы выходим к нетронутому лесу. Перешагнув через дощечку, я больше не страшусь споткнуться о корни: они больше не выглядят столь грозными и опасными, как раньше. Мой друг же, задрав подбородок, вальяжно обступает каждое препятствие, словно от малейшей ошибки всё его достоинство пойдёт коту под хвост.       Наверное, это я его к этому приучил. Его неточность часто служила мне поводом шуткануть над ним, и сколько наших перепалок-конфликтов она позволила мне выиграть… Уже не счесть.       Я оглядываюсь на него, когда его глаза почти прожигают в моей голове дыру. Улыбнувшись, намеренно оголяю заострившиеся с возрастом клыки. Он кривит губы и отводит взгляд. Знаю, завидует мне не столь потому, что всегда так хотел быть вампиром… Сколько из-за того, что только этой детали ему не хватало для полноценного образа, а я светил ей направо и налево, с радостью и проказнейшими глазами из всех ухмыляясь прохожим.       В свою защиту могу сказать, что ни вампирской бледной кожи, ни непереносимости чеснока у меня никогда не было.       — Ветер всё холоднее, — раздаётся его встревоженный голос.       — А чего ты хотел? Уже середина последнего месяца лета, — невозмутимо отвечаю я.       — Не знаю, — совсем тихо произносит он.       Нахмурившись, мгновенно останавливаюсь на месте. Развернувшись на сто восемьдесят, оглядываю его с ног до головы: как бы тот не пытался скрыть это, он боится и явно печалится. Я даже знаю из-за чего именно. Я всему причина.       Стерев с лица самодовольную ухмылку, сменяю её на мягко взмывшие вверх уголки губ. Он как обычно замирает на месте, не зная, что ему делать.       — Ну ты чего, — я подхожу к нему вплотную, положив руку на его макушку.       Потрепав его по волосам, чуть наклоняюсь, чтобы быть ближе к чужому лицу. Светлые глаза выискивают в моих того же самого, что покоят в себе, а я засматриваюсь в них так же, как в первый раз. Самый смелый и уникальный, он любим мной больше кого-либо ещё. Всегда тот, кто вырвется в путешествие первым. Всегда сплошная беда на голову, которую решать буду непременно я. Всегда тот, из-за кого я — виновник каждого преступления века. Но больше всего его от всех остальных людей на свете отличает то чувство, что появляется только тогда, когда мы рядом друг с другом.       Я готов быть любым котом, всегда неуравновешенным и виноватым, каким угодно и кем угодно, лишь бы лето рядом с ним всегда было таким ярким.       — У меня для тебя кое-что есть, — произношу я и еле сдерживаюсь, чтобы не вскрыть все карты сейчас. — Так что приободрись.       Я хватаю его за руку, поняв, что сам уже не в силах терпеть. Я выдумал этот сюрприз только что, но также и понял, что ждать больше не смогу. Я сам приведу нас к точке невозврата, но она послужит не концом, а началом. Я точно знаю это.       Молча проходя по лесу, краем уха слышу песню, что он напевает вновь. Я много раз спрашивал его, откуда она, пока не понял, что он сочиняет её сам. Сначала она была напета с мотива мультфильма по телевизору, после смешана с мелодией из ужастика, а потом сформулирована им окончательно. Он придумал ей слова, чтобы они рифмовались, но чтобы запомнить их все мог только он — песня никогда не стоит на месте. Она дополняет сама себя, зацикливается и повторяется, а потом опять наполняется чем-то новым. Это бесконечный ритм, в котором его мысль течёт, подобно реке. Когда-нибудь я обязательно попрошу его записать все её уже имеющиеся слова себе на листочек, а потом набью их себе на спине мелким шрифтом. Настолько мелким, чтобы беловолосый сочинял её до конца моей жизни, и я продолжал забивать всю свою кожу ей, пока во мне не останется духа.       — Ле-е-тни-и-й ве-е-тер, унося-щий вдаль ме-ня, — его голос раскрывается внутри меня цветущими пионами. — Бу-у-удь бе-е-с-пе-е-чен, словно солн-це в све-те дня, — я сжимаю его руку в своей, не думая, что теперь вообще смогу отпустить. — Ми-и-лый ве-чер, упокой ме-ня в се-бе, — он улыбается сквозь строки, и к горлу подступают слёзы. — Ста-а-нь мне ве-е-чен, будто я в са-мом те-бе.       Ускорившись, продолжаю наслаждаться его песней, как и его существованием в принципе. День и вправду медленно переходит в вечер где-то внутри, пусть над головой по-прежнему высоко светит солнце. Мы наконец выходим к полю, и я почти что подлетаю над золотыми колосьями, бегом добираясь к опрокинутому толстенному старому дереву. Когда-то давно в него попала молния: оно горело посреди всего поля, окружённое выкопанными каналами, а после свалилось на бок, навсегда замерев здесь. Это произошло ещё до моего рождения, наверное, это произошло и до рождения моей матери.       Забравшись по корням и под руку с беловолосым чуть не упав в своеобразный овраг, в котором и были запрятаны все эти внутренности древа, я забираюсь наверх, потянув парня за собой. Присаживаюсь первым, и он повторяет за мной. Сидя на шершавой коре, специально слишком неудачно шучу про чужую задницу и то, как мне сейчас обидно отдавать её на растерзание древесным букашкам, а не себе. Поняв, что терять мне уже точно нечего, протяжно заглядываю ему в лицо. Получив в ответ стеснительный взгляд, боящийся испортить многолетнюю дружбу, всё-таки хватаю его за руки и с зажмуренными глазами врезаюсь своим лбом в чужой. Из как такового поцелуя выходит только соприкоснуться губами разок, а над левой бровью у меня и над правой у него уже через несколько минут начинают образовываться синяки. Молчание, несколько взглядов, золотое поле вновь заливается красками. Мне не нужны ни сигареты, ни лето, ни что угодно, если рядом не будет его.       Листва шумит в лесу неподалёку, чьи-то радостные голоса купаются в озере. Он целует меня сам, пока я крепко сжимаю его руки в своих, и ветер уносит куда-то моё солнце.       — Не вспоминай, не стоит, — произносит беловолосый, и я уже знаю его имя.       — Разве? — с усмешкой проговариваю я в ответ. — Я знаю тебя, точно знаю! — показательно верчу головой из стороны в сторону, рассматривая парня. — Красивый.       Он разочарованно вздыхает, и серо-синие глаза грустно поглядывают на меня в ответ. Кажется, будто произошло что-то радостное, потом сменилось на печаль, а сейчас вновь расцвело прежними красками.              — Ты же Луа, да? — сквозь добрую ухмылку проговариваю я. — Твоя мама португалка назвала тебя в честь луны при рождении. Редкое сочетание натурально белых волос и серебряных в ночи глаз, — перебирая его короткие пряди между пальцев, завороженно вглядываюсь в белоснежную кожу его лица. — Недовампир, недоальбинос, недоаллергик, — не удержавшись, подшучиваю.       Вмиг, незнакомец меняется в настроении. Он весь начинает подрагивать, будто вот-вот зарыдает, но по бледным щекам так и не стекает ни единой слезы. Он смотрит на меня иначе, и я ловлю себя на мысли, что ещё никогда не видел такого взгляда чужих глаз. Мы стоим возле одинокой поломанной скамейки, слыша шуршание высокой травы кругом, как вдруг прямо мимо моего лица проскальзывает холодный ветер. Он отрезвляет разум, заставляя повернуться к его источнику. Ветер дует с самой глубины тёмного озера. Ложащиеся на него мрачные лучи луны лишь подогревают интерес, однако Луа хватает меня за предплечье, заставляя вновь обернуться на себя.       — Пожалуйста, — шепчет он нечеловеческим голосом. — Останься со мной ещё на немного.       — Но я и не собирался уходить? — я непонимающе выгибаю бровь, не понимая просьбы. — Я наконец вспомнил тебя! Зачем мне…       Закончить мысль мне не дают крепкие объятия, набросившиеся на меня слишком внезапно. Луа крепко сжимает меня в своих руках, положив свою голову мне на плечо. Он не закрывает глаза, не заливается слезами и не хочет ничего объяснять. Он лишь смотрит в глубину озера, не давая мне повернуться туда лицом вновь. Не хочется расставаться. Никогда не хочется. Особенно если помимо чувств есть необратимые события.       Я чувствую, как беловолосый содрогается в панике, и обнимаю его в ответ, напялив на лицо неловкую улыбку. Тот определённо знает что-то, о чём я сам и догадываться не могу. Но что это?       Резкий порыв ветра врезается мне в спину прямо в середину позвоночника, туда же, где всего мгновенье назад были руки Луа. Я рвано вдыхаю прохладный воздух и моргаю, больше не замечая вокруг себя ни луны, ни ветра. Не вымолвив ни слова, тревожно оглядываюсь по сторонам в поисках того, кто только что так крепко обхватывал моё тело, но тщетно. И ледяное на вид озеро продолжает притягивать к себе.       Я делаю ещё один разворот вокруг своей оси, прежде чем сделать шаг к обвалившейся деревянной лестнице, чьи ступеньки давно прогнили, а металлические перила покосились в разные стороны. Не одолев любопытство, становлюсь на самый верх обрыва, разглядывая отражение луны в воде. Та медленно проплывает между облаков, сливаясь с гладью, и манит приблизиться к ней ещё ближе. Кажется, будто на самом дне озера что-то мелькает. Что-то светлое, не похожее ни на луну, ни на солнце. Этот свет подобен далёкой звезде, что с секунды на секунду погибнет, перед смертью разгоревшись ярче прежнего.       Но она отталкивает. Зачем-то она приказывает мне бежать подальше отсюда одним своим существованием, не принимая другого ответа. Вновь противоречиво смотрит на меня. Словно не желая, чтобы я лицезрел что-то, чего произойти и не должно было без меня самого.       Но я вновь издаю сдавленный смешок, бросая белой звезде вызов. Я ступаю на первую, единственную более-менее уцелевшую ступеньку и опираюсь одной рукой на перекошенную перекладину. Спускаясь вниз по обрыву, продолжаю смотреть в самую середину, пока, не достигнув самого края, не протягиваю к ней ладонь. Вытянувшись, уже хочу привстать, как подошва кроссовок проскальзывает по мокрому прогнившему дереву. Рука не успевает схватиться за металлическую балку, в последний момент я выпрямляюсь уже в падении, перед тем как упасть в воду с головой. Уйдя на несколько сантиметров вниз, открываю зажмуренные от страха моментом ранее глаза и натыкаюсь на тот же самый свет под собой. Тёплый ветер дует откуда-то сверху, не давая мне погрузиться глубже, поэтому я наконец выныриваю из воды, натыкаясь на яркий солнечный свет.       По всей видимости уже день. Бултыхаясь в воде, я промываю очи несколькими пальцами и, прищурившись, заглядываю в небо. Ярко, солнечно, всё ещё лето.       Я зависаю на одном месте, будто что-то снизу не позволяет мне утонуть, и чуть отплываю от середины, продолжая изучать всё вокруг. Низкая трава наверху обрыва, совершенно целая лестница. Ни тины, ни водорослей в озере. И сам я опять не такой взрослый. В одной лишь футболке и плавательных шортах я греюсь под луной, что смотрит на меня с другой стороны берега, где шумный лес ещё не зарос мхом.       — Прыгай ко мне!       И вот опять не узнаю своего голоса. Снова более юношеского, чем вчера. Я смотрю на своё отражение, и помимо мокрых коротких волос нахожу своё подростковое лицо, которому сейчас лет семнадцать. Отвернувшись от себя, я поднимаю взгляд на Луа, неуверенно ступающего по высокому берегу. В такой же мокрой белой футболке парень с растрёпанными белыми локонами то нагибается, то разгибается, по всей видимости пытаясь прицелиться.       — Давай, а то я уже заскучал! — прикрикиваю я, не обращая внимание на смятение, пробежавшее по чужому лицу. — Хочешь, чтобы я тебя поймал?       Луа отходит назад, улыбается во все тридцать два и, разбежавшись, прыгает в воду. Его тело зависает в воздухе на несколько долгих мгновений, а после с сопутствующим грохотом погружается в озеро. Я заливаюсь звонким смехом, встрепенувшись от брызг, прилетевших мне в голову, и долго смеюсь, пока мой хохот не угасает. Нахмурившись, нехотя признаю, что Луа уже слишком долго находится под водой. Веселье быстро сменяется на переживание, разгоняющее по телу кровь.       — Эй, хватит прикалываться, — произношу я себе под нос. — Я же знаю, что ты хочешь меня испугать.       Проплыв к середине озера, оказываюсь на том месте, куда прыгнул Луа. Ни крови, ни следов, ни пузырьков на поверхности. Ни единого следа его существования! Он будто исчез, провалившись в другой мир.       — Луа? — осматривая воду вокруг, нервно протягиваю я. — Это уже не смешно, выныривай!       Крик расходится по лесу, заглушая пение птиц. В воздухе повисает тишина, тёплый ветер вновь сменяется холодным, я в панике ныряю под воду с открытыми глазами. Переворачиваясь с ног на голову, не могу понять, где поверхность, а где дно, ведь что-то светит на меня с обоих сторон. Теряясь в пространстве, я нервно увязаю в давлении воды, но сдаваться не собираюсь. Сжав в себе страх и мысли о худшем, я протягиваю правую руку вперёд и толкаю свой организм вслед за уплывающим в глубину светом. Схватив его за воротник белой футболки, тяну за собой к другой звезде. Пытаясь игнорировать что-то вязко расплывающееся кругом, наконец выныриваю на поверхность вместе с ним. Я не хочу смотреть на него.       Успокаивая себя тем, что Луа не мог напороться на что-то прямо посередине озера, наконец вытаскиваю его на берег. Кусок старых металлических перил, ушедших под воду половину столетия назад насквозь проходит через тело Луа. Покрасневшие серо-синие глаза безжизненно смотрят в небо, кровь расходится по белой футболке, впитываясь в моё собственное сердце.       — Должно быть тяжело переживать мою смерть раз за разом, — раздаётся до боли знакомый голос позади.       Я опять стою на берегу, пытаясь утереть собственные слёзы. Мне уже двадцать пять, на улице вновь ночь, лес зарос и затих, оставив все воспоминания в виде кровавых разводов на моих руках.       — Ты, — я оборачиваюсь на парня в белой футболке и длинных тёмных летних шортах. — Ты…       Я замолкаю, подавившись истерикой, подобравшейся к горлу. Слезы одна за другой капают на ладони, подтирая алые узоры между трещинок от изгибов на руках. Всё тело надламывается, уже знакомый наизусть силуэт играет привычными бледно-красными оттенками. Белый цвет потухает на той же середине озера, а я сгибаюсь вдвое, пытаясь пропустить в лёгкие хоть каплю воздуха.       — Я напоролся на старые перила, когда прыгнул с обрыва, — Луа подходит ближе, аккуратно кладя свои холодные руки на мои заплаканные щёки. — Я поскользнулся и упал недалеко от берега. Тогда один из кусков металла, застрявших в грязи, пронзил меня насквозь, — спокойно объявляет он, поднимая моё лицо на себя. — Я прыгнул не на середину озера, я доплыл до неё, пытаясь найти тебя.       — Нет, я точно сплю, — дрожащим тоном отзываюсь я.       — И я вновь прихожу к тебе в протяжном кошмаре, — с улыбкой на лице, так по-доброму посмеивается он.       — Это же неправда?       — То, что я стою с тобой сейчас, да — это не правда.       — Но ты же жив, я прекрасно помню тебя, я был здесь каждое лето, ты был здесь со мной, я приезжал сюда только ради тебя, мы переживали каждую грозу вместе, пока другие прятались под одеялами по домам, мы строили в лесу секретную базу, ты прыгал со мной по заброшкам, я всегда раскуривал с тобой сигареты напополам, мы были здесь, Луа, вдвоём, и только вчера я впервые поцеловал тебя, — быстрым шёпотом выдаю я, стараясь заглушить волнение, подпитывающее каждое слово изнутри.       — Мне жаль.       Ледяной тон проходится по ушам лезвием, теперь ветер исходит от человека напротив. Я перехватываю чужие руки со своего лица и крепко сжимаю их, пытаясь согреть. Луа протягивает своим голосом заставку из старого мультика, когда-то шедшего по телевизору, напевает песню, что сочинил на ходу, пока я дую горячим воздухом в его ладони. Однако те не становятся теплее куска льда.       — Всё покажется тебе невероятно странным, а каждый миг будет переполнен недосказанностью, потому что я не отвечу, когда ты позовёшь меня, — Луа улыбается, но тяжесть всё равно ложится на душу. — И я вновь приду к тебе в долгом сне, который ты будешь переживать раз за разом, не понимая, где начинается реальность, — беловолосый кивает головой. — Но ты обязательно забудешь меня, и это будет правильным решением.       — Но я не хочу! — в панике шепчу я. — Это я виноват, я виноват, если бы не я, ты бы…       — Прекрати, — строгий тон заставляет поднять на себя заплаканные глаза. — Будешь так думать, я никогда не исчезну.       — Так не исчезай.       — Не хочется, чтобы ты вечно тонул рядом со мной.       — Тогда не умирай в принципе!       Заявление с моей стороны лишь вызывает у Луа смешок. Он хихикает всего секунду, а после резко прекращает, опустив взгляд на озеро. Не желает говорить того, что усугубит моё чувство вины. Даже если он галлюцинация, измученная фантазия или воспоминание, даже если он мёртв, он никогда бы не сделал мне плохо. Поэтому он прижимается своим оледеневшим телом к моему, сдерживает собственные слёзы и уверенно смотрит мне в глаза.       — Наступит новое лето, — я чувствую, как начинается его прощальная речь.       — Нет, нет, нет, — хватаясь за каждый отрезок его тела, я молюсь, чтобы он не исчезал вновь. — Пожалуйста, я не хочу оставаться один!       — Я больше не найду тебя здесь, — он почти подлетает к моему лицу, мягко проговаривая каждое слово. — И это хорошо, Кость. И будет ещё лучше, когда ты не найдёшь меня в своей голове.       Закат окутывает лес, погружая во тьму пение птиц. Шум крон деревьев расходится гулом по окрестностям, ветер царапает ничем не прикрытые колени. Я взъерошиваю свою короткую стрижку судорожными движениями вместе с тем, как пытаюсь понять, от моих ли карих глаз исходит солнечный свет.       Я вновь добегаю до огромного дуба на границе с полем и жду, пока Луа придёт сюда. Но вокруг тихо, а в душе неспокойно: я не хочу, чтобы это было ни сном, ни реальностью.       По лицу скатывается последняя слеза, подтирающая остатки и без того размазанных эмоций. Я поднимаю взгляд наверх и вижу его только на небе. Сначала как маленькое дитя, одиноко стоящее в углу беседки на чьём-то дне рождения, потом как уже подросшего ребёнка, пытающегося своей смелостью доказать всем, что он такой же, как и мы, а после как выросшего человека, что вечно пытается упрятать последнюю сигарету из родительской сумки в глубокий карман, чтобы потом выкурить её со мной на дряхлой скамейке напротив озера. Ещё бы совсем чуть-чуть, и Луа стал бы совсем взрослым. Конечно, не прям сразу, но уже смог бы сам купить нам выпить, а не бегал бы за заблудившимися в лесу пьяными грибниками в попытке уломать их на покупку алкоголя и сигарет несовершеннолетним. Тогда он был бы уже совсем искренним и открытым миру, но всё равно продолжил бы приезжать на дачу к родителям каждое лето. Наверное, в желании встретиться со мной. Тем мной, кто приезжает туда только ради него. И я бы обязательно продолжал любить его, заливая белым цветом всё вокруг себя. А он бы любил меня в ответ.       Но вмиг всё растворяется, ударив яркой вспышкой молнии по глазам.       — Бабуля! — кричит маленький мальчик, спрыгивая с кровати. — Мне приснился очень странный сон, — более спокойно протягивает он, проходя на кухню. — Я не помню, что там произошло, но мне было так страшно!       Я наблюдаю со всем со стороны, пока сердце сжимается внутри. И пожилая женщина кладёт свою чашку с бело-коричневым кофе на круглый бордово-красный кварцевый стол с высокими закрученными под спираль чёрными ножками, начиная поглаживать мальчишку по голове. За кружевными белыми шторами восходит солнце, на подоконнике покоится деревянная подставка под кружки, на которой лежит полупрозрачная сахарница в форме спелого яблока. Окна дома, стоящего напротив через одну узковатую для большой машины дорогу, отражают яркие лучи, что гладко перебегают на стеклянную вазу, стоящую прямо посередине стола. Она забита одуванчиками вперемешку с разросшимся клевером, и лишь одинокая ветка ежевики без ягод выбивается из букета. Круглые белые часы отбивают девятый час утра, на плите справа стоит старый терракотовый чайник с чёрной резиновой насадкой, запах леса доносится откуда-то сзади. Оттуда же, где вечно трещит низкий холодильник в прихожей, оттуда, где по вечерам красиво заходит багровое солнце. Там кто-то боязливо стучит в дверь, притупив глаза. Там, куда я несусь открывать её Луа, всё вновь заливается яркими красками.       Мальчик передёргивается, якобы отмахиваясь от нежностей бабушки, и в то же время проявляет уважение, чмокнув её в щёку напоследок. На всех парах бежит ко входу, нажав на пластиковую белую ручку, слышит скрип двери и распахивает её с силой, чуть не попав беловолосому по носу. Тогда, увидев его, сразу же кричит родственнице, что уходит гулять, пока та улыбается ему вслед.       Всё то же синее безоблачное небо, велосипеды, стоящие в маленькой библиотеке рядом с кладовой внизу под лестницей, воровство ягод методом протискивания своих кистей за заборы соседей. Глупые детские шутки перерастают в подростковые споры, а те скоро смеются шуточными заигрываниям, и вот я и Луа уже не маленькие дети, идущие по улице в одних проводных наушниках на двоих. Вдалеке среди старых домов виднеется водонапорная башня, повсюду цветут пионы, которые Луа не стесняясь просит отрезать для своей несуществующей девушки у добро-выглядящих пенсионерок. Он пользуется среди них хорошей репутацией, потому цветы быстро оказываются в его руках, а после, уже вне чужих взглядов, и в моих.       Теперь идём к озеру в лесу, переступая через высокий порог забора мимо раскрошенной дороги. Здесь рядом живёт сам староста, решивший вместо жены и детей завести кучу собак, от которых всегда весело убегать. Со всех сторон к озеру стекаются маленькие ручейки, через которые проложены дощечки вперемешку с брёвнами: они лежат на своих местах уже не первое десятилетие, но всё равно крепки и устойчивы, несмотря на их потрёпанный внешний вид. Всё так же вокруг перекрикиваются и птицы, которых никогда не видно за листвой наверху. Под ногами протоптанные дорожки, невысокая трава и толстые корни деревьев.       Мне всё ещё семнадцать, Луа, несмотря на его рост, почти восемнадцать. В золотистом поле, на огромной сосне, у него дома на чердаке, мы были здесь везде вдвоём всегда.       И всё было ярким, родным и приятным. Бесконечные раунды в карты, прыжки на чьём-то батуте, первая игра в квадратный мир с двумя экранами на старой приставке, самодельная детская площадка, баловство с огнетушителями, найденными возле контейнера самосвала, что был переделан под мусорку, море первых знаний и эмоций — всё это осталось позади и, как бы не хотелось, вернуться не могло.       Его образ начинает постепенно растворяться внутри головы. Белые волосы, серо-синие глаза, воздушный голос, я медленно опускаю свои руки, перестав пытаться схватиться за них. Печаль зарывается глубоко в душу, и все воспоминания разом проносятся в разуме.       Испуганно распахнув глаза, я просыпаюсь, лёжа на той же скамейке в парке. Надо мной всё тот же клён, рядом лежит дорожная сумка. Где-то в небе мерцает гроза, но тёмные облака вновь пробегают сверху, создавая впечатление, будто никакой вспышки света и не было. Я подбираю свой упавший телефон с асфальта, видя, что проспал здесь уже половину ночи. На циферблате скоро стукнет три, всё вокруг по-прежнему живёт своей жизнью.       Долго не могу понять, что только что произошло, пока перед глазами не проплывают отрывки только приснившегося мне сна. Тогда, игнорируя пропущенные звонки, я мигом набираю известный мне наизусть с раннего детства номер и, свесив со скамейки ноги, облокачиваюсь спиной на доски позади. Это попытка определить, реально ли всё то, что только что мне приснилось, никак иначе.       Вот только набираемым номером уже больше семи лет никто не пользуется, а на высоком берегу того же озера стоит одинокая могила. Я же натыкаюсь на гудки, просящие меня оставить своё сообщение для поддержки после раздражающего сигнала. Всё тело содрогается, и на глазах наворачиваются слёзы.       Это и есть реальность.       Я мгновенно вспоминаю всё разом, и от этого осознания становится только хуже. Сейчас я вновь поеду туда. Зная, что опять положу сумку на крыльцо, зайду внутрь и постараюсь сдержать истерику, схватившую меня за сердце. Что вечером будет бушевать ливень, а под ночь разыграется гроза. Что утром я уже не встречу беловолосого парня, который одним своим взглядом прогонит холод. Что не поцелую его напоследок и не спрошу наконец текст той вечной песни.       Опять буду пытаться смириться с чужой смертью, как бы сложно ни было. Это не погибший родственник, напоминание о чьей гибели закономерно всплывает в один и тот же день, когда вся семья собирается вокруг большого стола и, вечно что-то выпивая, обсуждает то, чего нет, то, что было бы, и то, чего не будет в принципе. Это совершенно независимый, не связанный кровью человек, воспоминания о котором будут преследовать только тогда, когда мозг заденет что-то, что было прежде. Это может быть запах, знакомая картинка, поездка куда-то, простая фраза или одно единственное слово. Это может не быть поход на похороны или слишком тёплый отголосок прошлого. Но это всегда будет больно, если этот человек был любим до последнего.       И когда мне вновь приснится странный сон, в котором всё будет слишком приятным, слишком родным и слишком болезненным, я выберу вспомнить всё заново. Когда-нибудь я забуду, обязательно продолжу жить дальше, и то будет правильным, храбрым решением. А пока белая звезда поднимается со дна, улыбаясь мне в ответ, я всё равно пройду по чужому участку, пытаясь сократить дорогу, свалюсь в бассейн под чужой хохот, полезу купаться в чистое озеро в одежде, залезу на самое высокое дерево и буду ждать, пока меня найдёт тот, благодаря кому все эти лета и остались в моей памяти.