Безликая вечность

Мирно щебечущие птички устроились на дереве, уставшие от игр и полетов. Золотистые брюшки и серебристые спинки ласкаются ветерком, зарывающимся в перышки. Запустив ладонь в волосы, Куникудзуши устроился у окна, рассматривая зябликов. Темные пряди нагрелись, а юката неприятно липнет к вспотевшему телу, вынуждая периодически оттягивать от себя ткань, чтобы пропустить к коже воздух. Матушка забрала себе единственный веер, переживая летнюю жару Инадзумы хуже, чем Куникудзуши. Другой же некстати сломался и теперь представлял собой неловкую склейку нескольких палочек и куска ткани, которой обмахиваться уже не удастся, как и купить новую: идти до города далеко и никто из них не рискнет в такой солнцепек выйти за пределы огороженного забором участка. Неизвестно, что послужило причиной выбора такого отдаленного от других дома. Сколько себя помнит, Куникудзуши живет в своеобразной изоляции, о которой приняла решение еще молодая беременная Эи. Кажется, уже тогда она бредила идеей вечности и, видимо, нашла ее в месте, не претерпевающем изменения: пустынная местность, если не считать небольшой лесок неподалеку. Зеленая трава застилает землю, в метрах ста от дома течет быстрая река и только. Ничья еще нога не успела ступить на эту территорию, и Эи окрестила ее своим маленьким мирком без времени, разбив все оставшиеся от прошлого жильца часы. Дружелюбный старик, как она рассказывала, готовился уйти на покой. Родственников, желающих присвоить жилплощадь, не нашлось, и тот решил продать дом. За деньгами не охотился и нажиться не пытался. Видно, знал, что на том свете до богатства дела не будет: отдал почти за даром, а на выручку сам установил забор. Только попросил дожить свой век в одной из комнат. Похоронили на городском кладбище. По крайней мере, вся эта информация была получена от матушки лет восемь назад, когда та была относительно вменяемой. Куникудзуши не удивляется странностям Эи — воспринимает, как что-то нормальное, хотя не верит во все бредни, что та несла и продолжает нести. Лет до десяти ее слова казались истиной, да только вскоре он начал понимать, что та сама теряется в своих утверждениях, забывает, переиначивает. И так было, пока она не замолчала вовсе. Большую часть дня стала медитировать, и когда нужно — выходила из комнаты на пару часов, чтобы удовлетворить естественные потребности. Желание молчать стало ее прихотью, путем к вечности, на который натолкнула инвалидность сына. Под вопросительно поднятые брови Куникудзуши Эи однажды показала жестом, что больше не разговаривает, и закрыла за собой сёдзи ее комнаты. Часы указывают на изменчивость времени, звуки имеют свои начало и предел, — заключил Куникудзуши после недолгих рассуждений. Терять близкого человека из-за странного сумасшествия ему не хотелось, однако… что он мог сделать? Матушку скорее сожгут на костре, чем излечат. Из соседней комнаты слышатся скрипы половиц — Эи покинула свое обиталище и прошла на кухню, по совместительству веранду. Поднявшись с пола, Куникудзуши следует за ней, наблюдая как статная женская фигура перебирает ногами, пытаясь не издавать шума. Она пробирается к окну, отодвигает темную штору совсем чуть-чуть, на жалкие миллиметры, и замыленным взглядом оглядывает округу. Пристально так смотрит, не двигаясь. Куникудзуши остается лишь облокотиться о стену и наблюдать за очередным проявлением болезни Эи. В последние дни она все чаще бродит по дому. Закрыла шторами все окна и очень злится, когда видит пробирающийся сквозь них свет. Сначала Куникудзуши подумал, что это еще один шаг к вечности, а после передумал: Эи выискивает кого-то: гостей, быть может, букашек каких. Отнесся он к такой опаске скептически. Совсем сошла с ума, — решил Куникудзуши, также рассматривая пустынную местность. За все время он никого так и не увидел. Вот и сейчас Эи поддается безумию. Она безобидна, но лишний раз проследить не повредит. Он бы хотел спросить, кого она видит, но не может, а сама матушка придерживается своих глупых убеждений, а потому не скажет и слова. Впрочем, Куникудзуши ничуть не боится людей, что могут быть снаружи. Едва ли кому нужны их скромные запасы провизии и почти отсутствующие деньги. Разве что огород с урожаем могут забрать. Помотав головой, Куникудзуши выходит из дома, сразу подставляя лицо солнцу. Лучи опадают на него, а за закрытыми веками чудится плещущийся пузыриновый сок. Ох, как чудесно было бы сейчас выпить что-то, что приготовлено не из фиалковых дынь и яблок. С глубоким вдохом легкие наполняются горячим воздухом. Сильно потянувшись, Куникудзуши отлепляет от себя юкату и разминает мышцы тела. Настроения для работы совсем нет, как и желания уходить из-под крыши, скрывающей от солнечного удара. Невольно взгляд косится в сторону, туда, где расположен лес. Если бы кто-то и захотел спрятаться, то только там, однако идти туда и проверять Куникудзуши не будет. Он не верит в бред матушки. И возможно, совсем немного, боится. Дни идут за днями неспешным маршем, сопровождаемым перекрикиванием друг друга птиц и работой в огороде — единственным источником пропитания. Большого наследства от родителей Эи не имела, и сама тоже не накопила. Вся ее жизнь в свое время свелась к покупке дома и его обустройства. В каком-то роде данный факт навевает грусть, которую приправляет ложка дегтя: Куникудзуши едва ли сможет добиться большего, будучи немым, неприспособленным к взаимодействию с обществом и живущим в отдалении. Эи таки удалось добиться своего: хотя она и не чувствует вечности, постоянно считая, что сделала недостаточно, Куникудзуши ощущает ее во всем. Смена дня и ночи, домашние дела и обязанности, готовка пищи и уход за имуществом. Все это — рутинное, сковывающее, абсолютно аналогичное друг другу. Он сам уже путается, не может отличить, что делал вчера, а что — неделю назад. Боясь, что скоро окончательно сойдет с ума, он заводит тетрадь, в которой считает дни и записывает распорядок. Конечно, в тайне. Эи бы не понравилось, что он ушел от концепции вечности. Пока за окнами темнело небо, Куникудзуши приготовил ужин, усадил матушку за стол, накормил и выпроводил из кухни ложиться спать. На недолгие полчаса он позволяет себе закрыть дверь в основную часть дома и остаться на веранде, отодвинуть штору и вглядеться вдаль. В доме полностью погашен свет, даже золотистых линий на траве не удается найти у окон комнаты матушки. Единственным светилом остается луна, отражая солнечные лучи. Окно легко открывается, с улицы просачивается прохлада. Москитная сетка не дает комарам и мухам залететь в помещение, а Куникудзуши не отвлекается на их недовольный писк — наслаждается отрезвляющей прохладой, рассматривая равнину. Трава торчит из земли рваными кусками: ни единого холмика. А небо крадет большую часть полотна, что может лицезреть человеческий глаз. И только неказистый лес, растущий неподалеку от реки, выделяется. Неправильный, иррациональный. Он растет вверх, а не вширь, будто стесненный грубостью пустоты. Неловкий. Даже жалкий. Навевает страх, смотрясь черным мазком посреди белого, но именно он не дает провалиться в беспамятство, будучи единственным, что, кажется, подчиняется исключительно своей воле. Несгибаемый, он продолжает существовать под гнетом. А река, верный друг, поддерживает, предлагая держаться вместе. Прежде чем прикрыть веки, Куникудзуши видит почти незаметное движение среди стволов. Серый цвет мелькает на секунду, теряясь в природном мирке. На это Куникудзуши лишь улыбается, мотая головой. Совсем заработался, устал, ему показалось, причудилось — любая отговорка подходит, чтобы успокоить не успевшую начаться тревогу. И он поднимается, закрывая окно и уходя в свою комнату. Из коридора доносятся на удивление резкие шаги, что выдергивают из сна своей решимостью. Следом за ними разбивается стекло, развевая всякое желание ко сну. Успевший задремать, Куникудзуши все же поднимается с постели, натягивая на ходу кимоно. Раскрывая седзи, он почему-то ожидает увидеть Эи в неожиданном припадке, свидетельствующем об окончательном помешательстве. Что она, не видя двери, решила разбить окно. Зачем? Черт ее знает. Испытывая тревогу, Куникудзуши вспоминает, что совсем забыл проверить ножи и вилки в столе. Эта мысль разносится громом, озаряется светом в залитом тьмой доме, и он спешит к веранде, раскрывая закрывшуюся перед носом дверь. Однако… Его ожидания не оправдываются. Тело матушки валится на пол безвольным мешком, издавая глухой удар. Конечности по одной стучат, опадая, словно рассыпавшийся утром картофель. Куникудзуши думается, что он застрял в том мгновении, увяз в странных мыслях, нелицеприятных ассоциациях, и сейчас очнется с недочищенным кругляшом и ножичком в руках. Ножичком, который валяется рядом с телом, выделяясь светлым лезвием. Куникудзуши не сразу понимает, что застыл с выпученными глазами, не моргая. Не сразу понимает, что то, что он видит — совсем недавно было его сумасшедшей матерью. Больной, странной, но любимой матерью, что подарила ему жизнь. То, что он видит — неестественно вывернувшееся что-то. Что-то, у чего нет головы. Фиолетовая, совсем не инадзумская ночнушка припала к коже, ее воротник почернел, а у шеи… Ворохом червей скручиваются горячие потоки крови, оборванные вены и мышцы. В голове не остается мыслей, а в нем самом — способности двигаться. Он застывает, не чувствуя страха, даже боли и скорби. Вид на нечто нечеловеческое покрывается рябью, трещинками, словно старая фотография, выцветающая со временем. Стали ли года проноситься, а Куникудзуши — стареть? Что вообще происходит? Он еще жив? Или спятил? Воздух всколыхнулся. В миллиметрах от своей кожи Куникудзуши ощущает что-то острое. Однако направленную на него катану он находит в своем горле, рвущую мягкие ткани, протыкающую гланды. На языке вкус металла, в носу — незабываемый аромат. Что в таких ситуациях принято делать? Кричать? Молить о пощаде? Глазницы натягивают сотни микроскопических ниточек, когда он моргает. Словно назло, картинка становится четкой, а горечь пробирается по грудной клетке, готовясь вырваться через истерику, но остается во рту, гладя напряженные челюсти. Зрачки мечутся по темноте, пока не замечают отвернувшуюся голову родительницы. Ее длинные волосы распластались, обрубленные пряди сливаются с кровью, и Куникудзуши мысленно взмаливается, благодарит архонтов, что не может различить чужое лицо. Не может увидеть муки и страдания, которые та перенесла, пытаясь спасти их жизни. — Не двигайся. Голос вынуждает перевести взгляд перед собой. Высокая фигура мужчины с ровной осанкой и широкими плечами величественно возвышается. В руках у него катана. Окровавленная. С нее капает вниз, прямо на тело, что находится между ними, марая ночнушку на груди. Пятно расползается, образуя посмертное озеро. За мужчиной видна приоткрытая дверь. Поднять взор и сместить влево — пустующее окно с развевающейся занавеской, из него заглядывает ветер, пытаясь выгнать назревающий трупный запах. Хочется плакать, когда Куникудзуши понимает, как к ним проникли: всего лишь разбили окно рукоятью катаны, просунули руку в раму и отодвинули щеколду. Хлипкая, она была еще при прошлых хозяевах. Эи не умела менять замки и ставить их на двери. Решила обойтись большим навесным на заборе. Казалось, что этого будет достаточно… Было достаточно… — Я не собираюсь тебе вредить. Мужской голос похож на шелест листвы: ненавязчивый, с нежностью и неохотой вытягивает из мыслей, почти извиняется своим тоном за неудобства. И Куникудзуши снова сомневается в том, что происходит. Становится понятно, стоит обратиться к лицу мужчины. Его взгляд. Алая радужка, которую видно даже в полутьме, не дает и шанса найти проблески адекватности — жужжащий пчелиный улей, готовый наброситься в любую минуту. Это не глаза человека, желающего познакомиться на улочках Наруками и вежливо зовущего выпить чая в Коморэ. Нет. Это взгляд больного. Убийцы. Помешанного маньяка, пытающегося сойти за добродушного. И только глаза говорят правду вопреки дрянному рту. — Если ты повинуешься мне — я не трону тебя, — дает руководство к действию мужчина. Куникудзуши воротит, его тошнит. Нижняя губа кривится, пытаясь сдержать рвоту, готовую вырваться из желудка вместе с соляной кислотой. Ноги теряют способность держать его, а тело начинает трясти, нервно дергаться. Лезвие катаны задевает шею, пуская по ней кровь, и незнакомец отводит свое оружие в сторону, внимательно наблюдая за жертвой. Изо рта доносятся нечленораздельные звуки, а Куникудзуши косится в сторону, почти падая и ударяясь головой о дверную раму. Его рвет прямо на свои ночные носки, содержимое желудка смешивается с кровью, из глаз начинают течь слезы. Теперь его наверняка убьют. Прирежут, как свинью, а после закопают за забором или в лесу, откуда этот ублюдок и явился. Слезы мешаются со слюной, взгляд вновь обращается к мужчине. На его лице не видно злости, гнева или отвращения. Светлые брови изогнулись, а выражение исказилось в подобии сострадания. Такого же безумного, как и он сам. Гад не раскаивается, смотрит только на него. В алых глазах не мелькает ничего, что могло бы всколыхнуть чудовищное спокойствие и обыденность, с которой тот убил человека. Единственного родного Куникудзуши человека. Рвано взвыв, Куникудзуши кидается к мужчине, желая проткнуть пальцами глазницы, порвать губу, сломать нос — да что угодно, лишь бы навредить. Сделать хотя бы на долю так же больно, как ему самому. Не видя, он случайно ступает на лежащую кисть, и та трещит сломанными костями, а Куникудзуши промахивается, падая на грудь мужчины, ударяясь носом. На его шею приземляется рука, почти как котенка, его за нее оттаскивают, бросают на косяк двери, припирают телом, а к горлу приставляют лезвие катаны. — Прошу, не принимай поспешных решений, — мужчина требует. По нему видно, что теряет терпение, а с ним и рассудок. — Ты не понимаешь человеческой речи? Куникудзуши сглатывает слюну, заметно потерявшись, и тушуется. Как бы ни храбрился — он не хочет умирать. Не готов встретить свою кончину на веранде, не готов почувствовать, каково это — когда тело пронзают оружием. Нервный поворот головы является ответом на чужой вопрос. — Не давай мне повода убивать тебя. Ты не глупый мальчик — должен догадываться, за что я могу это сделать, — катана пугающе приближается к шее, натягивает кожу и рвет ее. Выстроенные в линию комарики в раз кусают, причиняя боль. По щекам вновь текут слезы. — Ну-ну, не плачь. И слушай внимательно… Пошатываясь, Куникудзуши помогает найти в доме моток веревок и покорно подставляет запястья. Они оплетают нежную кожу змеями, покалывая. Его носки оставляют по татами следы из рвоты и крови, размазывая отвратительную смесь между пальцами. Перед глазами дом делится на капли с бликами светлее и темнее. Проникшего мужчину не беспокоит ни одно из обстоятельств — он толкает Куникудзуши на кровать, склоняется над ухом и шепчет: «Спи». Ящики комода шумят, пока тот забирает из них что-то, а после уходит в другую комнату.

Зависимость.

Не изменяя неудобного положения и отдавливая кисти телом, Куникудзуши смотрит в стену. Прислушивается к тому, как мужчина бродит по дому, рыщет среди домашней утвари, в вещах, открывает тумбочки, не пытаясь быть тише. Каждый звук раздается звоном удара молотка о наковальню, а тело подбрасывает от ужаса. Одеяло пропитывается слюной, соплями и слезами, а кончики пальцев болят от онемения. Кажется, еще немного — и их можно будет отрезать. Куникудзуши не знает, что ищут в его доме. Надеется, что деньги. Но по звуку открытого кухонного шкафа с посудой понимает, что нет. Конечно, нет. Тот вытаскивает ножи и вилки, стекло и фарфор. Что-то падает со стола, однако мужчина не останавливается. Стараясь даже не дышать, Куникудзуши подтягивает к себе ступни, дергано сдвигается по миллиметру, чувствуя, как каждую задействованную клетку тела прижигает огнем, — он лишь пытается перевернуться на бок. Случайно передавливает правую руку и валится на живот. Матрас под телом взвывает, за чем следует воцарившаяся тишина. Один палец дергается, словно лапка раздавленного насекомого, и Куникудзуши замирает на долгую минуту, чувствуя на себе взгляд. В голове мелькают сцены, как мужчина выглядывает из-за двери, не способной закрыться из-за лежащего на пути трупа. Из дальнего угла кухни раздается звон, и Куникудзуши позволяет себе рвано вздохнуть. Он переводит взгляд на щель между занавеской и окном: лазурный свет ночи просачивается в комнату, облизывая глазницы болью с непривычки, но Куникудзуши все равно тянется к нему, придвигает голову. С наступлением утра тот, кто пришел, должен уйти. Остались считанные часы. А не значит ли это, что его убьют? Бред. Он не может, он этого не сделает. Если бы это было необходимо — сделал еще несколько минут назад. Этого не произошло, а значит, Куникудзуши оставят в живых. Вымученная улыбка появляется на устах, которая исчезает, когда на ней оказываются ряды зубов. Во рту растекается кровь, вызывая новый приступ слез. Нос давно забит, Куникудзуши не позволяет себе им дышать, дабы не издавать звуков. Белоснежная ткань темнеет, а он не перестает вгрызаться в свою плоть. Боль помогает прийти в себя и сдержать жалкие всхлипы, вырывающиеся из его естества. Медленно разум опутывает понимание, накидывает нити, что растворяются, становясь фактами, которые предстоит принять. Он остался один, если не считать психа. Из матушки вытекает жизнь вместе с тем, что недавно пульсировало в венах. Что же делать, если его бросят, забрав все острое и режущее? Он умрет, лежа на кровати? Разобьет окна и стеклами порежет веревки, — быстро находит ответ Куникудзуши. Звон и шорохи прекращаются. Пытаясь выцепить что-то, указывающее на блуждание мужчины по дому, Куникудзуши не замечает, как к нему в комнату пробираются. Только половица единожды скрипит, и следующим, что он чувствует, становятся прикосновения чего-то тонкого и острого к щиколотке. Его трясет. Возникает пугающее предположение, что сейчас ему отрежут ступни, а дальше разделают все тело, медленно убивая. Нечто тонкое оказывается вовсе не лезвием. Мужчина усмехается, поддевая край носка ногтем, и стаскивает вниз. Сначала избавляется от одного, потом от другого. Мокрая тряпка водит по внутренней части ступни, особенно тщательно протирая маленькие пальчики, параллельно проезжаясь по нервам, что держатся на последнем издыхании, в миллиметре от того, чтобы порваться. — Я говорил, что не наврежу, — шепчет тот, усмехаясь. — И прекрати кусать губы. Почти сразу Куникудзуши освобождает их, решая повиноваться. — Отдохни, — требует мужчина. Куникудзуши прикрывает веки, в ушах стучит сердце. Он слышит, как катана ударяется о татами, а мужчина присаживается за стол. Доказательств того, что на него смотрят — нет, но Куникудзуши облизывает губу, вытирая капли крови, и дышит через раз, чувствуя, как незнакомец обводит его фигуру взглядом. Он никуда не уйдет. Видя за закрытыми веками всполохи цветов, Куникудзуши осознает это так четко и ясно, что по ключицам проходит боль из раза в раз, когда он прокручивает мысль. Что же теперь будет? Разве не выгоднее было бы убить своего пленника и завладеть имуществом в одиночестве? Значит мужчина видит определенную цель в Куникудзуши. Что именно за цель — придется выяснить на своем горьком опыте. В какой-то момент он приоткрывает глаза и останавливает взор на стыке досок стены. Сердечный стук мучительно медленно замедляется до обычного ритма, в комнате стоит тишина, а за окном начинает подниматься солнце. С каждой прожитой минутой мысли становятся хаотичнее и смазываются, как крем, который по неосторожности задели. Кажется, Куникудзуши не понимает, как идет время и идет ли. Когда солнечные лучи пробираются в комнату, выглядывая из-за штор и обжигая сетчатку, он не сразу понимает, что наступило утро. Привычные сиреневые шторы лежат складками у оконной рамы, из которой бьет свет. На высохшем языке чувствуется привкус зелени и коровьего молока, которое иногда покупала матушка. Забор, который виден едва-едва, дает понять, что он такой же стойкий, как и вчера, а сам Куникудзуши… дома. Доносится чириканье птиц. Небрежное и спокойное, игривое и очаровательное в своей простоте. Куникудзуши вяло ворочает головой и дважды моргает. Никаких звуков. На несчастные секунды он думает, что ночью ничего не было — приснился кошмар, да и только. Он позволяет себе смаковать это предположение, размазывать по рту вкус молока и вдыхать воздух своей комнаты. Проведя несколько минут за убеждением себя в правдоподобном сне, Куникудзуши резко оборачивается, переваливаясь… на связанные руки. За столом безмятежно сидит мужчина. Его ладони сложены на коленях, а голова повернута в сторону Куникудзуши. Светлые волосы собраны в аккуратный хвост на бок, алые глаза разглядывают, представляя собой стекло, мечущееся в попытке придать человечность оболочке; обычные мужские одежды на его теле грязные: земля и пыль на них осели клочками и пятнами, почти впитались, не желая отпускать. Он не выглядит растерянным. Лишний объект считает себя частью комнаты, как и окровавленную катану, которая оставила алые разводы на светлых татами. Предательский свет не боится мужчину — обрамляет его фигуру, придает ей почти ангельские черты и невинность, прощает все грехи, которые тот успел сотворить за одну ночь. Спустя несколько часов мужчина подает признаки жизни: на его лице расцветает блаженная улыбка. Куникудзуши не понимает, что его пугает больше: бездействие или то, что мужчина снова в движении. По лицу текут слезы, но сам он обмякает, не дергается — смотрит, ожидая, что предпримут в отношении него. Усталость бьет под дых: голова раскалывается от нового потока слез, а глаза болят от яркости мира. Он снова не кажется естественным и правильным. Куникудзуши не хочет умирать — хочет, чтобы все это скорее закончилось. Мужчина встает с пола и быстро разминает затекшие конечности. — Доброе утро желать в такой ситуации будет глупо, я думаю, — усмехается он хрипло. — Тебе придется побыть здесь одному какое-то время, прежде чем я подам завтрак. Куникудзуши хочется спросить: «какой к черту завтрак?» Он смотрит на мужчину, приоткрыв рот от возмущения. Соляные дорожки на лице трескаются, но в ответ ему лишь хлопают в ладоши и берут оставшуюся веревку, подходя ближе. Чужие руки тянутся к оголенным ступням, и Куникудзуши издает задушенный вздох, пытаясь пнуть в плечо, с трудом координируя движения. Мужчина тянет уголки губ, не сразу хватая за лодыжку. Понимая, что терять кроме жизни уже нечего, Куникудзуши не собирается сдаваться так просто: вертится ужом на кровати, сбивает одеяло, вырывает ноги из крепкой хватки. Один раз получается заехать пальцами в скулу. Ненадолго отстранившись, мужчина вдруг тихо смеется, прикрывая рот ладонью. Он не озвучивает своих мыслей, но его настроение заметно поднимается, когда он видит отчаянную борьбу, отчего Куникудзуши начинает злиться сильнее, подумав, что это хорошая возможность хотя бы немного отыграться. Веселье, однако, быстро закачивается. Мужчина сильно ударяет ниже щиколотки, вынуждая замереть от внезапной боли, а после перехватывает ступни, перетягивая их веревкой. Шесть оборотов вокруг, и мужчина завязывает узел, который Куникудзуши видит впервые. Пальцы двигаются ловко, переплетая концы, не останавливаются ни на секунду, не дают разуму обработать и запомнить. Его оставляют в комнате, забрав катану и закрыв за собой седзи. Стоит деревянной раме удариться о такое же дерево, Куникудзуши выжидает с десяток секунд, а после с трудом поднимается с постели, садясь на нее. Все кружится, на несколько мгновений он дезориентирован, но комод манит вещами, что там находятся. Давя смесь страха и злости, Куникудзуши судорожно обдумывает, что может находиться в комнате, до чего еще не успел добраться незнакомец? Набор для шитья он, несомненно, забрал вместе с ножницами. Всегда остается вариант разбить окно, но это может сработать, если его оставят одного. Шум привлечет внимание, избавиться от веревок осколками времени не хватит, да и перелезть через забор у Куникудзуши не получится. Ключ от замка оставался в верхнем ящике, но и его наверняка забрали. Видимо, почувствовав относительное спокойствие, желудок напоминает о себе болью, не стесняясь нынешнего положения хозяина. За седзи слышатся шаги. Более громоздкие, чем до этого издавал незнакомец, и Куникудзуши напрягается. Тот проходит мимо комнаты и заворачивает налево, туда, где спала матушка. Скрипит пол под татами, и нечто сваливается на них. Мужчина закрывает седзи за собой, когда выходит. Судя по всему, он обустраивает свое будущее место жительства, за основу которого берет дом Райдэн. Если предположение верно, то в первую очередь избавятся от тела, уберут любые следы убийства, а после позаботятся о любой возможности покинуть территорию без ведома мужчины. Он действует спокойно, точно знает, что и как нужно сделать, колебаний в его движениях не получится сыскать. Куникудзуши не хочет думать, что настоящей его целью является он сам. Возможно собираются использовать в качестве слуги или как-то еще. Лишь бы не вздумал разделать и съесть, — взмаливается Куникудзуши, дергая руками. Добраться до комода и найти в нем что-то не представляется реальным. Пока что никаких намеков на спасение нет. Остается надеяться, что мужчина совершит ошибку, которая будет стоить ему пленника. За следующие несколько часов Куникудзуши понимает, что ему не доверяют, что очевидно, а мужчина, бродящий по дому, очень бдителен. Каждые пять-десять минут он приоткрывает седзи, чтобы одним глазком взглянуть на него, успевшего вновь прилечь обратно на кровать, старающегося не думать о смерти матушки и ужасной ситуации, в которой оказался. Чистый потолок без единой паутинки забирает внимание Куникудзуши, а его испуганный разум по-прежнему выискивает пути спасения. Матушка любила чистоту. Не той любовью, с которой прилежные домохозяйки осматривают уголки, чтобы навести порядок в домашнем гнезде. Вещи имеют одно свойство — старение. Каждый миллиметр чего бы то ни было разлагается со временем: покрывается ржавчиной, гниет, распадается на частицы, превращается в ничто. Само время противоречит вечности: у него есть прошлое, настоящее и будущее. Вещи передают его течение, меняются. Эи боялась видеть изменения, наблюдать смены и старалась бежать от них. Даже пыль, которая нарастает, свидетельствует о том, что у всего есть начало. У вечности этого быть не может, поэтому любая грязь удалялась с поверхностей, не успевая и появиться. Кажется, матушку это успокаивало. Она раньше нередко ходила по территории, высматривая, где могли появиться сорняки, где облезла краска, где что-то начало ломаться, и по мере своих возможностей исправляла неподобающие недоразумения. Эи не смыслила в технике, не разбиралась во многих вещах, но прилагала все усилия, чтобы сохранить свой шаткий мирок. А потом вырос Куникудзуши, повторяющий точь-в-точь за матушкой, но не понимающий природу ее действий. Видя, что за спиной есть пособник, Эи бездумно отдала часть своих обязанностей ему и более почти не выходила из дома. Откуда появлялись продукты, она лишний раз не думала, просто еда всегда была. Есть предпочитала одно и то же, сидела с разбитым видом у чаши, смотрела на овощи, мирилась и запихивала в себя ложки. Казалось, сам прием пищи доставлял ей боль, но поделать ничего она не могла. Помнится, матушка пыталась не есть, мучаясь несколько дней от голода, и не вытерпела. Сделала еду маленькой издержкой вечности. В конце концов, за бесконечными одинаковыми завтраками сложно заметить, что это не вечность. Они прокручиваются, смешиваясь и становясь единым целым, в котором ничто не выбивается из череды. Сейчас, мучаясь от боли в теле, Куникудзуши жалеет, что исправно следил за всеми предметами в доме, за забором, за замком. Есть шанс, что следи он за всем хуже — сбежать было бы проще. Может никто бы и не посмотрел на их одинокий, архонтом забытый дом. Лениво хлопая глазами, он слышит, как на веранде повторяются звуки, то удаляясь, то приближаясь. Тонкие стены пропускают их, как джентльмен, придерживающий дверь перед дамой. Шорохи плавают по татами, заканчиваясь в одном углу. Голод обгладывает ребра, когда седзи перед Куникудзуши открываются и мужчина заходит в комнату. Его черное кимоно приковывает взгляд на фоне светлых стен. — Прошу меня простить за задержку, — он кланяется, подходя к кровати. «За убийство моей матери извиниться не хочешь, ублюдок?» — шипит в мыслях Куникудзуши, с отвращением вглядываясь в мягкие, вытянутые линии лица мужчины. Тот и не обращает на это внимания, тянется вперед, чтобы взять на руки. Когда тело отрывается от постели, кажется, что он вот-вот упадет, но этого не происходит. Его бережно доносят до кухни. Первое, что бросается в глаза, когда Куникудзуши косится с рук, чтобы разглядеть следы на татами — полное отсутствие напольного покрытия. Уродливые деревянные доски скрипят, пока чужие гэта стучат по ним. Все следы крови стерты, только темные пятна все еще выделяются там, где лежало тело. Большую часть наверняка впитали татами. Если покрыть пол краской, то ничего в кухне не будет выдавать преступления. Куникудзуши садят за стол. На нем стоит ваза с фруктами. Несколько яблок и дынь выставляют на всеобщее обозрение свои наливные брюшки. У яблок неравномерно распределены оттенки, они перетекают с нежно-зеленого до приятного на вид милого розового оттенка, словно пудра на щеках мондштадтской девицы. Почему-то Куникудзуши думал, что после чьей-то смерти мир должен выглядеть иначе: менее радушно, с более темными цветами, болезненной атмосферой. Но нет. Мир словно и не ощущает, что одна из его деталек безвозвратно исчезла, растворилась в небытие. Сам мир не выглядит добродушно-светлым, скорее желтым гноем на ране, в котором находится Куникудзуши, пока сквозь неплотно задернутую штору просачиваются солнечные лучи. И это не мир неправильный — он не изменился за минувшую ночь, это Куникудзуши стал в нем лишним. Только он невозвратно в нем тонет, не представляя как выбраться. Все слишком реальное, чтобы разорвать поволоку сна или очнуться от обморока. — Я не приготовил завтрак, — смущенно приподнял губы мужчина, садясь напротив. — Знаю, что ты нем, поэтому я дам тебе возможность написать вопросы. Хорошо обдумай их. И лучше бы тебе не опускаться до бессмысленных оскорблений. В его словах ворошится откровенная угроза, она маячит перед носом. Наверняка безумец может придумать не один способ навредить ему. Куникудзуши безропотно кивает, стараясь сохранить самообладание. Из шкафчика тот достает чернила, перо и лист бумаги. Мужчина дает несколько минут на то, чтобы подумать, однако Куникудзуши они ни к чему: он знает, что хочет спросить, если игнорировать обжигающую обиду где-то внутри, что кусает плоть, распространяя яд по телу. Ему развязывают руки, встав позади. Левую кисть держат вывернутой за спиной одной рукой, второй фиксируют правое плечо. Куникудзуши и не собирался сопротивляться, поэтому эти действия вызывают отголоски раздражения из-за пугающего контакта кожи с кожей. Ладони мужчины теплые, большие и грубые, держат крепко. Чернила неаккуратными кляксами расползаются по бумаге, когда Куникудзуши подносит перо к пергаменту и пишет скромное «зачем?». Никаких пояснений к вопросу не нужно. Они оба знают, что происходящее неправильно, одного из них здесь быть не должно, и каждый аспект, связанный с чужим присутствием, вызывает этот вопрос. Куникудзуши не ищет утешения в ответе, ему даже все равно, что ответят. Он просто считает себя обязанным спросить. Мужчина за спиной медлит с ответом, разглядывает надпись, из раза в раз пробегаясь глазами по небрежным иероглифам. На его устах нежная улыбка. Выглядит задумчивым, почти оторванным от реальности. — Мне сложно объяснить, почему я это сделал, но так было необходимо, — начинает тот, наклоняясь, чтобы пододвинуть к Куникудзуши тарелку с фруктами. Его правую руку привязывает к стулу, левую оставляет свободной, а сам мужчина возвращается на стул. — Некоторое время я смотрел за тобой и твоей матерью. Ваш дом мне напоминает одинокий остров, спрятавшийся в морских водах. Наверное, я бы не подошел к нему, если не увидел тебя. Когда непроизвольно поджимаются губы, Куникудзуши крупно вздрагивает: не то от боли, не то от чужого выражения лица. Он редко выбирался в город, имея все необходимое под рукой, да и боялся встречаться с людьми, совершенно не представляя, как с ними взаимодействовать. Никогда не задумываешься о том, что окружающие существа имеют собственную волю, пока не понимаешь, что те могут действовать не по представленному тобою сценарию. Они ходят мимо, имеют списки покупок, родственников, понятные лишь им интриги. Куникудзуши знал, как ведет себя и реагирует матушка, но не знал ничего о других людях. Это как встретиться со снежнайским медведем, зная из сказок лишь, что он любит мед. Матушка много не рассказывала о других, нацеленная лишь на свой внутренний мир. Ей не было ни до кого дела, кроме себя и немного — Куникудзуши. Поэтому, когда в первый раз он остался один посреди улиц, где люди бродили вокруг, совсем его не замечая, то не мог избавиться от страха. Фигуры его огибали, продавцы зазывающе выкрикивали названия своих товаров, кто-то смеялся, кто-то просто говорил с кем-то. А Куникудзуши неловко стоял столбом, пока вокруг кипела жизнь, совсем не соответствующая вечности. На его глазах выступили слезы, он был готов расплакаться, ведь матушка затерялась среди незнакомых непонятных лиц. — Тише, малыш, тише, — проголосила женщина рядышком. На секунду показалось, что обращаются именно к нему, но, как выяснилось, аккуратные слова, переливающиеся сладким напитком, адресованы малютке, лежащему в ее руках. Она смотрела лишь на него своими яркими глазами, полными дневного света и радушия, пальцы перебирали пеленку, а ладони прижимали ближе к груди. К сердцу. Они прошли мимо, не обращая ни на кого внимания, абсолютно не заинтересованные в ком-то другом. Тогда Куникудзуши осознал насколько одинок в своем собственном доме, имея рядом женщину, подарившую ему возможность видеть свет, но не показавшую, как открыть глаза и куда повернуть голову. Концепция вечности требует постоянства, чувства, однако, меняются: могут появиться, могут исчезнуть. Матушка отказалась от них, Куникудзуши не смог. Мужчина, сидящий напротив, смотрит глазами той незнакомой женщины. Его алые радужки источают тепло огня, возле которого греешь руки, зрачки под цвет мягкого одеяла, а веки изгибаются плавными линиями. Неспешно, безукоризненно. И смотрит он не на ребенка — на Куникудзуши. Куникудзуши, не желающего встретить такой взгляд у человека, что забрал чужую жизнь. Становится понятно, почему мужчина выбрал его, почему пробрался в дом и убил Эи. И от этого Куникудзуши дурно. — Мое имя Кадзуха, но не думаю, что тебе оно о чем-то говорит, — сообщает мужчина, надкусывая спелую дыню. В ответ ему кивают, соглашаясь. — Есть ли что-то, что еще ты бы хотел узнать? Облизав губы и справившись с подступающей тошнотой, Куникудзуши сжимает ладонь правой руки в кулак, а указательный палец левой поднимает перед собой. — Обо мне? — Кадзуха улыбается, но не говорит больше ни слова. Лукавость волнами стелется на кожице под глазами. Никаких подсказок, информации и чего-либо еще от него дождаться не получится— это Куникудзуши понимает сразу. — Ешь. Неловко хватая яблоко, он пихает его между зубов, откусывает и почти не пережевывает. Кислый комок застревает в горле, болезненно прокатывается по пищеварительной системе. — Давай обусловимся сразу: ты делаешь то, что я скажу. Без исключений. Что последует за неповиновением, тебе лучше не знать. Если я даю тебе выбор — за него тебе ничего не будет. И поверь: попытки сбежать бесполезны. Заканчивает речь Кадзуха строго. Это не похоже на поучительные нотки в словах матушки, никакой заботы и трогательности — лишь холод и краткая констатация фактов. И Куникудзуши уверен, что не забудет, кто есть этот мужчина на самом деле. День продолжается, не торопясь заканчиваться. Ради Куникудзуши Кадзуха стаскивает мягкие подушки в гостиную, обустраивает выбранный угол, создавая подобие мягкого царства. Опустившись на одеяло, Куникудзуши оценивает свое положение: видно вход и окна — хорошая обозреваемость. Раньше, когда он боялся, так же выбирал самое выгодное место в комнате. Сделано то было, чтобы успокоить напуганный разум, выискивающий в клубах теней монстров из мифов Инадзумы. Матушка, скупая в магазинах книги, захватила несколько сборников: совсем не вдавалась в подробности того, что берет. Ей нравились неожиданность, сюрпризы и загадочность выбора. Не имея живых родственников, она пыталась воссоздать игру в подарки, когда дарят коробки, чье содержимое неизвестно. Только выбирала именно книги: плотные обложки с вшитыми надписями, неповторимый запах древесины у страниц и слова, образующие невероятные рассказы. Будучи любопытным мальчишкой, Куникудзуши забрал несколько наиболее красивых на вид, пока матушка не видела. Долго-долго рассматривал, прошелся по оглавлению и понял, что это ничто иное, как сборник. На его страницах таились ужасные мифы, выдумки, поверья, которые не давали спать глубокими ночами, вызывая страх в неокрепшем уме. Спустя десяток лет Куникудзуши еще помнит о девушке с разрезанным ртом, которая подходит к заплутавшим путникам и задает нескромный вопрос о своей красоте; помнит, как обдумывал ответ ей, если вдруг та встретится на его пути (глупо, если учесть, где он живет); помнит о том, что боялся спать на спине, представляя, как его могут задушить в таком положении. Сейчас это представляется детским лепетом, ведь монстром оказалось не потустороннее существо из страшных рассказов для детей, а обычный человек. Как бы ни противился Куникудзуши, ни сидел, голодая, против устройства собственного организма он не сможет пойти — только навредит себе. Неловко приподняв руку, он стучит костяшками о стену, привлекая внимание находящегося рядом Кадзухи. Тот отрывается от мыслей, поднимая голову. — Тебе что-то нужно? Куникудзуши кивает. — В туалет? — сразу догадывается Кадзуха и склоняется, чтобы развязать ему ноги. Впервые имея возможность с прошлой ночи размять их, Куникудзуши старается воспользоваться ею, замедляя шаг, ступая, будто девица из Ли Юэ после бинтования ног. Кадзуха, конечно, замечает, но не препятствует. Закрытая комната матушки манит загадочностью, хотя понять, что именно там находится, несложно, ведь тело с веранды пропало, а дом никто не покидал, ещё и звук падения... За входной дверью удается с наслаждением вдохнуть запах прошлой жизни. Кадзуха с интересом за ним наблюдает, держа за плечи. Куникудзуши же цепляется глазами за забор, выискивая пробоины, через которые тот и смог пробраться внутрь, но как ни вглядывается — не находит. Целый и высокий забор огораживает от внешнего мира, являясь еще одним предателем. Не имея роскоши и излишеств, обычный деревянный туалет стоит недалеко от дома. Кадзуха услужливо открывает его дверцу, пропуская Куникудзуши, однако больше не двигается — пристально смотрит в спину. Приходится обернуться и смерить его недовольным взглядом. — Я не закрою, — извещает тот, кивая на дверь. Они сохраняют недолгий контакт взглядов, пока смущенный Куникудзуши не отводит свой, оттягивая кимоно и фундоси. Пожалуй, это была самая отвратительная ситуация в жизни, — решает Куникудзуши уже на обратном пути. Перебирая пальцами на покрывале, он обдумывает что делать дальше. Ноги вновь перевязаны, а Кадзуха сидит неподалеку. Страх отступает, но не покидает тело полностью. Его крошки остаются внутри, будто частички рассыпчатого печенья, упавшего в ворс ковра. А на смену приходят мысли, иррациональные, неправильные, какие Куникудзуши отгоняет от себя, как надоедливую мошку. Ему кажется, что он виноват в смерти матушки. Ее тело всплывает в воспоминаниях, заставляя сжимать зубы и втыкать ногти в ладони от сожаления. Тревога за себя уступила печали. Больше с матушкой встретиться, кроме как на том свете, не выйдет. Она навеки ушла, испарилась. Больно подумать, что скоро родные черты лица исчезнут из памяти. Все, что останется — отражение в зеркале, ее черты в своем лице: та же мягкость, девичья нежность щек, голубые глаза, отдающие фиолетовым, изгиб бровей и нос. Если присмотреться — он точная ее копия, только волосы короткие, неаккуратно остриженные. Ему хочется плакать. Голова откидывается на стену, а взгляд избегает чужой фигуры. Он помнит, как утыкался носом в ее фиолетовое кимоно, когда боялся, а она смотрела так потерянно, будто не знала, что в такой ситуации сделать: обнять и утешить или потребовать успокоиться — в конечном итоге выдергивала ткань из маленьких пальчиков. Наверняка ее сердце сжималось от боли, когда она принимала решение. Куникудзуши бы не отказался быть оттолкнутым, упасть, разбить коленки и оцарапать ладони, если бы она могла… только коснуться его на доли секунд, дышать рядом и стоять с ровной спиной, на которую спадает длинная коса темных волос. Но она уже не сможет. Беззвучный смешок оседает на устах, а за ним идет истеричный смех. Содрогаясь, Куникудзуши наклоняется, касаясь лбом пальцев рук. По ним начинают течь слезы, а голову посещает мысль: «а не могла ли Эи специально броситься на катану?» Убить себя ей бы не хватило смелости, если не смогла вытерпеть и двух дней без еды. Она могла возжелать завершить жизнь ради… Достигла ли она вечности сейчас? Пугающие звуки издает горло, пока он захлебывается в своих рыданиях, хватаясь зубами за кожицу ладоней. Пульсирующие комки из горечи растут в горле, пока рот заполняет слюна. Куникудзуши закашливается. Он бы не хотел, чтобы матушка была здесь. Где угодно, живая, но не здесь. Правда ли она хотела защитить его, когда… Нож. Нет, она точно пыталась их спасти. Но в итоге стала частью небытия. Когда он поднимает взгляд, Кадзуха сидит, обняв одно свое колено и опустив на него голову. Бессмысленная улыбка на его губах так и просит стереть с ублюдского лица безмятежное выражение. Когда тот замечает его взгляд, растягивает губы шире. Авторы книг, которые читал когда-то Куникудзуши, любили использовать образы психически нездоровых людей. Когда живешь в ограниченном мире, странное и необъяснимое притягивает к себе, вызывая желание ознакомиться. Пряча от матушки вульгарные строчки, в которых любовь мешается со страхом, а конец неизбежно приходит к счастью двух обреченных, Куникудзуши восхищенно вздыхал. Ведь кажется, что есть что-то романтичное во взаимопомощи или чем-то более гнусном, как насильственные ухаживания, хотя корни остаются неизменными: сосуществование с людьми, имеющими отклонения, гораздо тяжелее. Матушка была наглядным примером болезни, а Куникудзуши не мог ни понять, ни разделить в полной мере ее муки. В книгах все было проще. Читая один из легких романов издательского дома Яэ, он ловил себя на мысли, что идея заточения и разделения ноши одиночества с кем-то, безмерно любящим, сама по себе приятна сердцу. Стоит подумать разумом — сахарные горы теряют свою мягкость и милый цвет. Виноватой в той мысли была его отчужденность как от мира, так и от матушки. Но хотел ли Куникудзуши когда-нибудь оказаться на страницах романа в качестве жертвы? Определенно нет. В том, что веревки натирают кожу, оставляя розовые поцелуи, которые в скором времени начнут сочиться кровью; что за ним следят каждую минуту, запоминая паттерны поведения; что труп матери лежит в соседней комнате, начиная издавать трупный запах, разлагаясь в жаркую погоду, нет ничего романтичного. Это не та привлекательная картина, которую демонстрировали романы. Она ощущается холодом в ногах, болью рук и головы, спутанными волосами и слезами. Человек, который тоже находится в комнате, привлекателен не заботливой натурой, а пошлой внешностью смазливого гада из комедий, который продает людей, широко улыбаясь публике, выделяя суммы на благотворительность. Глядя на светлые волосы, в которые закралась символичная алая прядь, Куникудзуши ощущает безнадегу с тонким привкусом разочарования. Сомнений нет — это отражается на его лице, ведь Кадзуха блаженно закрывает глаза. Он наслаждается каждой секундой, которая протекает незримым счетом, во рту чувствует сладость победы и собственного величия. Теперь все подчиняется лишь ему и его фантазиям, только действовать Кадзуха не спешит. — Ты прелестен в своих ограничениях. Звучит издевательски, но в понимании Кадзухи это комплимент, который тот произносит играючи. Куникудзуши отворачивается, вопреки здравому смыслу представляя высокий металлический забор с накинутой на него веточкой сакуры, чьи цветы колышутся на ветру. До обеда они не разговаривают. Время идет медленно. Жара сдавливает все тело в тиски, а живот и голова ухудшают положение, примыкая к мучителям и изнывая изнутри. Спустя часы спазмы от голода проходят: организм догадывается, что ему еды не предоставят, а вот голова пресыщается перешедшей к ней болью. — Будешь? — спрашивает Кадзуха, принеся с кухни тарелку фруктов. Куникудзуши упрямо мотает головой, а после, стиснув зубы, смотрит, как тот с наслаждением перекусывает. — Если хочешь упрямиться — можешь продолжать. От того, что ты не будешь есть, хуже будет лишь тебе. Сил на побег, о котором ты так усиленно думаешь, тоже не будет. Немного поразмыслив, Кадзуха кидает на одеяло фиалковую дыню. Отвратительно, что Куникудзуши дают подачки его же едой. Детская упрямость говорит не есть, однако здравый смысл в чужих словах имеется. Откусывая от мягкого плода кусочек, Куникудзуши думает, что от него меньше дискомфорта, чем от яблока. Когда солнце начинает заходить, и на небе появляются фиолетовые разводы, Кадзуха сопровождает Куникудзуши в туалет, а после заводит в его комнату. В эту ночь Кадзуха крепко привязывает Куникудзуши к кровати: сначала одно запястье, перекидывает веревку через низ кровати, а потом другое. Под испуганным и озлобленным взглядом тот проверяет все узлы, окна, шкафы и углы. Все, до чего может добраться, забирает, чтобы спрятать. Значит, собирается покинуть дом на некоторое время. Едва ли надолго, но достаточно, чтобы Куникудзуши мог доставить проблем попыткой сбежать. Кладовка открывается с помощью ключа, из нее достают что-то с металлическим звоном, ставят у стены. Седзи комнаты плотно закрыты — при всем желании не получится увидеть, что творит ненормальный, однако в этом и нет необходимости. Забрав тело из комнаты матушки, прихватив с собой лопату и, вероятно, топор, Кадзуха уходит из дома. Приглушенно, но Куникудзуши слышит, как отдаляются шаги, скрепит открывающийся замок, а после дергает запястьями, пытаясь освободить руки. Веревки не поддаются, и, пусть не признается себе, он испытывает облегчение. Перед глазами мелькает вид удаляющейся фигуры, на чьем плече находится обезглавленное тело, с которого льется чернота прямо на траву; в руке раскачивается голова, повисшая на волосах. Сначала мужчина заходит в лес, выискивая наиболее подходящее место. Между кустов, с изначально пустующим или минимальным травяным покровом, где через пару дней и заметно не будет, что земля разрыхленная. Потом он скидывает труп на землю и начинает копать… Копает долго, пока не получается яма. Недостаточно глубокая и длинная, чтобы вышло спрятать в ней человека. Однако сил продолжать нет, и рука тянется к топору, чтобы переключиться на более легкое дело. Силы мужчине не занимать — сможет справиться с разделыванием любимой матушки Куникудзуши. Оттянет одну руку, ощущая мягкость взбухших тканей, и рубанет. Может не с первого раза, но переплетения костей поддадутся, разойдутся в стороны с оглушительным щелчком. Из вен выплеснется кровь на землю, так отчетливо выделяясь, но его это не остановит — мужчина продолжит, безжалостно деля тело на куски в местах суставов. Холодный ветер леса кусает голую кожу, а звуки животных и насекомых пугающе отвлекают напряженную нервную систему, пытающуюся сконцентрироваться на приближении тех, кто видеть сие действо не должен. Комары и мухи начинают кружиться вокруг: одних интересует живая кровь, а других то, в чем содержится мертвая. За их песнопениями кажется, что не слышно вообще ничего. Тональность въедается в мозг через уши, заполняет собой все. И мужчина встряхнет головой, щелкнет ногтями по лопате, вызывая звук, за который схватится, как за пустующий тростник, который проводит воздух под воду. Дальше дело за малым: дорыть яму, скинуть туловище и компактно уложить отрезанные руки и ноги. Для человека, который убил человека, это должно быть не так сложно. Ведь моральную черту он давно переступил.