5.
13 октября 2025 г., 12:06
A drag path, etched in the surface As evidence I left there on purpose A sad sack, laying on the surface Can you find me
Сугуру редко звонит ему без повода, поэтому, увидев несколько пропущенных от него, Сатору чувствует — случилось неладное. Он сразу же перезванивает, готовясь к неприятным новостям. — Алло, Сатору? Можешь говорить? — Вроде бы голос Сугуру звучит как обычно, но Сатору слишком хорошо его знает, чтобы не заметить небольших изменений в тональности. — Да, что случилось? — Где ты? — Я в машине, уже возвращаюсь в колледж. Сугуру молчит секунды две, затем произносит: — Хорошо... Сатору цокает языком и поторапливает: — Да скажи уже, в чём дело! Снова пауза. Сатору выдыхает и взывает к терпению, позволяя Сугуру собраться с мыслями. — Хайбара, он... Громкий гудок встречного автомобиля заглушает конец фразы, но у Сатору, к сожалению, совершенный слух. И всё же он переспрашивает: — Что?.. — Он погиб. На задании. Проклятье э-э... первого ранга... я не уверен. Пока ведётся следствие. — Теперь молчит Сатору, уставившись в окно застекленевшим взглядом. Голос Сугуру неестественно повышается, когда он спрашивает: — Слышишь меня? Сатору болезненно жмурится, встряхивает головой. — Ты видел тело? — Да. — Он точно— — Блядь, Сатору, я видел то, что видел! Он мёртв. Оно растерзало его на куски! Боже. Он срывается, и Сатору позволяет ему прокричаться. Даёт ему несколько секунд и как можно спокойнее произносит: — Я скоро буду, Сугуру. Он не знает, какие слова будут уместнее сейчас. «Мне жаль»? «Не беспокойся»? «Всё будет хорошо»? Пустые фразы, лишённые смысла. Сугуру вздыхает и говорит уже спокойно: — Ладно. Увидимся. Когда он кладёт трубку, Сатору ещё долго держит её возле уха, вслушиваясь в бессмысленную тишину. На куски... Сатору понимает значение этой фразы, но не может поверить в её реальность. Фантазия отказывалась генерировать мысленный образ Ю-чана, изуродованного и бледного. Этот улыбчивый, энергичный парень просто не мог быть таковым. Просто не мог... Сатору ничего не чувствует. Он вспоминает ощущение тела Аманаи Рико в своих руках — лёгенького и холодного, — но не может представить никого иного на её месте. Он представляет Сугуру. И почему-то воображение уступает, охотно вырисовывая всё самое страшное. Сатору стучит рукой по спинке переднего кресла и огрызается на ни в чём не повинного водителя: — Давай быстрее. Похороны проводят в небольшом солнечном городке Камэяма близ Токио — здесь проживает семья Хайбара. Многие пришли почтить усопшего — Ю-чан легко проникал в чужие сердца, очаровывая каждого, кто его знал; теперь все эти люди собрались на поминальной службе, задаваясь одним и тем же вопросом: почему боги решили забрать столь рано эту светлую, юную душу? Большинству гостей сообщили, что Хайбара погиб из-за несчастного случая — стандартная версия происшествия для неведающих. Маги держатся обособленно от остальных — каждый из них чувствует особую причастность к новой потере, которую никто не смог предотвратить. Сатору совсем не умеет выдерживать такие мероприятия — скучные, мрачные и слезливые. Он уже научился не озвучивать подобные мысли вслух, но для него это тяжёлое испытание на выдержку. Мёртвым не нужны слёзы, не нужны церемонии и цветы. Из этого мира им больше ничего не нужно. Кроме памяти. Чтить её можно разными способами — не обязательно так, как принято. Сатору терпит из уважения, хотя больше всего на свете ему хочется сорвать с себя неудобный чёрный костюм и сбежать. В главном зале храма воздух густой, неподвижный, щедро пропитанный сладко-горьким ароматом сандалового дерева. Дым благовоний обволакивает тела и мысли, глубоко впитываясь в волосы и ткани одежд. Монотонный, гортанный напев монаха углубляет сонливость; слова сутры звучат колыбельной — последней песней для покойника, спящего в своём гробу. Гроб безвольно покачивается в клубах дыма и пыли, вместе с ним раскачивается море белых и жёлтых цветов. Свежий, резковатый аромат хризантем разбавляет другие запахи неуместной живостью. Сатору находит глазами Нанами — кажется, он полностью погрузился в себя, прикрыв глаза и сложив руки возле груди. Его неподвижная фигура будто соткана из полупрозрачного пепла, и вот-вот развеется в воздухе, истлев в пламени восковых свечей. Они с Ю-чаном были близки, и, наверное, прямо сейчас разум Нанами блуждает по коридорам памяти, чтобы хоть ненадолго его воскресить. Чтобы попрощаться. Сейчас Кенто выглядит невероятно одиноким. Сатору отводит взгляд, но неизбежно натыкается на другие лица, выражающие калейдоскоп самых безрадостных чувств. Родители Ю, разбитые горем. Его заплаканная младшая сестрёнка, жмущаяся к матери. Ровесница Аманаи или даже чуть младше. Как ни парадоксально, смерть не сбивает Сатору с толку — пока всё замирает на месте, он продолжает двигаться, не глядя себе под ноги. Таков путь сильнейшего — продолжать вращать эту планету вокруг своей оси. Он не выпускает Сугуру из поля своего зрения. Тот выглядит в костюме преступно хорошо — почти кощунственно для похорон. Во всём чёрном Сугуру светится, возвышаясь бледной статуей над головами скорбящих, будто ангел смерти. Его лицо не выражает никаких эмоций, но ему, наверняка, тоже тошно находиться здесь. Энергия этого места заставляет проклятья внутри него возбуждённо шевелиться, просясь наружу, требуя крови. Люди будто бы инстинктивно держатся от Сугуру подальше, да и он сам не горит желанием с кем-либо взаимодействовать. Даже с Сатору. Его легкомыслие в таких ситуациях всегда выводило Сугуру из себя. В такие моменты казалось, что Сатору ему в самом деле больше не нужен — что он лишь создаёт помехи, расковыривает те чувства, которые Сугуру хотел зарыть поглубже. Возможно, у них впереди нет целой жизни, чтобы всё уладить. Ещё одна миссия. Ещё пять, ещё десять. Может случиться что угодно — завтра, через неделю или через год. «Бред, — одёргивает Сатору сам себя. — Он один из Сильнейших, и он под моей защитой». Где была твоя защита, когда погибла Рико? Мисато, Хайбара и другие невинные люди? «Они не Сугуру»... Чёртов эгоист. Сатору должен признаться ему во всём. Не здесь, не на похоронах, но как можно скорее. Сатору должен... Даже если Сугуру продолжит отталкивать его, проигрывая своему страху, зерно которого было посеяно в нём в тот злополучный день, когда Сатору был убит. Сугуру сильно изменился с тех пор — повзрослел быстро, одним рывком. Стал жёстче и холоднее. Всё ближе к проклятьям, всё дальше от людей. Сатору покидает храм с медным звуком колокола. Наконец-то можно вдохнуть полной грудью. Голова трещит, переполненная шёпотом десятков людей. Сугуру тихим шагом приближается к нему сзади. — На кремацию пойдут только самые близкие, — сообщает он. — Думаю, нет смысла больше задерживаться. Он обхватывает локоть Сатору своими руками — жмётся к нему так, будто не избегал всё это время, вращаясь вокруг одного только Нанами. Ну, наверное, Нанами поддержка была нужнее? Сатору подавляет инфантильный порыв отпихнуть Сугуру от себя. Он смотрит на него — лицо Сугуру близко, омрачённое виной и уязвимостью. И как можно его оттолкнуть? Сатору накрывает ладонью его ладонь и соглашается: — Да, идём. Вдвоём, рука об руку, они возвращаются к беспокойной земной жизни, оставляя позади тягучий звон колокола.***
Одним зимним днём Сатору врывается в учительский кабинет без стука и приветствий. Масамичи-сенсей стоит возле письменного стола, тяжело уперевшись в него костяшками пальцев, и никак не реагирует на это бесцеремонное вторжение. — Вы то хоть объясните, что там произошло, мать вашу! — с ходу требует Сатору. В мгновение ока он оказывается у противоположной стороны стола и с громким хлопком опускает на него свои ладони. Полированное дерево глухо трещит изнутри, принимая на себя тяжесть ещё одного тела. Масамичи стоило бы, как обычно, взять Сатору за шкирку и вышвырнуть из кабинета вон, но в сложившейся ситуации воспитание студента отходило на второй план — были проблемы посерьёзнее. Они касались другого студента — Масамичи так и не решил, кто из двоицы Сатору-Сугуру потрепал ему больше нервов, но в этот раз именно Гето преодолел все возможные лимиты. Масамичи бормочет проклятье себе под нос. — Дьявол... Сатору продолжает буравить его глазами — этот страшный взгляд не оставил бы и мокрого места от кого-нибудь послабее сенсея. — Что он сделал? Масамичи смотрит на него из-под густых бровей, одаривая ответной тяжестью. Ждёт, когда Сатору соизволит покинуть его личное пространство и убрать руки с учительского стола, и только после этого отвечает: — Он не справился. Сатору роняет руки вдоль тела. Его голос становится тише: — Сёко сказала, что он в карцере. — Не соврала. — Он что, кого-то убил? — Да. Тишина наступает неподъёмная. Масамичи добавляет: — Окна доложили, что проклятье вырвалось из-под его контроля. Сатору вновь подаётся вперёд. — Тогда в чём его вина? Это несчастный случай! Без разбирательств он готов, как обычно, занять сторону Сугуру и показывать зубы всем, кто с этим не согласен. Не для того Сугуру все эти годы упахивался на колледж, чтобы руководство без суда распоряжалось его судьбой, будто у него не было никаких человеческих прав. — В этом я не уверен, — говорит Масамичи. Сатору напрягает жвалки. Что-то в тоне учителя заставляет его забеспокоиться ещё сильнее. — В каком смысле? — Ты знаешь, о чём я говорю. Гето всё время ходил по краю. Но Сатору всё это время держал его за руку и, если нужно было, силком оттаскивал от пропасти. — Вы ошибаетесь, — твёрдо произносит Сатору. Не собираясь больше попусту сотрясать воздух, он разворачивается на каблуках и широким шагом направляется к выходу. — Не делай этого, — говорит Масамичи, когда он уже готов покинуть кабинет. Длинная тень Сатору переваливается через порог вперёд него, когда он замирает на месте. — Поверь мне, я тоже знаю, насколько сложно бывает любить. Но... — Это ведь Сугуру... — Сатору не оборачивается, продолжая смотреть на собственную тень. — Он не... — Снова будешь демонстрировать ему свои детские слабости? Это последнее, что ему сейчас нужно. Слабость, сила. Эти понятия приобретали совершенно иные значения, когда касались Сугуру. Сатору, оглянувшись, смотрит на учителя и внезапно улыбается. — Не переживайте за меня, сенсей. Я всё ещё самый сильный. — Как жаль, что не самый умный, — вздыхает учитель. Он позволяет Сатору уйти, позволяет ему самостоятельно принять решение. Зная, каким будет итог, Яга готов выдержать этот удар ради своих учеников. И всё равно Сатору придётся ответить своей шкурой за весь этот бардак. В подвальных помещениях магического колледжа пахнет, как во вскрытой могиле. Тусклые лампочки под потолком, покрытые паутиной и пылью, едва-едва освещают узкие бетонные коридоры. Вдоль стен тянутся голые провода, хаотично перепутанные между собой. Должно быть, всё это вырыли в эпоху Мэйдзи, не раньше, и эти затхлые, сырые и серые пространства выглядят, как декорации для хоррор-фильма. Так бы подумал Сатору, если бы был в хорошем настроении. Но сейчас он пиздецки зол, поэтому он просто идёт по следу, расталкивая собой мрак, будто живой луч света. Энергия Сугуру размазана по полу и стенам, как пятна крови, и, может быть, где-то там действительно есть кровь. Сатору не нужно полагаться ни на одно из своих шести чувств, чтобы отыскать нужную дверь, сверху до низу облепленную защитными оберегами. Сатору только морщится, обхватывая пальцами холодную ручку, — что-то агрессивно сопротивляется его вторжению, но для него это сущие мелочи. Хотя Сатору всё-таки приходится самую малость напрячь мускулы, чтобы вырвать тяжёлую стальную дверь из петель. Скрежет деформирующегося металла проносится по подземным тоннелям надсадным рёвом, и Сатору свободно проникает внутрь камеры — в лицо бросается давящий запах крови и ритуальных свечей. Огоньки испуганно дрожат, когда Сатору проходит мимо. Человеческая фигура едва заметна в слабо освещённом углу маленького квадратного помещения — Сугуру сидит, сжавшись в клубок, как израненный зверёныш, загнанный в клетку. Он не шевелится, не поднимает головы, даже когда Сатору опускается на колени перед ним. — Сугуру, — зовёт он. — Посмотри на меня. Шёпот, отражённый от закопчёных стен, звучит громко, как крик. Сатору обхватывает ладонями его лицо, пытаясь привести в чувства, и что-то в этом долгожданном прикосновении пробуждает внезапный страх — предупреждение на уровне инстинктов. Что-то не так. Что-то поломано в шестёрках организма Сугуру, и Сатору чувствует собственными поджилками этот кровоточащий изъян... Сугуру, наконец, открывает глаза — мутные, расфокусированные; но секунду спустя в них вяло загорается узнавание. Сухие губы раскрываются, чтобы едва слышно проговорить: — Сатору... И затем он вздрагивает, хватается за его плечи, сминая в кулаках ткань на рукавах рубашки, будто пытаясь удержать рядом вечно ускользающий от него образ. — Давай, герой, поднимайся. — Сатору обхватывает его за локти и тянет вверх. — Пойдём отсюда. Сугуру мычит, размыкая свои нервно сжавшиеся пальцы, — и внезапно сопротивляется. Выворачивается и сползает по шершавой стене обратно на пол. Кажется, осознание происходящего хотя бы частично к нему возвращается. — Ты?.. Как ты?.. — Он встряхивает головой, будто пытаясь отогнать наваждение. — Что ты здесь делаешь? Сатору раздражённо цокает языком, не выпуская руки Сугуру из своих рук. — Я пришёл за тобой. Или тебе здесь понравилось? Сугуру устало откидывает голову назад, оголяя влажную от пота шею, и прикрывает глаза. Он вбирает побольше кислорода в лёгкие, чтобы сказать: — Уходи. Не нужно спасать меня, иначе сам вляпаешься. Сатору коротко смеётся: — Вляпаюсь? Нам ничего не сделают, Сугуру. Даже если попытаются, у них ничего не выйдет. — Просто оставь меня, Сатору, я сам приму всю ответственность. — Его голос набирает силу, и он даже предпринимает попытку оттолкнуть Сатору от себя. Сатору, конечно, не сдвигается с места и на миллиметр. — Ты ничего не изменишь своими страданиями, — говорит он. — Мне начинает казаться, что ты этим наслаждаешься. Чего ты боишься? Что кучка недоумков осудит тебя за то, в чём ты не виноват? Тебе настолько важно получить наказание? Наконец-то в глазах Сугуру появляется что-то вроде гнева; он вскидывается: — Я не хочу втягивать тебя в это, вот и всё! Эй, что ты— Сатору больше не хочет тратить время на уговоры, он просто делает то, что должен быть сделать уже давно — поднимает Сугуру и грубо взваливает себе на плечо. Он, поражённый такой наглостью, даже находит в себе силы начать извиваться, но Сатору не даёт ему и шанса вырваться. — Ты!.. Отпусти меня! — Сугуру лупит его кулаком по спине в безуспешной попытке остановить Сатору от похищения. — Будь умничкой, Сугуру, и не мешай мне поступать правильно. — Сатору в ответ звучно шлёпает его по бедру и стискивает лишь сильнее. — Я ведь твой лучший друг. — Ах, чёрт! Я убью тебя! — Да пожалуйста. Только не здесь. Силы Сугуру, измученного и обезвоженного, быстро заканчиваются и, в конце концов, он сдаётся и безвольно обмякает на плече Сатору головой вниз. Только его тяжёлое дыхание выдаёт, что он пока ещё не в отключке. Сатору обхватывает его поудобнее и вместе со своей драгоценной ношей направляется из подземелий прочь. — Только ради тебя я мог прийти в это тухлое место... — бормочет он, последний раз окинув камеру взглядом. Сугуру кряхтит и тихо стонет, уперевшись взмокшими ладонями ему в поясницу.***
— Что мы наделали? — тихо спрашивает Сугуру. Он сидит на дне ванной в одном белье и нервно расчёсывает ногтями свои руки, пытаясь оттереть с кожи въевшуюся кровь. По крайней мере, это не его кровь. Сатору снял дорогой номер в отеле одного из токийских небоскрёбов в центре города, и теперь это просторное люксовое жилище стало их с Сугуру временным пристанищем. — Мы сбежали, — спокойно констатирует Сатору, присаживаясь на бортик с душевой лейкой в руках. Он направляет на голые плечи Сугуру тёплый поток воды, и она окрашивается в розоватый цвет, когда стекает в отверстие слива. Сугуру, ослабший и истощённый, просто позволяет ему себя мыть, сжавшись и глядя в одну точку. Он вздрагивает, когда Сатору прикасается вспененной мочалкой к его спине, но через минуту всё же слегка расслабляется под мягкими, массирующими поглаживаниями, стирающими напряжение и страх. — И что теперь? — снова спрашивает Сугуру. — Теперь ты закроешь глаза. Сатору выдавливает шампунь себе на ладонь и распределяет по его волосам. Глубоко зарывается в них пальцами, гладит по всей длине и почёсывает у корней. Сугуру громко, облегчённо вздыхает — Сатору чувствует, что ему приятно. Он знает, как сделать Сугуру приятно. Как заставить его расслабиться. Сатору видит его выступающие лопатки и острую линию позвонков. Мышцы высохли, но не исчезли, проступая сквозь тонкую кожу твёрдыми бугорками. Синяки и кровоподтёки цветут на острых углах его тела — они похожи на маленькие вселенные. Сатору не знает, что может предложить в противовес этому насилию. Насилие въелось слишком глубоко, чтобы можно было просто стереть его вместе с кровью. Белые комочки пены мило выглядят на макушке Сугуру, и Сатору даже немного жаль уничтожать их. Он слегка надавливает на его затылок, заставляя наклонить голову, чтобы промыть волосы — они сразу же начинают блестеть, прилипнув к коже причудливыми узорами. — Расскажи мне, — просит Сатору, когда заканчивает смывать шампунь. Он вставляет лейку в держатель и просто позволяет воде течь, наполняя ванную. Тихий, однотонный плеск успокаивает, позволяя мыслям формироваться в нечто связное. — Не знаю, я просто... — начинает Сугуру после недолгого молчания. — Я почувствовал, что теряю контроль, и не смог этому препятствовать. Связь так истончилась, почти разорвалась, а я... смотрел, как они погибают. — Эти люди были культистами? Кивок. — Они напали, спровоцировали тебя? Сугуру неопределённо качает головой. Его губы распухли от того, как часто он их кусал. Наконец, он поднимает глаза на Сатору. С кончика его носа капает вода. Влажное лицо кажется идеальным, глянцевым. — Думаешь, они заслуживали смерти? Сатору смотрит на него сверху вниз и снова хочет погладить по волосам. По шее, спине, рукам. — Я не знаю, Сугуру. Я думаю, в этом нет смысла. Ни в их жизнях, ни в их смертях. Сугуру моргает, затем вновь опускает голову, позволяя волосам скрыть выражение своего лица. — Ты стал циничнее, — говорит он. — Как и ты. Несколько секунд они проводят в тишине, нарушаемой только шелестом воды. Пока Сугуру не кладёт ладонь на бортик ванной, чтобы слегка развернуться и взглянуть на полки над раковиной. — Здесь есть кондиционер? — неожиданно спрашивает он. Сатору приподнимает бровь: — Кондиционер для волос? Ты что, девчонка? — Они без него путаются, — ворчит Сугуру. Сатору тихо смеётся, Сугуру хмурится, и это немного разбавляет атмосферу. Позволяет ненадолго забыть, в каком они дерьме. — Ладно, сейчас посмотрю. — Сатору встаёт и открывает шкафчик — тот, где хранится гостевой набор: мыло, шампунь, зубная паста, щётки в герметичных пакетиках... Маленький тюбик смазки, ленточка презервативов. Нет, Сатору уже достаточно взрослый, чтобы смущаться таких вещей. Сейчас не время и не место, чтобы... — Ну что? — спрашивает Сугуру. Сатору с чрезмерно громким звуком захлопывает шкафчик и быстро говорит: — Ничего. Эм... здесь нет кондиционера. — Ладно... Сатору неловко замирает посреди помещения. — Хочешь побыть один? — спрашивает он, и Сугуру молча кивает. Сатору оставляет его, прикрыв за собой дверь. Сугуру выходит из ванной в белом халате поверх домашних шорт; его лицо выглядит свежее, а движения немного свободнее. Сатору валяется с телефоном на большой кровати — настолько большой, что на ней спокойно могло бы разместиться человека четыре. Напротив кровати подвешен плоский телевизор, также внушительных габаритов — на экране фоново мельтешит какое-то аниме из 90-х. Сугуру садится с противоположной стороны от Сатору, отбросив одну из декоративных подушек. — Ну вот, ты стал похож на человека, — комментирует Сатору, осматривая его с улыбкой. Сугуру даже не подкалывает в ответ, устало мычит что-то неразборчивое и отворачивается к панорамному окну, начиная продирать расчёской свои влажные волосы. В полумраке комнаты наступает тишина — почти интимная. Сугуру перебирает прядку за прядкой, распутывая узлы; воротник его халата слегка распахивается, оголяя шею и грудь. Сатору невольно думает: так бы выглядели их вечера, если бы они были женаты? Он улыбается себе под нос: какая глупость. Сатору выключает телевизор и подползает к Сугуру. Устраивается на коленях позади него, мягко перехватывает руку с расчёской. — Давно мы не устраивали ночёвок, да? — произносит он, перенимая инициативу и вновь нежно проскальзывая пальцами по волосам Сугуру. Он вздыхает, не сопротивляясь. — Знаешь, ты не обязан ухаживать за мной, как за смертельно больным. — Ну что ты, я просто так за тобой ухаживаю. Я правда скучал по тому, как мы раньше зависали. Сугуру горбится, роняя руки себе на колени. — Теперь всё не так. Он всё ещё настроен крайне пессимистично и точно нуждается в долгом, здоровом сне. — Вспомни о всех жизнях, которые ты спас благодаря своим проклятьям, — говорит Сатору. — То, что произошло — это не твоя вина. Плечи Сугуру вздрагивают. — Нет... — Это не твоя вина. Он не отвечает. И тогда Сатору касается пальцами у основания его шеи. Одним невесомым движением ладонь проскальзывает под халат, оглаживает плечо, приспуская ткань вниз. Он не знает, почему это делает. Возможно, потому что Сугуру ему позволяет. Позволяет касаться волос и тела, и, наверное, Сатору снова начинает сходить с ума от жажды, которую Сугуру доводит в нём до самого пика. Именно в такие моменты — моменты абсолютной уязвимости, Сугуру раскрывается, позволяя Сатору войти. В этот раз Сатору не может остановить себя от того, чтобы не проникнуть глубже положенного. У них никогда не было достаточно времени; никогда не было подходящего момента, да и сейчас, наверное, момент совершенно неподходящий, но Сатору теряет контроль, Сатору больше не может терпеть, ждать, душить свои аномально разросшиеся чувства. Сатору снимает очки. Всё замирает, как небо перед громом. Он, не думая больше, приникает лицом к оголившемуся участку кожи между позвоночником и правой лопаткой. Сугуру не двигается и, кажется, даже не дышит. Дыши, дыши. Никогда не переставай дышать. Сатору целует снова, чуть ниже. И снова. Жмётся губами к пахнущей гелем коже. Боже, он так давно хотел это сделать. Сугуру не сопротивляется, но и не реагирует. Когда Сатору отрывается и смотрит на него, то видит, что он, застыв, прижимает костяшки пальцев к своим раскрытым губам, не позволяя своему дыханию дрожать. Сатору обхватывает его запястье, отводя от лица. Облизывается, потянувшись к нему; Сугуру не отступает, бегая глазам по его лицу. — Что мы делаем? — шепчет он, больше не способный контролировать свою дрожь. — Мне остановиться? — также шёпотом спрашивает Сатору. Сугуру больше ничего не говорит — он смотрит на его губы, и Сатору молниеносно считывает сигнал, не позволяя себе передумать. Они мягко соединяются друг с другом. Две звезды, упавшие в один центр тяжести и встретившиеся посередине. Огромный взрыв, бесшумно озаряющий черноту космоса и способный породить новую планетную систему. Лишь на каких-то пару секунд они задерживаются в невесомости, а затем отстраняются. Смотрят друг на друга глазами, полными немых вопросов, невысказанных слов и слепых надежд. Сатору впервые чувствует, каково это — быть совершенно слепым. Не видеть ничего, кроме губ, приглашающе раскрытых для него одного. Кто-то мог бы убить его в этот момент, и он бы ничего не почувствовал. Но когда Сугуру целует его снова — он чувствует всё и сразу. Всё, что скопилось в нём за эти годы и отчаянно просилось наружу, разрушая его рассудок по крупицам. Сатору в самом деле теряет рассудок. Он погибает и возрождается, снова и снова. Сугуру разворачивается к нему всем корпусом, хватаясь ладонями за его лицо, чтобы не позволить этой близости разорваться. Сатору смыкает свои руки на его оголившейся талии, пробует сначала нижнюю губу, затем верхнюю. Посасывает, задевает кончиком языка, и чувствует язык Сугуру, толкнувшийся навстречу. Сатору открывает рот, позволяя ему скользнуть по своим зубам. Он затягивает Сугуру глубже — становится влажнее, жарче. Их слюна смешивается — смешиваются их души, гладко и беспрепятственно вливаясь друг в друга. Сатору захлёбывается; давление поднимается до такой степени, что в носу лопается сосуд, и тоненькая струйка крови просачивается между их ласкающихся губ, и Сугуру покорно слизывает, насыщаясь сладковато-железистым вкусом, таким для него привычным, но в этот раз совершенно иным... Они заваливаются в постель, не прерываясь. Целоваться лёжа совсем неудобно, да и вообще неудобно — они сталкиваются носами, зубами и скулами, мешая друг другу, но не останавливаясь. Сатору понятия не имеет, как это правильно делается, но ему хорошо, и он просто отдаётся процессу, неспособный ни на что большее. Он не знает, сколько времени они проводят вот так — переплетаясь друг с другом в тесный узел. Он не помнит, когда они остановились, когда уснули, изнурённые этим долгим днём, изнурённые собственными чувствами, из-за которых сердце стучало на пределах своих возможностей. Сатору засыпает счастливым, в объятиях Сугуру, в сплетении их рук и ног. Он надеется, что всё это не было сном, не было выдумкой его поехавшего от возбуждения сознания. Между сном и явью Сатору чувствует себя божеством, которому, наконец, принесли долгожданную жертву. И в то же время он чувствует себя жертвой, которую добрый бог самолично вылизал от крови. Сатору просыпается, всплывая на поверхность реальности с удивительной лёгкостью. Его тело обволакивает блаженное чувство тепла, почти чрезмерного тепла — Сатору слегка вспотел от того, как тесно и доверчиво Сугуру прижался к нему во сне, уткнувшись носом ему в шею. Его обнажённое бедро лежит на бедре Сатору, а рука безвольно покоится на груди поверх футболки. Халат Сугуру валяется на полу возле кровати, сброшенный ночью за ненадобностью. Сатору вспоминает вчерашний день, смазанный в нечто совершенно контрастное. Гнев, боль, слабость — нежность, эйфория и внезапно рухнувшие стены. Кровь и поцелуи, влажные глаза Сугуру — его истощённое тело, его мягкие губы, громкое сердцебиение и едва слышные стоны. Улыбка своевольно наползает на лицо Сатору — всё закончилось хорошо, всё закончилось наилучшим образом. Сатору думал, что давно привык к извечно распирающему его неудовлетворению, но прямо сейчас он понимает, что не справился бы, если бы Сугуру не забрал себе его часть. Какое-то время Сатору не двигается, наслаждаясь этой непривычной близостью, наслаждаясь невинным и естественным соприкосновением кожи к коже. Он мягко, чтобы не потревожить, поглаживает Сугуру по голове и шее. Целует лицо там, куда может дотянуться без излишних телодвижений. Лоб, висок, краешек брови и подрагивающие во сне ресницы. Он хотел бы отбросить всю сдержанность и жадно зарыться губами в шею Сугуру, но всё-таки прерывать его сладкий сон — это преступление против гуманности. Сатору бы вечность пролежал вот так — дождался бы, пока Сугуру проснётся, и продлил ленность их утренней ласки. Но он вынужден осторожно высвободиться из объятий и покинуть уютное гнёздышко. Сугуру недовольно морщится и бормочет что-то бессвязное, когда Сатору тихо встаёт с постели. Ему ещё необходимо закончить кое-какие дела, не ждущие отлагательств. Сатору уже почти одет, когда Сугуру открывает глаза, разбуженный ощущением пустоты рядом с собой. Толком не проснувшись он спрашивает: — Куда ты собираешься? Сатору оборачивается к нему, поправляя манжеты. Сугуру выглядит таким мягким, растрёпанным и расслабленным, что хочется снова утонуть в нём — утопиться с концами в его сощуренных сонных глазах. Если бы каждое их утро начиналось вот так... — В колледж, — отвечает Сатору, отворачиваясь обратно к зеркалу, в отражении которого он всё ещё видит Сугуру, только чуть отдалённее. — Нужно разобраться с парочкой проблем. — Зачем? Нас там больше не ждут, разве нет? — Сугуру, всё ещё слегка дезориентированный, заметно напрягается. Он обеспокоенно садится в постели, будто готовясь подскочить и вцепиться в Сатору, чтобы не позволить ему уйти. Опережая его порыв, Сатору подходит к нему и опускается на ковёр у его ног. Успокаивающе кладёт ладонь ему на колено. — Не беспокойся, — мягко произносит Сатору, глядя на него снизу вверх. — Для колледжа это мелочи. Они простят нам эту небольшую шалость, надо только договориться с взбесившимися старейшинами. Ты ведь знаешь, они вечно бесятся по пустякам. И Сатору, в общем-то, не лукавит: никому из верхушек не выгодно ссориться с Сильнейшими, тем более с отпрыском влиятельного клана Годжо. Это огромная потеря ресурсов и вложений. — Я иду с тобой, — говорит Сугуру, намереваясь встать, но Сатору кладёт руку на другое его колено, удерживая на месте. — Послушай. — Сатору слегка сжимает ладони, заставляя сосредоточить на себе внимание. — Ты их уже разозлил достаточно, позволь мне с этим по-быстрому разобраться. Я всё решу, просто положись на меня, как обычно. Что-то в тоне Сатору заставляет Сугуру уступить и немного расслабиться. — Ты уверен в этом? — спрашивает он. — Я всегда во всём уверен, — улыбается Сатору. Сугуру вздыхает и тоже слегка улыбается: — Ты столько делаешь для меня. — Необъяснимый озорной блеск появляется в его глазах. — Наверное, я должен сказать спасибо. Сатору чуть подаётся к нему, прикрывая веки. — Так скажи. Распущенные волосы Сугуру спадают с его плеч и струятся по лицу Сатору, щекотят уши и шею. Затем лица касаются пальцы, мягко обводят по контуру, поддевая подбородок. Сугуру целует Сатору в заалевшую щёку. — Спасибо... — шепчет он и целует снова — в переносицу. — Спасибо. — В лоб. — Спасибо. — В краешек губ и, наконец, в губы. Коротко, но так мягко, так вкусно... Сатору едва справляется с приступом головокружения; он млеет, глядя с обожанием — да, он сделает для Сугуру всё, что угодно, если только он будет его целовать. Всё это до сих пор кажется нереальным — их отношения приобретают новый оборот, и им ещё предстоит многое обсудить, и... Сатору чертовски взволнован. — Звони мне, если запахнет жареным, ладно? — говорит Сугуру, всё так же бережно держа лицо Сатору в своих ладонях. И Сатору чувствует себя невероятно гордым — Сугуру наконец-то отпускает контроль и почти без пререканий позволяет позаботиться о нём. — Всё будет хорошо. — Сатору последний раз целует его в губы. — Обещаю. Он не позволяет себе больше задерживаться, потому что чувствует: если не уйдёт сейчас — не уйдёт и к вечеру. Отрываться от Сугуру невероятно болезненно, и всё же, отрываясь, Сатору не перестаёт чувствовать их связи, греющей грудную клетку. Он не чувствует себя одиноким, даже когда оказывается один. Традиции и законы магического колледжа суровы — суровы и наказания. Сатору взял всю вину на себя, ведь именно он инициировал их с Сугуру побег и открыто взбунтовался против старших. Статус Сатору во многом помогал ему избегать ответственности за свои проступки, но в этот раз он нёс ответственность и за Сугуру тоже. Не издав и звука, Сатору принял от одного из сенсеев сотню ударов сякубо на голую спину. В большом тренировочном зале, отведённом для экзекуции, были слышны только хлюпающие шлепки дерева по плоти и свист взмахов палки. Для человека, обладающего силой вселенной, это, по сути, было мелочью — раны не задерживались на теле долго, исцеляясь обратной техникой. Тем не менее, драгоценный наследник клана Годжо ещё ни разу не получал таких наказаний, хотя это и считалось нормальной для колледжа практикой. В конце концов, тренировки магов были намного более болезненны и жестоки. Сатору не чувствует себя униженным; есть что-то медитативное в такой боли — в боли, которую принимаешь в защиту самого важного, что у тебя есть. Удары палкой совсем не походят на режущие удары клинка, они не проникают внутрь — они гудят по всему телу, отдавая лязгом в сомкнутых зубах, и Сатору терпит их с неизменно наглым выражением лица. Когда всё заканчивается, он выглядит спокойнее, чем его палач, запыхавшийся от такого количества взмахов рукой. Теперь Сугуру может вернуться в колледж, но с парочкой условий — проклятье, которое он не смог контролировать, должно быть изгнано, а он сам должен будет принести руководству свои извинения, и бла-бла-бла, всё это Сатору уже не волнует. Его превращённая в кровавое месиво спина и сломанные рёбра чешутся, пока заживают, и голова начинает слегка болеть, когда он добирается до общежития, чтобы принять душ и забрать из их с Сугуру комнат кое-какие вещи. Что-то подсказывает ему, что они больше сюда не вернутся, даже если продолжат посещать занятия. Да, разумеется, можно было просто сбежать. Тогда они с Сугуру остались бы одни — вдвоём против целого мира, отречённые от неведающих и магов, и даже собственных семей. И как бы романтично это ни звучало, Сатору понимал — такой путь приведёт их в никуда. К тому же в колледже ещё были люди — Сёко, Нанами, Накано-сан, Яга-сенсей и другие, — которых Сатору не мог оставить без поддержки. Однажды он встанет во главе этой системы и сделает её среду более пригодной для обитания. Оказавшись в своей комнате Сатору падает на кровать — только теперь он позволяет своему телу начать легонько трястись от необычного перенапряжения. Пальцы плохо попадают по клавишам, когда он пишет Сугуру СМС: «Всё в порядке, скоро вернусь ♡». Через минуту приходит ответ. «♡♡♡». Сатору обнимает руками подушку, зарывается в неё лицом и смеётся от переизбытка чувств. Он победил. Остальное не имеет значения. Сатору хотел как можно скорее собрать всё необходимое и вернуться в отель к Сугуру, но, измотанный событиями последних суток, он не замечает, как проваливается в сон. Солнце уже заканчивает свой путь по небу, когда Сатору просыпается от тихого стука в дверь. Ощущения безошибочно подсказывают — это Сёко. — Входи, — хрипло говорит он, отрываясь от подушки и протирая глаза. Сквозь отворившуюся дверь в полумрак комнаты проникает жёлтый свет из общего коридора. Сёко проскальзывает внутрь бесшумной тенью. Без лишних прелюдий она докладывает: — Гето названивал, беспокоился о тебе. Сатору поднимается на ноги и медленно тянется, разминая забитые мышцы. — Что ты ему сказала? — спрашивает он, дотрагиваясь пальцами до потолка. — Сказала, что ты умер. — Ха-ха. — Он саркастично улыбается, роняя руки. — А если серьёзно? Сёко вздыхает, мельком скользнув взглядом по беспорядку в комнате. Конечно, она в курсе всей ситуации. — Просто сообщила, что всё нормально, а ты дрыхнешь. Остальное на твоей совести. — Какая ты молодец, — искренне говорит Сатору. Он действительно благодарен, что Сёко не стала рассказывать Сугуру лишних подробностей. — Как ты? — спрашивает Сёко, проигнорировав его слова. Она критически осматривает Сатору с ног до головы — не считая гнезда на голове и помятой одежды, он выглядит довольно прилично. По крайней мере, он точно не нуждается в исцелении. — Нормально, — отмахивается он. — А ты? — Как обычно. Сатору посмеивается: — Это удручает. Сёко копирует его смешок. — Вы двое, хватит отлынивать от дел, — строго говорит она. — Прошло всего пару дней, а я уже устала тащить всё на себе. — Ой, как мило, — мурлычет Сатору. — Неужели скучаешь по нам? — Не надейся, — фырчит она, а затем происходит нечто странное. Сёко вдруг приближается к Сатору и невесомо обнимает поперёк туловища. Это реально происходит? Хладнокровная и нетактильная Сёко действительно решилась на такой шаг? Что ж, видимо, она действительно волновалась. — Всё с тобой понятно. — Сатору с улыбкой закатывает глаза и обнимает Сёко в ответ, стараясь не раздавить ненароком. Она такая маленькая, что не достаёт ему даже до плеча. Маленькая и хрупкая, но такая сильная. Ну, если не сравнивать с сильнейшими. Когда она отстраняется, Сатору видит неловкость, но в то же время искреннее облегчение на её лице. И он тоже чувствует облегчение — он поступил правильно. Then the sun begins to rise We made it through the darkest night You found me
