На костях растут деревья

There's no sweeter innocence

than our gentle sin

2006

В этой дурацкой растянутой майке руки Сугуру слишком оголены. Его крепкие бицепсы, ниточки вен на предплечьях и широкие запястья с выпирающей сбоку кругленькой косточкой, с которой Сугуру как раз слизывает каплю подтаявшего мороженого, убегающего за пределы вафельного рожка. За этим, наверное, не стоит наблюдать так долго и так пристально, если объект наблюдения — твой лучший друг. Но Сатору почему-то не может заставить себя не смотреть на влажный след от слюны на запястье Сугуру. А ещё его шея, обычно скрытая под высоким воротником формы, полностью обнажена — и все эти участки его тела загорят под конец дня, если он продолжит ходить под солнцем. Кожа сначала покраснеет, — и от тычков на ней будут оставаться белые пятна, — а потом покроется едва заметной позолотой и начнёт чесаться. Сатору прячет откровенный взгляд за очками и мысленно задаётся вопросом: Сугуру вообще понимает, насколько привлекателен? В жаркие дни его красивое, гибкое тело выставлено на всеобщее обозрение, как экспонат в музее, — а люди тянутся ко всему красивому будто бы инстинктивно. Здесь дело не только во влечении и сексуальности. Красиво — это когда правильно. Безопасно. То, на что не стыдно смотреть; к чему не стыдно прикасаться; к чему естественно испытывать жажду. Случайные незнакомцы на улице, официантки, застенчиво хихикающие школьницы, мужчины и женщины — на каждый день найдётся жаждущий, тайно или явно, испить из этого сосуда молодости и силы. Сатору, в контраст Сугуру, — небезопасный. Его красота, скорее, отталкивающая для большинства людей — такая же отталкивающая, как бесконечность. Неестественная, некомфортная, неземная. Сатору берёт на себя роль шута — роль того, кто будет позорить друга на публике, распугивая случайных жертв его обаяния. Для него Сатору готов стать персональной бесконечностью. Небрежно перекинуть руку через всю ширину его плеч, привлекая к себе, очерчивая границы своей принадлежности. Вот так, просто парочка друзей, и никому не вклиниться между ними, не подобраться к Сугуру ближе. И он, ни о чём не догадываясь, так же буднично и свободно уложит ладонь на спину Сатору поверх широкой белой футболки. Чувствовать эти маленькие жесты приятно. Жесты платонической привязанности, позволяющие держать друг друга на комфортной им обоим дистанции. На расстоянии в один шаг, изредка сокращающимся до нуля, когда их тела случайно сталкиваются друг с другом, и Сатору чувствует своими рёбрами тёплый бок Сугуру, на секунду прижившийся к нему. Иногда хочется удержать Сугуру рядом чуть дольше. Прижаться к нему чуть плотнее, чтобы чувствовать, как в такт дыханию поднимается и опадает его грудная клетка. Это странно, наверное. Ненормально? В их жизнях в целом нет и капли нормальности — они были рождены ненормальными, если смотреть с перспективы среднестатистических магов и, уж тем более, обычных людей. И, может быть, их связь развивается слегка девиантно, но лишь таким образом они отыскали свою безопасную зону. Сатору измеряет уровень девиантности неприязненными взглядами Сёко, которые она бросает в их сторону. Если она начинает морщить носик — значит Сатору слегка перегибает палку. В иной раз он мстит ей за надоедливое благоразумие, запуская свою огромную ладонь в её аккуратно уложенные волосы. — Я убью тебя, уродец. — Ха-ха, попробуй! — Не лезь к ней, Сатору, в этот раз я не буду тебя спасать.

Если особый ранг был присвоен Сатору с рождения, Сугуру кровью и потом выбил его себе гораздо позже. Несмотря на скептическое отношение к своему долгу перед человечеством, Сатору привык всегда быть тем, кто защищает, — обыденность, привитая с самого детства. До появления Гето Сугуру он и не подозревал, что защищать может быть так приятно. До появления Гето Сугуру он не знал и того, каково это — быть защищённым. Сатору никогда не испытывал ничего подобного, даже в детстве, держа за руку свою мать. Его учили, что у него очень много врагов. Что за его голову назначена большая награда. Что он — ошибка мироздания, которую многие хотели бы исправить, стереть с лица человеческой истории. Впрочем, все эти сложности не мешали Сатору сбегать из дома, чтобы хоть где-нибудь, среди малолюдных токийских улочек, побыть обычным мальчишкой. Но стоило только отдалиться от своих телохранителей, кто-то обязательно пытался его убить, уча Сатору языку насилия. Определённо, такой метод воспитания был нездоровым, учитывая ещё тот факт, что родители почти не принимали в нём участия. Когда-то Сатору думал, что всё это абсолютно правильно — любая иерархия строится на силе. Наверное, по этой причине он так старался повыпендриваться перед Сугуру своими способностями. Позже Сугуру каким-то образом донёс до него, что не обязательно бить и провоцировать людей, которые ему нравятся. С появлением Сугуру «Я» Сатору перестало быть отдельной производной. «Мы» — как гравитационно связанные между собой звёзды, вращающиеся друг вокруг друга и постепенно проваливающиеся в общий центр тяжести. Завораживающе красиво и опасно одновременно, как преддверие катастрофы, по меньшей мере, космических масштабов. «Они» были связаны — связаны гравитацией, связаны на мизинчиках несколько вечностей назад — может быть, ещё задолго до своего рождения. Всё, что было ДО, каким-то мистическим образом свело их вместе — этому не было объяснения, но это было данностью. Совпадение с вероятностью, чудовищно близкой к нулю, изменившее не только судьбы нескольких человек, но всего человечества в целом. Сатору был создан для этого. Он никогда не размышлял о таких вещах. Он просто брал то, что ему положено. Делал тысячу маленьких действий, которые заставляли его чувствовать себя особенным и позволял Сугуру делать всё то же самое. Если Сатору создан для него, значит он по праву займёт это место. Поэтому без лишней мысли он кладёт голову на колени Сугуру. Притворяется покорным и беспомощным лишь за тем, чтобы он к нему прикоснулся. — Сатору, ты прекрасно можешь сделать это сам, — вздыхает Сугуру, ладонью убирая волосы с его лба. — Нет, не могу. — Он крепко жмурится, Сугуру ещё раз проводит пальцами по волосам, вызывая желание заурчать и потереться о его руку лицом. — Открой глаза. Сатору протестующе мычит, желая попользовать Сугуру в качестве подушки как можно дольше. Тот продолжает терпеливо уговаривать: — Быстрее начнём — быстрее закончим. Ну? Сатору с опаской открывает правый глаз, и капля лекарства сразу же метко попадает в его раздражённую слизистую. Не церемонясь больше, Сугуру приподнимает большим пальцем другое веко и капает в левый. Сатору быстро моргает, в глазах режет; лицо Сугуру теряет чёткие контуры. Слёзы, вызванные рефлекторно, текут через краешек век, по вискам. — Ну вот и всё, — говорит Сугуру, отбрасывая капли для глаз куда-то на кровать. Сатору неприязненно морщится и поворачивается на бок. Под его щекой слёзы образуют маленькое мокрое пятнышко на спортивках Сугуру. Техника Сатору создаёт слишком большое давление на его глаза, и он пока не научился справляться с этой проблемой без помощи болючего лекарства, которое выписала ему Накано-сан — старшая целительница и наставница Сёко. Секунду спустя боль проходит, и Сатору сразу же забывает об этом неприятном явлении. Он думает: интересно, красиво ли я плачу? Сатору не помнит, когда плакал в последний раз. В младенчестве, наверное? Наверное, Сугуру единственный, кто видел его слёзы во взрослом возрасте, хотя эти слёзы вызваны всего лишь раздражением и полопавшимися в глазах капиллярами. И всё равно, это зрелище — привилегия. Сатору не хочет признавать себе, каким уязвимым чувствует себя в такие моменты. Сугуру говорит, что наполненные кровью глазные яблоки выглядят стрёмно. Сатору смеётся. Он хочет увидеть слёзы Сугуру. Сугуру, наверняка, плачет красиво. А он, тем временем, очерчивает пальцами контур уха Сатору, бессмысленно заправляя за него растрёпанные белые прядки. И затем так же бессмысленно перебирает его мягкие волосы, невесомо задевая кожу у виска. Сатору хочет запомнить каждое из этих маленьких тёплых прикосновений, но его начинает ужасно клонить в сон.

— Они реально больше не будут давать нам совместных миссий, — недовольно тянет Сатору, сидя на кровати Сугуру и наблюдая за тем, как он складывает вещи в чемодан на колёсиках. — Это было ожидаемо. Нам с тобой непрактично работать вместе. Кто-то один должен сторожить Токио. Каждое их расставание продиктовано одним словом: практичность. Для того, чтобы сохранять баланс сил, самых эффективных магов стоит ставить в пару с магами послабее. До этого момента Сатору почти всегда покорно исполнял свои обязанности только лишь потому, что вместе с Сугуру делать это было не напряжно и весело — с лёгкостью уничтожать любых противников и изгонять проклятья. «Игры кончились», — буркнул Масамичи-сенсей в своей привычной безрадостной манере перед тем, как огласить новые порядки. Теперь, как он сказал, начиналась настоящая работа. Трудная и изнуряющая, совсем не весёлая. Такая же невесёлая, как Нанами Кенто — первогодка, который с недавнего времени начал работать с Сатору в паре. Для некоторых заданий людей нужно было больше, но, в основном, от колледжа отправляли два-три человека, не считая «Окна» — сопровождающего взрослого, как правило, низкого ранга. Проблема была в том, что Сатору, прямолинейный и дерзкий, не мог сработаться ни с кем, кроме Сугуру. Сугуру, хитрый и обаятельный, мог сработаться почти со всеми. Пока последний копается в своём шкафу, Сатору забирается в его полупустой чемодан, на пробу поджимает ноги, пытаясь уместиться. Бесполезно — он слишком большой и длинный, чтобы упаковать все свои конечности в это небольшое прямоугольное пространство. Сугуру смеётся над ним, накрывает его откидной крышкой, не обращая внимания на торчащие из-под неё ноги, и затем усаживается сверху, выдавливая из Сатору сдавленное кряхтение. Он успевает спихнуть Сугуру с себя, выскочить из чемодана и принять прежнюю расслабленную позу на кровати ровно за секунду до того, как мрачное лицо Масамичи-сенсея заглядывает в комнату. — Ты, — чеканит он, обращаясь к Сугуру, — через десять минут должен быть в машине! А ты, — строго смотрит на Сатору, — не мешайся! Парни синхронно салютуют учителю: — Есть! Яга напоследок одаривает обоих взглядом «не испытывайте моё терпение» и удаляется, рассчитывая на здравомыслие со стороны Сугуру. Тот бегает по комнате туда-сюда, раскидывает вещи и поспешно запихивает всё необходимое в чемодан. Сатору снимает очки, мотает головой, сбрасывая с глаз волосы. Склоняет голову к плечу и спрашивает вдруг: — Ты когда-нибудь целовался? Сугуру неловким движением сносит со своего письменного стола стопку книг и тетрадей. Он снова отвлекается, непонимающе смотрит на Сатору: — Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? Сатору не собирается ничего объяснять — он, как всегда, просто подчиняется одному из своих сиюсекундных порывов, которые побуждают его говорить и делать всё, что в моменте приходит ему в голову. — Ну-у, как лучший друг, я должен о таком знать. Признайся, ты никогда не делал этого раньше. Сугуру выгибает бровь: — А если делал? — Враньё. Он издаёт какой-то неопределённый звук и принимается подбирать книги с пола: — У меня нет на это времени, Сатору. — Ты просто боишься сказать правду. — Ха, боюсь? — Сугуру распрямляется, разворачиваясь к Сатору всем корпусом и, наконец, полностью переключает на него своё внимание. — О, снова проблемы со слухом? Сугуру приближается, нависает над ним, источая угрозу, и Сатору довольно смеется ему в лицо. — Нарываешься? — говорит Сугуру, понизив голос, а потом зачем-то касается его щеки. Поддевает подбородок пальцами. Сатору, всего секунду назад нацеленный на привычную для них перепалку, почти сдаёт оборону, когда сползает взглядом на его губы, растянутые в противной усмешке: — Ты ведь и сам никогда не… Масамичи орёт из коридора: — Гето, у тебя ровно пять минут! Сугуру отворачивается, отступает. Быстро хлопает себя по карманам, проверяя наличие сигарет и зажигалки. Сатору сглатывает, широко распахнув глаза. Что это было? Что он собирался сделать? Но выяснять это в самом деле нет времени. Всё ещё пребывая в лёгкой растерянности, Сатору провожает Сугуру до тории при выходе с территории колледжа. Здесь его уже дожидаются двое: водитель и Юи Хайбара, нетерпеливо крутящийся возле чёрного служебного форда. Увидев Сугуру этот жизнерадостный парень широко улыбается и машет рукой: — Гето-семпай! Ему не хватает только радостно виляющего из стороны в сторону собачьего хвоста. Будто не на миссию собрался, а в отпуск. Сатору перебирает в своей голове возможные варианты едких комментариев, один из которых он просто обязан высказать по этому поводу. Но Сугуру не даёт ему накинуться со своими приколами на невинного человека, закрыв Хайбару своей спиной. — Эй, надеюсь ты будешь хорошо здесь себя вести без меня. — Он уже будто бы полностью позабыл о том, что произошло несколько минут назад. Ничего не произошло. Сатору всё ещё без очков, смотрит голым взглядом прямо в его аметистово-карие глаза: — Ага, надеюсь ты без меня не помрёшь. — Ты милый, когда волнуешься. — Я не волнуюсь. Хайбара тактично забирается в машину, устав, видимо, ждать, пока эти двое отлипнут друг от друга. Сатору предусмотрительно кладёт лимонный леденец в нагрудной кармашек на пиджаке Сугуру, и прихлопывает ладонью сверху. Тот улыбается: — Ты правда милый. Что бы это ни значило. Сугуру бросает взгляд на водителя, курящего возле машины и потом, шутки ради, наверное, хватает Сатору за лицо и крепко прикладывается губами к его щеке. Сразу же отворачивается и уходит — слишком быстро, чтобы можно было прочесть выражение его лица. Хлопает дверца автомобиля. Сатору только открывает рот, прижимая ладонь к месту… поцелуя. В носу всё ещё стоит запах Сугуру, в ушах звенит эхо его голоса. Кожа всё ещё помнит тепло его губ. Сатору не дышит, чтобы не развеять слишком быстро след этого прикосновения. Рядом, будто из воздуха, внезапно появляется Масамичи-сенсей. — Уехали, наконец, — говорит он, глядя в сторону удаляющейся машины. — Сатору, для тебя тоже есть задание. Сатору не удивлён. Он всё ещё не здесь. — Выкладывайте.

— Долго ты ещё будешь слоняться без дела? — спрашивает Нанами. Одним взмахом он стряхивает со своего короткого клинка жижу из крови и внутренностей только что изгнанного проклятья. Сатору сцепляет пальцы в замок высоко над головой и лениво, с хрустом растягивает свой длинный позвоночник. Нанами наблюдает за ним цепкими водянистыми глазами, раздражённо резкими, как плотно сжатая линия его рта. О, он так недоволен. Забавно. Он, в целом, очень забавный со своей этой эмо-чёлочкой, закрывающей правую сторону его скуластого, вытянутого лица. Сатору не постеснялся громко расхохотаться, когда впервые увидел своего мрачного кохая со странной причёской. Впрочем, над причёской Сугуру он тоже смеялся. — Я просто хочу посмотреть, что ты умеешь, — говорит Сатору, засовывая руки обратно в карманы. — Думаю, ты и сам способен справиться со всем этим мусором. Если нет — я буду разочарован. Их окружают неуютные стены эвакуированной психиатрической клиники, прикрученные к полу койки и замурованные решётками окна. Больница сверху до низу нашпигована мелкими проклятьями, рождёнными из криков сумасшедших, которых заперли здесь, подальше от социума. Нанами молча проходит мимо Сатору, не побоявшись задеть его плечом, и покидает палату, направляясь к следующей. Сатору тихо посмеивается себе под нос и идёт за ним. В целом, всё, что он делает — ходит за Нанами и комментирует его действия, пока тот прилежно изгоняет проклятых духов, одного за одним. Кажется, он уже начинает выдыхаться, но упрямо не подаёт виду, продолжая делить нападающих тварей на точно высчитанные отрезки. Сатору даже похвалил его технику, но Нанами сказал ему заткнуться. Как неуважительно, Сатору ведь старший! — Может, разделимся? — предлагает Нанами. Сатору прикладывает палец к губам, делая вид, что думает, после чего с широкой улыбкой говорит: — Нет. — Ты правда хочешь задерживаться в этом жутком месте? — Именно, это место жуткое! Я боюсь оставаться один. Ты ведь меня не бросишь, Нанами-чан? — ноет Сатору, выдавив из себя испуганную гримасу. — Я в любом случае брошу тебя здесь, как только закончится рабочий день. — У тебя вообще нет чувства юмора. Ты ведь дружишь с Хайбарой? Не понимаю, как он тебя терпит. Нанами внезапно останавливается посреди одного из мрачных больничных коридоров. Оборачивается к Сатору, и в его глазах как будто мелькает что-то вроде угрозы. Но, неожиданно, он спрашивает: — Вы с Гето-семпаем лучшие друзья, так? Сатору щурится: — Так. Взгляд Нанами становится мягче, но в то же время серьёзнее, и он, видно, сомневается прежде чем задать следующий вопрос: — Скажи… Хайбара будет в безопасности с ним? Теперь и Сатору становится серьёзнее. Даже вынимает руки из карманов. — Ты сомневаешься в моём Сугу… лучшем друге? Можешь не волноваться, он, скорее, сам подставится под удар, чем позволит кому-то другому пострадать. Он говорит это с недовольством, но, в то же время, с гордостью. Нанами собирается сказать что-то ещё, но Сатору внезапно бросается к нему и резко толкает в грудь. Нанами группируется, перекатившись по полу, и сразу же поднимается на ноги. Быстро оценив обстановку, он понимает, что Сатору вытолкнул его из-под неожиданно обвалившегося потолка, с которого теперь свисали петли конечностей огромного жирного проклятья. Сатору уже стоит рядом с Нанами, будто ничего и не случилось. — А вот это уже рыбка покрупнее, — довольно произносит он, стаскивая очки с глаз. Нанами принимает боевую стойку, но Сатору отгораживает его рукой: — Так уж и быть, с этим я разберусь сам. Смотри и учись, Нанами-чан!

***

И дальше всё идёт своим чередом, пока в шатко отлаженной системе их с Сугуру взаимоотношений не происходит сбой. Теперь у них совсем нет друг на друга лишней минуты. Никаких разговоров и выяснений отношений. Миссия за миссией, мало сна — много работы. Чем дальше Сатору от Сугуру, тем сильнее он чувствует себя инструментом, накапливая раздражительность внутри своего гудящего напряжением тела. Это раздражение находит выход в один из редких дней жары и ленности, занятый праздными развлечениями вроде карточных игр и поедания абрикосов. Сатору особо не вслушивается в разговоры Сугуру и Сёко, продолжающих какой-то спор, который они начали в курилке. Он смотрит на свои карты, потом на круглые колени Сугуру, виднеющиеся из-под свободных шорт, — и снова на карты. Все трое сидят на татами, скрестив ноги, — Сатору подобрался ближе всех к живительным лопастям вентилятора. Сёдзи распахнуты, и запах зелени свободно проникает в комнату из сада вместе с неугомонной песней цикад. Сугуру лениво меняет позу, вытягивает ногу, демонстрируя загорелую поджарую голень. В ямке под его коленом скопились капельки пота — кожа лоснится, перегретая зноем. Сатору так бы и продолжил пялиться на его ноги, но мелькающее регулярной частотой имя в чужом разговоре заставляет его отвлечься от созерцания и прислушаться. — Удивительно, что они доверили тебе дочку старейшины, — говорит Сёко, между делом сбрасывая карты. — Семья Такахаси довольно влиятельна здесь, в Токио, и ваша с Сатору неуправляемость совсем не импонирует шишкам. — Это не имеет значения до тех пор, пока мы хорошо выполняем свою работу. — Сугуру отстранённо перебирает пальцами раскрытый веер своих карт. — Я сопроводил девушку без происшествий, так что они остались довольны. — Правда, что эта Такахаси потом пригласила тебя на ужин? Сугуру равнодушно пожимает плечами: — Глупо было бы отказываться от возможности бесплатно поесть. — Стоп, — вклинивается Сатору. — У тебя что, появилась новая подружка? Сёко бормочет: — Начинается. — Она мне не подружка, — невозмутимо возражает Сугуру, сбрасывая пару десяток. — Просто задание, я же говорил. — Ужинать с ней тоже было заданием? Когда у того, в чьих руках собрана вся сила вселенной, внезапно меняется настроение — хаотичное движение атомов в пространстве закономерно подчиняется этой силе, и атмосфера в комнате заметно тяжелеет. — Она сказала, что угощает в благодарность за помощь. Невежливо было бы отказаться. К тому же, я был голоден. — Ты дал девушке шанс, только потому что был голоден? — вставляет Сёко. — Какой же ты… — Действительно, — снова перебивает Сатору. — Ты ведь мутить с ней не собираешься, а она поди навыдумывала себе. — Это не твоё дело, — заявляет Сугуру. Сатору вздёргивает брови. — Ты сказал, что она очень даже хорошенькая, — говорит Сёко, наслаждаясь представлением, и после этой фразы в помещении будто бы взрывается маленькая водородная бомба. Очки Сатору съезжают на самый кончик носа, и под буравящим взглядом искрящихся энергией глаз кому угодно стало бы некомфортно. От них не укрывается, как Сугуру облизывает губы и бросает нетрактуемый взгляд в сторону Сёко. — Какая разница? Больше мы с ней не увидимся. — Сугуру ёрзает на месте, не глядя на Сатору. Но тот лишь сбрасывает свои карты и откидывается назад, уперевшись ладонями в пол: — Тц. Я снова выиграл, — говорит он. — С тебя желание, Сугуру. — Мы играли не на желания. Сёко щурится, наблюдая за тем, как Сатору хватает Сугуру за запястье и тянет к себе, пресекая его попытку подняться с татами и убраться куда подальше. — Разве? Играть просто так слишком скучно. — Пальцы Сатору впиваются в его руку явно до кровоподтёков и ломоты в костях. Сугуру дёргается и шипит: — Я ударю тебя, если не отпустишь. — Ха-а? Попробуй и увидишь, что тогда будет. Сатору чувствует ладонью участившийся пульс в трепещущей венке под кожей Сугуру. Они смотрят друг на друга, метая глазами злые искры. Лицо Сугуру краснеет, он размыкает губы, между ними натягивается ниточка слюны, и Сатору теряет бдительность. Сугуру освобождается из его хватки и отодвигается подальше, потирая руку. Неразрешённый конфликт наполняет помещение запахом озона. — Пойду я. — Сёко поднимается с пола. — Не разнесите тут ничего, а то опять прилетит от сенсея. С этими словами она скрывается за дверью, оставляя их наедине. Сатору не осознаёт до конца, почему его вдруг захлестнуло такой волной злости. Может быть, дело в том, что Сугуру от него отдаляется — приобретает секреты, которых раньше не было. Становится взрослее и стабильнее, теряя потребность в тесной, почти болезненной близости. Сатору упускает свои привилегии. Он боится, что потеряет ещё больше, когда Сугуру начнёт чаще думать о девчонках. В жизни Сугуру, в целом, достаточно людей, которые могут впоследствии сместить Сатору с нагретого местечка рядом с ним. И Сатору впервые задумывается о том, какие девушки нравятся Сугуру — как он себя ведёт, когда влюблён. Когда возбуждён. Некоторые его грани для Сатору всё ещё недоступны, но ему хочется беспрепятственно увидеть каждую из них. Кто-то может касаться Сугуру там, где Сатору всё ещё непозволено. Кто-то может называть его не лучшим другом, но кем-то намного более особенным. Кто-то может проникнуть глубоко к нему в душу и впустить его в ответ, как не может Сатору. Его до трясучки не устраивает тот факт, что он не всегда будет на первом месте. Но это подразумевает, что… Агрессия ко всему, что может отобрать у него Сугуру толкает на вывод, что Сатору, возможно, недостаточно той связи, которая есть между ними сейчас. — Тебе правда она нравится? — спрашивает Сатору с ложным спокойствием. Сугуру смотрит на него одним из тех взглядов, которые Сатору ещё не смог разгадать, и тихо произносит: — Ты ведь знаешь, что нет. Сатору всё ещё думает, как поступить, стоит ли начинать этот странный разговор. Но, в конце концов, он напускает ещё больше равнодушния на своё лицо и кивает: в этот раз ты легко отделался. Он знает, что Сугуру это жутко бесит.

***

Август, 2006

Тем летним днём Сатору погиб дважды. В первый раз от того, что лезвие небесного копья растерзало его бесконечность на лоскуточки. Бог был убит обезьяной, и умирал он абсолютно по-человечески. Одиноко, холодно и сыро, как все земные существа. Вторая смерть наступила, когда он очнулся в луже собственной крови и понял, что не чувствует и капли родного присутствия в радиусе, доступном для обозрения техникой шести глаз, которая, каким-то образом, всё ещё продолжала работать в аварийном режиме. В конечном итоге, эта двойная смерть вырывает его из сансары. Тяжёлое потрясение для души и тела, — и Сатору, страдая в агонии, разрывает и собирает самого себя по кусочкам. Благо, он рухнул лицом к небу — иначе его мозг вытек бы из дырки в черепе, лишившись способности к мысли и безвозвратно впитавшись в трещины между квадратиками брусчатки. Теперь им двигает взрывная ярость — желание прикончить врага голыми руками, не используя своих способностей. Желание стереть его из этого мира самым отвратительным образом, не защищаясь никакой бесконечностью от брызг чужой крови. Сатору уже не сможет вернуть то, что у него отобрали, и не сможет отдать то, что приобрёл в схватке с самим собой. Вот так, наглотавшись собственной крови, он переступает черту между монстром и человеком. И чувствует наслаждение, граничащее с безумством, какого никогда не испытывал ранее. Чувствует свободу от всех своих желаний и стремлений, от ненависти и любви. Но, став совершенным, он оказывается в абсолютном одиночестве. В ужасающей космической пустоте, без якоря, удерживающего его на орбите родной планеты. Больше ничего родного. Ничего близкого. Никаких причин жить эту совершенную, бесчеловечную жизнь. Между небом и землёй, лишь я один…

***

Он зовёт его по имени прежде, чем успевает открыть глаза. Тихий шёпот остаётся без ответа. Находиться в темноте некомфортно, и Сатору делает усилие, чтобы разомкнуть свои веки, склеенные высохшими слезами. Рефлекторно он тянется к ране у себя на лбу, ожидая увязнуть пальцами в крови, — но никакой раны там нет, кожа гладкая, обтёртая чьей-то заботливой рукой. В поле зрения вдруг возникает тёмный силуэт, на секунду заслоняя собой слепяще-белый потолок, и затем слышится знакомый женский голос: — Очнулся? Сатору перекатывает голову и видит Накано-сан, присевшую на стул возле его койки. Взгляд бессмысленно фиксируется на заколке в её тёмных волосах, строго собранных в пучок. У Мари Накано приятное лицо, тронутое первыми морщинами прожитых лет, большую часть из которых она провела в стенах магического колледжа. Белый медицинский халат, как всегда, аккуратно застёгнут под горло на все пуговицы. Вокруг, определённо, одна из палат лазарета — Сатору посещал это место редко, а пациентом вообще стал впервые. Он не должен быть здесь, переодетый кем-то в тонкое больничное хаори. Сатору облизывает пересохшие губы, не зная с чего начать допрос, но целительница опережает: — Не беспокойся, он в порядке, — говорит она, и, в целом, это самое главное из того, что Сатору хотел узнать. — Он ранен? — Сатору предпринимает попытку подняться с места, но Накано толкает его обратно в постель. — На нём ни царапины, — говорит она с появившейся в голосе ноткой строгости. — Благодаря Сёко. Не дёргайся, иначе получишь укол успокоительного. Под угрозой укола Сатору притихает, затем тупо спрашивает: — А Сёко где? — На занятиях, где же ещё. Будто бы ничего и не было. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Накано. — Башка раскалывается. — О. Посмотри-ка во-от сюда. — Она светит фонариком в его прекрасный обсидиановый глаз, затем проверяет ещё какие-то рефлексы. Под конец осмотра Сатору уже сидит, свесив ноги с кушетки. Не считая головной боли, от которой он получил таблетку, с ним, вроде бы, всё в порядке. Сугуру заходит в палату без стука. Застывает на пороге, не успев спрятать болезненное выражение на своём лице. Хватает трети секунды, чтобы Сатору просканировал его взглядом и убедился в том, что Накано не обманула, — на нём никаких повреждений. Только следы проклятой техники Иери и… Сугуру прокашливается и хрипит: — Я… Я принёс твою одежду. — Он демонстрирует небольшую охапку чистых и отглаженных вещей у себя в руках. — И очки. — Ага, спасибо, — бормочет Сатору, слыша на расстоянии в пару метров, как быстро и громко стучит сердце Сугуру, чудом не разрывая грудную клетку. — Ладно, мальчики, я вас оставлю, — говорит Накано, затем обращается к Сугуру: — Можешь забирать его в общежитие. Сугуру с трудом отрывает взгляд от Сатору и смотрит на неё удивлённо: — Уже? Накано собирается что-то ответить, но Сатору перебивает: — Да, Сугуру, забери меня отсюда! Здесь отстойно, ещё я хочу есть и меня пытаются заколоть иголками. А это, — он оттягивает ворот своей больничной рубашки, — вообще мне мало́! Накано устало прикладывает руку ко лбу: — Ох, ну прости! На тебя больше ничего не налезло. — Это вы меня раздели? Извр— — Ками-сама! Если бы не твой лучший друг, никто не стал бы тебя спасать! Накано даёт ему слабый подзатыльник, и градус напряжения в палате значительно падает, когда Сатору начинает тихо посмеиваться. — У магов не будет и шанса на выживание, если Сильнейший будет продолжать валяться в лазарете, — говорит Накано напоследок, прежде чем скрыться за дверью, унося с собой запах бинтов и спирта. Будто бы у «Сильнейшего» нет права хоть немного поваляться, после того, как!.. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Сугуру, приблизившись к нему. — А ты не видишь? — Сатору с улыбкой раскрывает руки, демонстрируя живого и здорового себя. Сугуру сваливает одежду на спинку стула и врезается в его объятия. Жмётся к нему, почти душит; касается шеи, волос, плеч, будто желая убедиться в целостности. Сатору, уткнувшись носом в ложбинку под его подбородком, где слабо пахло одеколоном и бритьём, — чувствует быструю, загнанную пульсацию его сердца и мелкую нервную дрожь во всём теле. — Я думал, что ты… я думал… — голос Сугуру сбивается, превращаясь в шёпот, шевелящий дыханием волосы у виска. — Всё-всё… Я здесь. Я здесь… Только не ной. Сатору тянет Сугуру на себя, падая в постель. Под его приятной тяжестью становится тепло и тесно — так, что хочется расплавиться. — Хэй, — шепчет Сатору, поглаживая его по спине, — что произошло? — и Сугуру почему-то отстраняется. Он выглядит смущённым, когда слезает с Сатору и пересаживается на стул возле койки, поправляя растрепавшиеся волосы. Спустя пару секунд эти эмоции сменяются другими — тревожными, неприятными. Глаза его гаснут: — Ты не помнишь? Сатору не хочет вспоминать, что бы там ни было. Он просто хочет Сугуру обратно к себе в руки. Но всё-таки ему приходится сосредоточиться на мерзком ощущении внутри себя, которое не покидало его с момента пробуждения. — Мы вернулись из Окинавы, должны были сопроводить Аманаи к Тенгену. — Грудь наполняется противной резью. — Что-то пошло не по плану. Аманаи… Что с Аманаи? Сугуру опускает взгляд в пол, как будто ему становится стыдно за неуместную вспышку радости минуту назад. — Наёмник, — осторожно напоминает он. — Ты сам забрал тело. Мы встретились там, у этих… культистов. — Венка вздувается на его виске. — А потом ты потерял сознание. Эти слова не становятся для Сатору потрясением. Может быть, память подвела его на какое-то время, но он знал, что всё пошло по худшему сценарию из всех возможных. Тишина затягивается, становится мёртвенно-мрачной. Сугуру смотрит на свои руки, которые совсем недавно отмыл от крови. Сатору накрывает их своими ладонями и крепко стискивает холодные бледные пальцы. Сквозь дымку мыслей пробивается смутное воспоминание, как Сугуру тащил его в лазарет на этих самых руках, тесно прижимая к своей груди. Всё будет нормально, пока они вместе. Никакая потеря не сравнится с потерей друг друга, поэтому жизнь, странная и жестокая, всё ещё имеет какой-то смысл.

Когда сближение двоих людей перетекает в некую новую пограничную фазу, их биоритмы синхронизируются друг с другом — поэтому, наверное, Сатору начинает страдать от бессонницы в то же время, что и Сугуру. Сатору приходит к нему под вечер и ищет повод остаться допоздна. Сугуру мог бы его прогнать, но не прогоняет, позволяя засыпать в своей кровати — в этом нет ничего странного на фоне того, что произошло и продолжало происходить. Хотя, вроде бы, ничего не изменилось. Они всё ещё живы. Всё ещё сильнейшие. Всё ещё вместе. Чтобы убить бессмысленные ночные часы, они играют в приставку или PSP, и Сатору, фактически, переезжает к Сугуру жить. Последнему приходиться расстелить для него футон на полу — мы не поместимся в одной кровати, но, чаще всего, именно Сугуру отключается на этом футоне где-нибудь в четыре-пять часов утра, просто потому что Сатору всегда занимает его постель. Так издеваться над режимом сна позволяют несколько дней отгула, которые Масамичи-сенсей пожертвовал для них в короткий период затишья. Иногда Сатору чувствует сквозь сон, как Сугуру укрывает его одеялом, приглаживая плечи. Всякий раз хочется, что бы его руки задержались подольше, но Сатору снова засыпает до того, как успевает попросить: не уходи. Смерть девочки напоминает о себе внезапной головной болью, непривычной слабостью под конец дня. Накано-сан сказала, что организм Сатору испытал слишком большой шок из-за агрессивного и бесконтрольного использования своих техник. Сëко сказала, что, будучи практически неуязвимым, полезно почувствовать хотя бы один раз в своей жизни, каково это — получить ножевое. Сугуру ничего не сказал. Сатору уверен, что будет в порядке. У него просто нет иного выбора. Безобразно жаркие дневные часы они проводят в кошачьей ленности, а вечером идут тренироваться или играть в футбол на большом поле позади нескольких пустующих пристроек, относящихся к колледжу. Однокурсники и проклятые куклы Масамичи иногда составляют им компанию — тогда Сугуру всегда играет против той команды, в которой состоит Сатору. Для баланса сил, разумеется, но поддержка одного из сильнейших всё равно не спасает Нанами и Хайбару от синяков. Лето продолжается так, будто ничего не было, будто они не надевали чёрные костюмы на похороны и не покупали в лавке белых цветов. Смерти случаются постоянно, жизнь — только один раз. И Сатору просто продолжает жить и даже чувствует себя счастливым, задвинув всю темноту в дальний ящик своего мозга. Он изучает новые возможности своей техники — теперь Сатору не нуждается в лекарстве, чтобы снять напряжение с глаз. Его организм приблизился ещё на один шаг к совершенству, автоматизировав механизм самовосстановления. Он также пробует испробовать новоприобретённый навык на других — первым подопытным становится, конечно же, Сугуру. Он был уложен на татами и раздет по пояс, — Сатору касается небольшой безобидной ссадины на его плече, которую он получил во время игры. Как под гипнозом, Сатору прослеживает кончиками пальцев грубый след, который он же и оставил. Голос Сёко возвращает в реальность; она шлёпает Сатору по руке: — Не прикасайся к ране, можешь занести инфекцию. Он посылает в её сторону взгляд недовольства, но всё-таки слушается. Сёко берёт Сатору за запястье, и кладёт его руку Сугуру на грудь. Тот слегка поджимает живот — мышцы красиво сокращаются под ладонью Сатору. Он мельком смотрит на Сёко: не пялится ли она, куда не нужно? Но вид полуголого парня её, видимо, совсем не смущает: лицо выражает привычное профессиональное равнодушие. Она смотрит не на Сугуру, не на его подтянутый пресс, объёмную грудь и соски, — она смотрит сквозь него, внутрь его организма, сплетённого из мяса, костей и магии. — Ты должен нащупать чужую энергию и направить её в нужном направлении, — наставляет Сёко. — Такие поверхностные царапины не лечат — намного лучше восстанавливаться естественным путём. При исцелении мы черпаем ресурс пациента, и если рана смертельная — есть риск убить человека чрезмерно резким восстановлением. Поэтому лечение при помощи обратной техники заканчивается в тот момент, когда минует угроза жизни. Дальше, при необходимости, накладывают швы и повязки. — Ага, понятно. Сёко берёт Сатору за свободную руку и соединяет всех троих в единую энергетическую цепочку. — Я покажу, — говорит Сёко. — Делай, как я. Её энергия мягко вклинивается в общий поток, и Сатору следует за ней. Сложно объяснить, как это действует — всё происходит само собой, практически интуитивно. Похоже на последовательное падение фишек домино друг за другом. Сатору вплетает свою энергию в энергию Сугуру, проникает в него, выталкивая Сёко. Это не сложно — Сатору привык чувствовать его кожей и внутренностями. Они встречаются взглядами, Сугуру закусывает губу, а потом вдруг дёргается: — Ау! Ранка за долю секунды исчезает без следа, оставляя после себя лишь гладкую кожу. — Сказала же, нельзя резко! — возмущается Сёко. — Ничего ты не понял! Сатору обиженно кривит губы: — А ещё ты сказала, что вы такие царапины даже не лечите, значит ничего опасного в этом нет. Сугуру, облапанный, скидывает его руку с себя и садится. — Похоже на удар током, — говорит он, потирая плечо. — Ну, ладно, в первый раз ни у кого нормально не выходит, — вздыхает Сёко. — Я ведь не могу сразу стать так же хорош, как ты, — ворчит Сатору. — Ты никогда не будешь так же хорош, как Сёко, — говорит Сугуру. — Что?! Повтори это, глядя мне в глаза! — Ты никогда— Сатору затыкает его рот своими ладонями, встречая активное сопротивление. — Я буду тренироваться каждый день, и ты заберёшь свои слова обратно! — Тренируйся на ком хочешь, только не на мне! — Сугуру, наконец, отпихивает его от себя, спасаясь от участи лабораторного кролика. В таком случае, Сатору, наверное, возьмётся за Нанами.

***

Сатору просыпается с судорожным вздохом, будто от выстрела над самым ухом. Он тянет руки к лицу и шее, панически общупывая себя, пытаясь зажать несуществующие раны. В темноте он не может отличить пот от крови. — Эй. — Кто-то трогает его, пытаясь привести в чувства, но Сатору только отшатывается, нелепо путаясь в одеяле. — Я мёртв. Я уже мёртв, — шепчет он, как безумный. — Нет, — возражают ему из темноты. — Ты здесь, со мной. Ты в порядке. Всё хорошо. Сугуру зажигает лампу возле кровати, и Сатору, наконец, убеждается в правдивости его слов. Сугуру выглядит взволнованным, а ещё смешным из-за того, как щурятся его непривыкшие к свету глаза. Сатору смеется, пытаясь позабыть о стыде. — У тебя истерика или ты просто придуриваешься? — зло спрашивает Сугуру. — Н-нет, ты просто… — Ты весь мокрый. Давай, снимай это… — Сугуру стягивает с него сырую футболку, ею же обтирает грудь и живот Сатору, потом отбрасывает в сторону, в небольшую кучку грязных вещей, которая постепенно накапливалась в углу с тех пор, как они начали жить вместе. Сугуру выдаёт ему свою чистую футболку. Сатору послушно переодевается и падает обратно на футон — его тело постепенно остывает, пульс возвращается к норме. — Ты как? — одними пальцами Сугуру зачем-то прикасается к шраму на его лбу — бледному, едва заметному на светлой коже. — Нормально. Сугуру молчит какое-то время, неподвижно сидя рядом с ним, прижав колени к груди и устремив бессмысленный взгляд куда-то в противоположную стену. Затем встаёт, находит свои сигареты и вывешивается в окно, чтобы покурить. Сквозь открытую форточку в помещение проникает ночная прохлада. — Сугуру. — М-м? — Дашь покурить? Сугуру оборачивается к нему. Думает немного, затем говорит: — Нет. Сатору отклеивает спину от влажного пятна на футоне. Встаёт и теснит Сугуру у оконного проёма, выхватывает сигарету из его пальцев и делает быструю затяжку. От сильной концентрации никотина сразу немного ведёт перед глазами. — Доволен? — Сугуру отбирает свою ядерную сигарету обратно. Сатору перевешивается через подоконник, позволяя прохладному предрассветному ветру обнять его тело. Сугуру зачем-то кладёт голову ему на спину, аккурат между лопаток. Становится легче. Четыре кафельные стены, запертая дверь, небольшое замкнутое помещение — всё это ограничивает, умещает Сатору, привыкшего до предела заполнять собой любое пространство, во что-то более компактное, собранное. Иногда он нуждается в ограничениях. Нуждается в том, чтобы весь внешний мир прекратил своё существование хотя бы на полчаса. В небольшой ванной слишком тесно, когда они сидят в ней вдвоём, согнув торчащие из воды колени и неизбежно натыкаясь конечностями друг на друга. Кошмары остаются снаружи, за запертой дверью, пока Сугуру здесь, рядом с ним. Расслабленный, комфортный, живой и абсолютно голый. Не спрашивая разрешения, Сатору ложится на его влажную грудь; прячет лицо в сгибе его локтя, когда Сугуру мягко обхватывает его голову своими большими руками, пропускает ухо между пальцами и ласково ворошит подсыхающие волосы. Теперь их мир ограничен только друг другом. Сатору не слишком хорош в том, чтобы давать чувствам характеристики, и в данный момент он понятия не имеет, как вообще можно обличить что-то подобное, когда тепло чужой кожи проникает в тебя и излечивает все твои гниющие язвы. По крайней мере, на какое-то время. На несколько минут мирной дрёмы на тёплой груди, подымающейся и опускающейся в ритме дыхания. Если бы Сатору мог обернуть свои чувства в слова и без стыда выпустить их из своего рта, он сказал бы что-то вроде: ты лучшее, что было в моей жизни; пожалуйста, никогда не оставляй меня; побудь со мной ещё немного; я так рад, что ты жив. Это странно, наверное, двум друзьям обниматься голышом, но для сильнейших законов не пишут. Никто их здесь не увидит, не потревожит эфемерный покой. Им тепло, и в остывающей воде они согревают друг друга, зализывают друг другу раны теми способами, каким успели обучиться за свою короткую жизнь.