сны бывают вещими

      Тихий ветерок шумит в ушах Эвы, пока она мирно покачивается в седле, то прикрывая глаза, то резко распахивая их, испугавшись, что падает. Шелест редко встречаемых по дороге деревьев отдаётся где-то в груди разрушительной тоской. По чему она так тоскует? По шумной, наполненной неунывающими жителями деревне? По вечерам в библиотеке с Рэймсом, где они больше болтали о чепухе, нежели упражнялись в письме? А может, она задавала себе совсем не тот вопрос? Может, она тосковала по кому-то? По сильным, умеющим в нужный момент быть нежными и аккуратными рукам? По строгому взгляду, из-за которого тёмными и тихими вечерами проглядывало беспокойство и забота о юной глупышке, что доставляет столько неудобств?       «Ну и дура же ты, Эва», – с грустью проносится в голове у неё. Храбрилась, гордо поднимала подбородок, заявляя, что верховного эпистата она не боится и выполнению заданий он не помешает, она справится, не попадётся. Что же стало с этой Эвой, которая упрямо запрокидывала голову, чтобы встретиться прямым взглядом с холодными, расчётливыми глазами? Куда же она подевалась? Почему одно лишь упоминание его имени играло горьким вкусом сожаления на губах? И почему же в сердце так невыразимо печально от одной только мысли о том, что с каждой минутой она становится всё дальше от него?       Записку, разумеется, он найдёт. Она постаралась так, чтобы её увидел лишь он. Амен всё поймёт, он простит, не станет злиться на свою непокорную Неферут, шепчет она одними губами, чтобы до ушей притихшего Ливия, расположившегося впереди, не дошли её слова. А даже если дойдут, что ей с того? Он и так обо всём знает. Эва заливается густым румянцем, когда она вспоминает момент откровения перед другом. Как осуждающе удивлённо смотрели его мягкие глаза. Ливий не произнёс ни слова, лишь сочувствующе покачал головой, и тема эта между ними больше не поднималась.       Шелест песка под твёрдыми копытами лошади вместе с мирными покачиваниями убаюкивает, даже несмотря на неудобное седло и дурной нрав животного, то и дело норовящего упрямо остановиться или скинуть пассажиров. Раньше Эва никогда не слышала о том, чтобы лошадь использовалась в качестве полноценного транспортного средства. Но другого выхода не было, и ей пришлось смириться с невольной участницей их побега из Фив. Перед тем, как отправиться в это «путешествие», Сет провёл с Ливием краткую тренировку по тому, как обращаться с лошадью в том случае, если она решит взбунтоваться. Ливий хорошо справлялся, поэтому Эва была спокойна и спустя некоторое количество времени, когда всё её тело находилось в напряжении, готовившееся к падению, она смогла расслабиться. Голова невольно опускается на спину друга, которая лишь на секунду вздрагивает, а затем снова успокаивается, готовая быть опорой для несчастливой головы Эвы, на которую падают все беды, которые только можно придумать.       – Спокойной ночи, Эва. Не волнуйся, я не засну.       – Спасибо.       На большее сил не хватает, и Эва падает в темноту, успевая ощутить лишь, как её руки перемещают на талию Ливия, заставляя обхватить стройное тело, чтобы она не упала. Эва лишь слегка улыбается, сильнее прижимается к лекарю. Она не стесняется, понимает, что между ними никаких недоговорок нет, они открыты друг другу. Сейчас они – единственные, кому они могут доверять.

***

      – Верховный эпистат по имени Амен, Вы признаёте свою вину в государственной измене, а именно в покровительстве наших гнусных врагов – шезму?       Мощный, грозный голос эхом раздаётся в ушах Эвы, заставляя дрожать каждую частичку хрупкого тела. В груди что-то разбивается, когда сквозь толпу она пытается прорваться к главной площади столицы. Даже над высокими, широкими причёсками собравшихся она видела жуткую деревянную установку, поставленную на всеобщее обозрение. Толпа гудит, перешёптывается, что-то выкрикивает, гогочет, топает ногами в одобрении. Эве хочется растолкать их всех, втоптать в землю каждого, кто осмеливается поддерживать это жестокое зрелище. Распаляющий гнев двигает её вперёд, заставляя забыть об усталости в уже негнущихся ногах, о слезах, застилающих покрасневшие глаза.       – Разойдитесь, ну же! Вы, прогнившие души, жаждущие только крови! Не видите, кто перед вами? Не вы ли восхваляли его, поддерживали, восхищались им? Но люди продолжают упрямо стоять на месте, и лишь чужие руки заставляют их слегка отступить в сторону, пропустить сумасшедшую незнакомку, разбрасывающуюся оскорблениями, а затем так же неподвижно сомкнуться за её спиной. Из груди Эвы раздаются громкие всхлипы, которые, кажется ей, вовсе не принадлежат ей. Она не может плакать, не имеет права.       Она – черномаг; та, что когда-то призвана была стать его добычей.       Он – безжалостный охотник, его руки пропитаны кровью подобных ей.       Она – его непокорная Неферут, которую он поклялся защищать и оберегать вопреки всему.       Он – её любимый господин, жестоко проникнувший в её сердце, посеяв там печаль и боль, которую она с гордостью несла под куполом любви.       На помост поднимается сгорбленная фигура, когда-то внушавшая животный страх всякому, кому доводилось приблизиться к ней. Эпистат, так стремительно возвысившийся над всеми в упорном порыве мести и гнева, сейчас кажется жалкой, потухшей тенью самого себя. Эва не видит его глаза, скрытые за белоснежной чёлкой. Полуденное солнце обжигает его чувствительную обнажённую кожу, которую никто не удосужился прикрыть одеждой. Эва может поклясться, что видит боль в каждом движении её господина. Сердце её жестоко обливается кровью, когда она наконец прорывается в первый ряд. В агонии, Эва пытается приблизиться больше, но стража грубо отталкивает её, и она падает на колени. Поднимает голову, выкрикивает его имя, а он наконец встречается с ней взглядом. Жуткий вздох слетает с её губ, когда она видит безжизненный отблеск его глаз. Лишь едва приподнявшиеся уголки его губ дают ей понять, что это не обман, что это – всё ещё её Амен. Амен, уставший бороться, успевший познать чистую, глубокую любовь перед тем, как покинет этот мир. Эва знает, что он не жалеет ни о чём. Но как же она? Как же ей жить с тем, что стала причиной его бесславной, безвременной гибели?       Минуты растягиваются в часы, искажают пространство и время в глазах Эвы. Беспощадно просыпается песок, наполняя сосуд до краёв. Слёзы обжигают щёки, щиплют глаза, но что значит эта незначительная песчинка в пустыне терзающей на куски грудь боли? Как может она беспокоиться об этом, когда на её глазах теряет жизнь тот, кто совсем недавно вдохнул эту жизнь в Эву?       – Прошу, не делайте этого. Он ни в чём не виноват, это всё я. Я – убийца, на всю жизнь повинная в самом страшном преступлении, – слова звучат совсем тихо, никто и не смотрит в сторону несчастной девушки, жалко стоящей на коленях. Кто станет беспокоиться о чужом горе, когда впереди – такое зрелище?       Эве кажется, что прошло несколько суток, прежде чем жизнь наконец покидает тело эпистата. Она больше не плачет, не может, разучилась. Из груди вместе со всеми сосудами вырвали сердце, беспощадно, резко, не предупредив. Толпа расходится, понимая, что больше смотреть не на что, и Эва подскакивает на онемевшие ноги, отталкивает стражу, впрочем, не сильно сопротивляющуюся, вероятно, принимая за сумасшедшую. Она бежит, спотыкается, падает и снова поднимается, достигает, слава всем богам, этой проклятой установки, несущей лишь горе тем, кто стоит на ней физически, и тем, кто стоит мысленно стоит рядом.       – Мой господин, откройте глаза, прошу Вас. Амен, любимый. Зачем оставил меня? Да будут прокляты все те, кто осудил тебя. Да поразит их гнев богов. Жалкие, гнусные убийцы. Амен, почему же молчишь? Ответь. Пожалуйста.       Голова эпистата покоится на её коленях. Эва перебирает белоснежные волосы, касается гладкой, хрупкой, словно фарфор, кожи. И шепчет всё, что приходит в голову, лишь бы заполнить гнетущую тишину. Лишь бы не слышать свои мысли.

***

      Эва едва не соскальзывает с лошади, успевает открыть глаза в самый последний момент и крепко хватается за Ливия. Осматривается вокруг себя, всё ещё покрытая глубоким сном. Где реальность, где выдумка? Жив ли её Амен? Или же сон являл ей прошлое?       – В порядке? Вся дрожишь, – тихо осведомляется Ливий, не поворачивая голову. – Остановку бы сделать, конечно, только, боюсь, догонят нас.       – Если ты устал, я могу…       – Ты прости, Эва, но пока ты ведёшь лошадь, я заснуть точно не смогу.       – Тогда надо поскорее найти временное и надёжное убежище.       – Надо.

***

      Эва скучающе смотрит на стоящую перед ней миску с едой. После того, как они остановились в первом после Фив городе и проспали больше суток, Ливий, поднявшийся раньше, накрыл скудный стол и ушёл на местный рынок, чтобы между делом узнать какие-либо новости.       – Хорошо, что ты проснулась, Эва. И хорошо, что сидишь. Амена схватили, собираются казнить. Говорят, он обвиняется в покровительстве шезму.