Без тебя

«Dimochka, ты знаешь, ты самый родной для меня человек. Нам было очень хорошо вместе, там, в той квартире in St.Petersburg, которая пахнет ранней весной, туманом и травой после дождя. Ты у меня первая настоящая и светлая amour. Но ты теперь уже ничего не помнишь, но остались мои воспоминания, и я никогда не забуду тебя. И только ради этих воспоминаний стоит жить.

Ты не вспомнишь меня никогда, а я помню, помню и буду помнить каждый наш момент вместе, каждый день. Мы многое пережили: непонимание со стороны близких, осуждение посторонних, но остались вместе вопреки всему. Мы и это переживем, мы же вместе, Дима, несмотря на то, что ты лежишь глубоко под землей. Сейчас пахнет весной, и я, поверь мне, чувствую то же, что и ты. Tu sens? C'est un peu absurde. Совсем схожу с ума. Я не хочу тебя терять, но уже сделал это, я счастлив от того, что у нас было, но Ich bin zutiefst unglücklich — ведь этого больше никогда не будет. Я помню только хорошее, я буду помнить за нас двоих. Я верю, что любовь сильнее всего — ты доказал мне это, — даже смерти, что разлучила нас.

Ich liebe dich. Je t'aime. I love you. Ik houd van jou. Te amo. Ti amo. 愛してます.Я очень люблю тебя.

Частичка меня всегда рядом с тобой.

Люблю навсегда,

твой Август Ван Дер Хольт».

***

А ты исчез, ни в пустоте ни в темноте не отыскать

Ты слился с воздухом, ты превратился в дым

Остались буквы в документах, на счетах

И эти буквы были именем твоим

Время — быстро струящаяся сквозь пальцы пленка. На ней отпечатываются моменты, люди и события, и все это утекает, исчезая в прошлом, оставляет отпечатки, а порой и ожоги. Что-то стирается, что-то остается в венах, но все — каждый поступок, каждое действие, каждая ошибка — оставляет след где-то внутри, меняет, переворачивает, не позволяет остаться прежним. «Время лечит», — говорил ему каждый второй, даже бабушки в церкви, успокаивавшие его возле незнакомой иконы, около которой он стоял на коленях, наплевав на дорогой костюм и грязный пол — в один момент ноги стали ватными и силы на существование просто-напросто испарились, — скрывая слезы в темных перчатках. Не сказать, что Ван Дер Хольт — человек верующий, а точнее вовсе нет, но продолжительная кома любимого человека и нерадостные диагнозы врачей заставляют идти и не на такие меры. Легкий стук в дверь, Август входит в кабинет, — и средних лет темноволосый мужчина оборачивается на звук, встречаясь глазами под золотистой оправой очков с взглядом «постоянного посетителя». Врач — невысокий, коренастый, с короткой стрижкой. Белый халат застегнут на все пуговицы, словно мундир у офицера. — Я могу его видеть? — Ван Дер Хольт закусывает губу, наблюдая за реакцией мужчины в выстиранном халате. Диму запретили перевозить в другую больницу — показатели и так хуже некуда, ему нужно спокойствие и отсутствие лишнего движения, а поэтому пришлось остаться в России. Но лучше здесь с ним, чем где-угодно, но без него. — Мистер Хольт, я бы не рекомендовал сегодня, этим вы сделаете только хуже. — Hoeveel erger kan het zijn?.. — он выдыхает, отворачивается к широкому окну, за которым цветет и пахнет март. — Скажите, шансов нет совсем? — Мы делаем все возможное. Август кивает. Эти слова он слышит почти каждый день вот уже на протяжении нескольких месяцев. Сколько прошло времени? Кажется, вечность. Молча идет к двери, но затем снова оборачивается, словно о чем-то вспомнив. Втягивает воздух и выходит в по-больничному пахнущий коридор: какие-то лекарства и спирт. Воспоминания яркими картинками врываются в его голову одна за другой, возвращая его во времена, когда они были счастливы, когда мечтали, любили и хотели состариться на одной подушке. И все спорили, где проведут старость… сейчас это кажется onzin. Все счастливые моменты один за другим, как кинопленка… Смотреть на мирно спящего рядом любимого человека, гладить его небритую щеку, целовать приоткрытые губы, такого сонного, теплого после сна. Готовить яичницу с беконом, любить друг друга на кухонном столе, забыв про эту самую яичницу на плите, опоздать на работу. На выходных ездить за город и в парк, кататься на скейте, роликах, нестись с горки вниз, переплетаясь пальцами, есть сладкую вату и кормить друг друга мороженным. Завести собаку и по утрам долго спорить, кто идет с ней гулять. В итоге долго мириться и идти гулять всем вместе. Попасть под дождь, целоваться под упругими струями, наплевав на всех и вся. Сделать предложение на самом верху Эйфелевой башни, крича, как сильно он любит его, и услышать в ответ долгожданное: «Да, да, да!». Кольцо — единственное, что осталось из той прошлой счастливой жизни. Красивый ободок с гравировкой внутри. Какие они были счастливые… А потом как будто отрезало, разделив их жизнь на «до» и «после». Август его руками отпустил, когда в последний раз касался, в тот момент остановки дыхания и пульса — его в палату пустили и жизнь его прямо там остановилась, осталась, вместе с Диминой душой, когда бросал землю на его гроб — так Юлия сказала, стоя рядом во время похорон и сочувствующе смотря слезящимися глазами, значит, так правильнее, так нужнее, — но сердцем — нет. Отпустит ли когда-то? Вот живешь, и, вроде, всё у тебя хорошо, и, вроде, ты наконец-то счастлив, любишь и любим, и кажется, что так будет всегда. Не думаешь, не гадаешь и просто наслаждаешься жизнью, а потом бах — тебя как будто окунают головой в холодную воду, и от былой жизни ничего не остается, абсолютно ничего. Все, что было важно, все, что было нужно — теперь не имеет никакого значения. Потому что счастья больше нет, и тот, которого ты так любил… его тоже почти нет. Кома — это сон или все же смерть? И ты знаешь, что шансов почти нет, но продолжаешь упорно верить. Тебе говорят, что надежды совсем не осталось, но ты не слушаешь и продолжаешь любить. Когда ты ел? Когда ты спал? Когда, вообще, что-то видел, кроме белых стен и пищащего аппарата жизнеобеспечения? Какая погода за окном? А не все ли равно? Тебе говорят, что сегодня конец, что ждать больше смысла нет. И в этот момент появляется желание кричать, дикое необузданное желание безудержно кричать, но ты понимаешь, что никто… никто тебя не услышит… Потому что кричать будет твоя душа. Громко, безудержно. А сам ты будешь стоять и не верить, ведь этого не может быть. Еще слишком рано, еще не время. Ведь не долюбил еще, не домечтал, не сделал все то, что давно хотел. Всегда будет казаться, что ещё очень рано… Вот если бы позже… Если бы попозже… Но только никак не сейчас! Если бы Август мог, если бы он только мог что-либо сделать, но он стоит посреди больничного коридора и смотрит, не отводя глаз от дверей реанимационного отделения — ждет. Победить можно всё и всех, кроме смерти. — Отпустить нужно, устал он. Словно мраморный лежит. Каждый день просила его вернуться, даже в Казань к какому-то шаману съездила… не слышит меня, — Юлия всхлипывает и прижимает ладонь к губам. За время… трагедии они успели сблизиться — целыми днями сидеть возле одной палаты, на одной маленькой лавке, тут сама судьба не позволит не заговорить. Гром приезжал пару раз, из палаты белее листа выходил — Август его понимает, и правильнее было бы не просиживать дерево, а заняться чем-то дельным, но сил не хватает, без него все из рук валится, мысли только о нем. — Прости, на людях стараюсь не плакать. Я очень тебе благодарна, ты столько для нас сделал, столько для него сделал. Не смогли мы. — Юля… — едва слышно шепчет, и девушка берет его за руку, чуть сжимая холодную ладонь. — Врач… он… — Юля сглатывает и, закрыв лицо руками, беззвучно начинает рыдать. Он понимает ее без слов. Оседает рядом и касается тонкого, потряхивающегося плеча. Он. Сказал. Что. Димы. Больше. Нет. Его Димы. Больше нет. Он умер. Дима умер. Тот Дима, который целовал его, прижимаясь ближе, касаясь своими нежными руками его кожи, обнимая, но не причиняя боли саднящим шрамам на спине. Тот Дима, с которым они планировали объездить весь мир, вот только он отпуск получит у Федора Ивановича — так Прокопенко и не против, но Дима все заявление не несет: «еще одно дело», ведь «это очень важно!». Тот Дима, который учил его готовить блинчики и сырники, делая это так сосредоточенно, с серьезным kitten face, что Август невольно улыбался. Тот Дима, который его любил, которого он любил и любит до сих пор, будет любить всю жизнь — и после нее. Душа кричит, а сердце рвется на куски, изнутри ломает ребра, и Август, судорожно вдыхая, переступает порог бокса. Полутемное помещение, писк аппаратов, ужасный, отвратительный запах. Дима лежит на белых простынях, и его от них почти не отличить. Опутанный проводами, невероятно исхудавший и изможденный. Он умер. Хольт медленно опускается на пол и, обхватывая руками безжизненную худую ладонь, утыкается в нее лбом. — Не пущу, не позволю, — громко шепчет мужчина. — Ты слышишь, Дима? В образовавшейся тишине раздаются судорожные тихие всхлипы, переходящие в горькие рыдания. Он тоже не плакал на людях, он также держался все это время, а сейчас все кончилось. Он задыхается в собственных слезах, больше не сдерживая эмоций. Задыхается, словно на его шее затянули веревку, а из-под ног выбили стул. — Не уходи. Я так тебя люблю, ты слышишь? — всхлипывая, шепчет мужчина, целуя губами безжизненные длинные пальцы, теперь уже без единого кольца. Димино кольцо лежит в его квартире, на столе, рядом с рисунками, кипой бумажек. Август всегда думал, что умрет первым. Это было неизбежно. Это было правильно. Но все сложилось не так. Он не верит. И никогда не поверит.

Я давно не боюсь смерти

В этом плане я стал талибом

Я сейчас полежу и встану

Это просто такой период

Я сейчас полежу и встану

Для начала хотя бы на колени

Ведь порой нам кажется, что времени еще будет много, но выходит так, что ничто не вечно. Что время пролетит, и мы никогда не сможем что-то вернуть, что-то исполнить. Нужно успеть всё сделать вовремя: прожить жизнь, как хотим, попросить прощения, признаться в любви, сказать некоторым людям, как они нам дороги и совершить всё то, что всегда хотели, но боялись. Мы никогда не узнаем, что с нами произойдет завтра — умрем ли мы или наступит новый, ничем не отличающийся от остальных день. Тогда зачем ждать? Август вступает на порог Диминой квартиры и медленно скатывается по стене, закрыв глаза. Первую неделю Август кричал. Громко, срывая голос и разрывая связки. Не верил. Бил огромные подушки, мягкую кровать, тренировался часами. А потом и стены, сбивая костяшки пальцев в кровь. Он срывался на всех и вся, а затем на его лице не было ни единой эмоции. Затем рыдал, не понимая, что творит, за что поступает так с людьми. Вторую неделю Август беспросветно пил, иногда вместе с Громом. Иногда — почти всегда. Ему пришлось влить в себя очень много литров различного алкоголя, от шампанского до водки и самогона, потому что жидкости никак не хотели на него влиять. Третью неделю он ходил к психиатору. Не сам решил пойти — Юлия и Прокопенко заставили, как и майора, видели, что совсем плохо, конец уже. Помогло? Нет. Совершенно. Ему уже ничего не поможет. Дима смог бы его спасти, вытащить из этого омута несчастья, грусти и тоски. Но его больше нет. Август всегда знал, что судьба та еще kutwijf, но только сейчас начала убеждаться в том, что она просто imbeciel тварь, которая все делает только для того, чтобы взглянуть на последствия. Чтобы взглянуть на то, как страдают другие. Она этого добилась и, наверное, довольна, ибо не предпринимает никаких действий, чтобы все исправить. За окном стоит глубокая ночь, и лишь городские огни северной столицы освещают длинные центральные улицы. Именно в темное время суток оживают люди. Веселятся у приличных и не совсем баров, гуляют с бутылками вина запазухой, влюбляются совершенно случайно, целуются, не стесняясь, обнимаются и смеются. Живут. Четвертую неделю Август гулял по их местам. Она посетил загородный парк, где они ели розовую сладкую вату со вкусом клубники, кормили лошадей, катались на них по полю и громко смеялись. Целовались и обнимались, строя планы на совместное счастливое будущее. Заходил в центральное кафе недалеко от его участка, где готовили их любимый кофе, брал оба напитка и шел домой, забыв о том, что Дима больше не там. И никогда не будет. Все не так. Стоит, лежит, существует, живет. Без него все не так.