Дар Лета

Спальня была нещадно бела. Лёгкие белые занавески с мерцающей золотой бахромой обрамляли позднее дневное солнце. Обои были пятнистого белого цвета, мебель — белая, с золотой отделкой. В комнате было едва ли достаточно теней, чтобы придать третье измерение. Там была снежно-белая кровать с балдахином и две белые кобылы: аликорн и единорог. Селестия, аликорн, стояла перед окном; её шкурка была белой, словно полуденное солнце. Она держалась на расстоянии в несколько шагов от кровати, словно боясь обжечь её обитательницу или быть сожжённой в ответ. Рарити, единорог, лежала в постели, едва дыша; её шкура была белой, как пробки на бутылках, скрытых в шкафчиках ванной комнаты. — Ох, Селли! — ахнула Рарити. — Это идеально! Я никогда его не сниму! Так называемым «совершенством» был маленький нефритовый кулон в копыте. У него были завитки по краям, напоминающие волны, которые до недавнего времени украшали гриву Рарити. В конечном итоге кулон окажется в одном из ящиков, полных иных предметов украшения, когда-то тоже признанных совершенными или вовсе вечными произведениями искусства. Но обе пони читали «Оду к греческой вазе» и понимали, что Рарити не любит омрачать прекрасное буквальным значением. Ещё несколько раз погладив кулон, Рарити застегнула крючок, позволив кулону упасть на шею. — Я знаю, что это не очень подходящий цвет для твоих волос, — процедила Селестия, тяжело выдохнув, — да и под причёску уже не подходит, ещё с тех самых пор, как парикмахер… — Изменил её, м? Глупости. Я просто проветривала корни. И, кстати, сейчас твоя очередь получать подарок. Но вручить его тебе я могу лишь на балконе. Не будешь ли столь любезна? — С удовольствием, — сказала Селестия, окутав Рарити магической пеленой и осторожно подняв старую единорожку с кровати. С Рарити, парившей впереди, Селестия прошла меж каменных колонн. Погода, конечно, тоже была идеальной. Из больших открытых окон бального зала, расположенных на этаж ниже, до сих пор доносился контрапункт четырёх струнных инструментов с аккомпанементом в виде голоса как минимум стольких же хорошо подвыпивших пони. В том самом зале, должно быть, неприкосновенно стоит большой праздничный торт, покрытый белой глазурью, с сорока тремя свечами в центре и двумя лентами из глазури, переплетёнными вдоль краев: одна — всех цветов гривы Селестии, другая — индиго Рарити. Многие гости на празднике всё ещё не заметили, как виновники торжества удалились в свои покои. Селестия осторожно посадила Рарити на красную шёлковую подушку дивана, беспристрастно ждущего их изо дня в день, повернула голову, чтобы с любопытством понюхать огромный дубовый стол, расположенный рядом, и беззвучно выдохнула. Стол был покрыт изображениями Рарити. Фотографии, портреты, даже несколько копий вырезок из газетных статей. — Ох, Спайк! — позвала дракончика Рарити. Огромная голова Спайка поднялась над горизонтом балкона. Он вытянул шею через перила, пока его тело стояло где-то во дворе внизу. — Здесь все? — спросила она. — Каждая из, верно? — Все, которые мы смогли найти, — грустновато пробормотал Спайк. — Даже копии. — Я не понимаю, — сказала Селестия. — Ох, не стоит делать вид, что ты не понимаешь, о чём я, — заявила Рарити. — Мы обе знаем, что ты, должно быть, уже пытаешься выбрать самую подходящую фотографию. Мой подарок тебе, дорогая, заключается в том, что выбирать буду я. Селестия сделала шаг назад от стола, стукнув задним копытом. — Фотография? — Для твоей комнаты. Ох, перестань притворяться. Та комната. Рарити обнаружила ту комнату около сорока лет назад, когда их связь ещё считалась достойной новостей. Это было единственное помещение в замке, к которому Селестия не подпускала ни Рарити, ни её магию. Единорожка была единственной пони в замке, способной увидеть водянистый блеск в глазах принцессы с едва заметным наклоном её плеч после посещения того самого места. Дверь туда не была заперта ключами Камергера. Он был преданным пони, но чрезмерно доверчивым, и в любом случае жеребцом. Это не больше чем маленькая комната с одним маленьким окном, стены которой покрыты картинами пони, а ящики заполнены десятком других. Некоторые полотна были пугающе старыми. В нижнем ящике она нашла мозаику коричневого пегого пони. Жеребца, как можно было догадаться по плутовскому блеску в глазах. Мозаика была аккуратно отколота от стены ещё сотни, а то и тысячи лет назад. Рарити просто держала ту на свету, чтобы лучше рассмотреть детали, но дверь за спиной единорожки предательски неудачно открылась. Увидев Селестию, Рарити перепугалась, как маленький жеребёнок, залезший в шкаф родителей, отчего уронила хрустальный силуэт; тот со звуком, который обе пони не забудут никогда, разбился об пол. Яркие плитки стекла разлетелись во все стороны. — Нет! — воскликнула Селестия. — Ох! — прошептала Рарити. — Я не хотела… — Ты убила его! Селестия протиснулась мимо неё и склонилась над комками пыли и цвета, собирая плитки, переставляя их туда-сюда; увы, собрать их заново не удавалось. Осознав или, возможно, просто смирившись, голова упала вниз, ударившись рогом о землю, заставляя плитки, повисшие в воздухе, упасть с очередным трескающимся звуком. Изображения, в конце концов поведала убитая горем Селестия, принадлежали пони, которых она когда-то знала. С ударением на «знала», выдавила из себя Селестия. Рарити подняла фотографию со стола. На ней была изображена молодая кобыла, сияющая энергией; индиговая грива в фирменных завитках и полный жизни взгляд. Рарити редко позволяла себя фотографировать с тех пор, как начала использовать консилер. Тяжкий вздох, наполненный мыслями о молодости, и копыто, положившее фотографию обратно. — Спайк, будь добр. То одолжение, о котором мы договорились. Голова Спайка нависла над Рарити и дубовым столом. Взгляд сначала задержался на единорожке, потом на столе, а потом и вовсе на Селестии. — Я не могу, — послышалось от дракона. — Пожалуйста, Спайк. Будь любезен. Спайк отвернул голову. — О, не будь таким, Спайки-Вайки. Рарити любовалась изумрудными гребешками на затылке Спайка, размышляя, называются ли они гребнем или это относится только к курам. Однако мысль пропала тут же, как раздался грохот с сильным порывом ветра. Единорожка почувствовала древний, инстинктивный ужас, поднимающийся по позвоночнику. Осознание пришло быстро — это именно то, о чём она попросила. Это был звук взрослого дракона, делающего глубокий вдох. Спайк повернулся в сторону подруг и с ужасным ревом, проносясь мимо них, высвободил огромное пламя. Не дружественное зелёное магическое пламя, а белый, горячий огонь, мгновенно поглотил все портреты вместе со столом. Селестия смотрела на пепел в ужасе. — Ты… ты же собиралась выбрать одну из… — Я собиралась выбрать, — поправила Рарити. — И мой выбор — не оставить ни одной. Это мой тебе подарок на годовщину, дорогуша. Селестия впервые в жизни выглядела сбитой с толку. — Я была очень счастлива вместе с тобой, — с улыбкой на лице заключила Рарити. — Этого достаточно. Тебе не нужно помнить меня вечно. Живи дальше, живи без меня… С мутными от слёз глазами Селестия лишь склонилась к Рарити, чтобы обернуть её хрупкое тело в своих передних ногах, а лицо скрыть в белом мехе, заплакав. — Это для твоего же блага, дорогуша. Спайк, скажи ей, что это было для её же блага. Спайк лишь молча нахмурился. Далеко внизу, в пещере под горой, спрятанная на страницах старой книги, осталась одна последняя фотография Рарити.