Победитель

Степаныч находит самогонку в погребе в одном из стоявших на опушке сколоченных домов. Вроде старый, а нюх на алкашку, сука, как у опытного дегустатора. Ныряет в чужой реквизитный домик, стоит за километр уловить мимолетный флёр спиртного. Делиться не решается, конечно, но жалко нас становится. А может и вовсе дед за шкуру собственную пугается: после холодной ночи в импровизированной яме и мыслей о чужих останках на тарелке, выглядим мы, мягко говоря, озверевшими. Так что лакаем деревенский чистоган без особых раздумий: сбежавших заключённых и каннибалов пережили, так что уже похуй. А перед следующим рандеву стоит поднабраться сил. Почему дома здешние реквизитные — даже объяснять не хочу, достаточно взглянуть на это сборище актеров, нанятых Игрой, лишний раз ужас навести без объяснения правил. Поди старик этот — «отец» — сам московский и приехал сюда за приличную сумму наличных. Правда, только я понимаю это. Я знаю, что Игра не убивает. Доводит до критической степени отчаяния, запугивает, изнемождает — да. Но не убивает. Только смерть алмазной лидерши Анастасии рушит все мои теории касаемо замысла создателей. И почему ту белгородскую девчонку изнасиловали — я не понимаю. Кажется, её звали Леной. Да, Ленка. На душе паршиво. Это выбивает из колеи похуже мерзлячих ночей и отсутствия еды — неужели главное правило было нарушено? Или она тоже была актрисой? А ведь рыдала вовсе не театрально. Стоит ли верить, что она действительно под огнём пала, а не ушла в закулисье? Сука, теперь ходи и оглядывайся. Мента хоронят на закате, я задерживаться не решаюсь, ухожу одиноко греться к брошенному всеми костру. Не хочу видеть эти осунувшиеся спины и слезливые лица. Похоронное, блядь, бюро, а не реалити шоу. Так что пьём мы, можно сказать, за упокой. Серёга быстро восвояси уходит, вина его оголяет: и рыдает, и кричит в гущу лесную так, что не по себе становится даже мне. Как волчара, отбившаяся от стаи. Теперь-то доверия к нему ни у кого не остаётся. Сносит перед собой всё, что видит — даже с Субботой поцапаться успевает. И с кем-то ещё, возможно. Хотя мой развязной образ по молодухе много всякого повидал, но к таким экстремальным условиям ни один вояка готов не будет. Понять могу, не каждый день людей голыми руками забивать приходится. Только гаишник нормальный мужик был, свой. Я почти физически ощущаю на лице теплые брызги ментовской крови. Ничаев, конечно, устроил нам мясное шоу — отчитал чужое блюдо похуже Константина, сука, Ивлева. Старый тоже перебарщивает с выпитым и спать заваливается. Девчонки как-то в кучку сбиваются и пьяно лелеют о своём, о личном — неосязаемом, находящемся за тысячи километров от промерзшей земли, пленниками которой мы стали. Говорят о мнимом прошлом. Хают на себя за его частички, затерявшиеся и похороненные в этой таёжной почве под натиском обвалившегося пиздеца. Но в этот раз обходится без драк, слава Господу и создателям Игры, хотя бы между девушками. Бьются они, конечно, пострашнее мужиков: и царапают, и кусают, и визжат, как резанные. Хотя, скорее, ощутимо это исключительно на контрасте: одно дело, когда мускулистые парни петушатся, совершенно другое — наманикюренные кукольные девочки, вцепившиеся в волосы друг друга. Как кошки одичавшие. Все мы тут одичали. Потому что актёров так и не развязываем, оставляем под хвоей мерзнуть — боятся их все. Не я. Я то знаю, что Игра любит «своих» шпионов подсовывать, как капкан, в который рано или поздно мы наступим. Только известные артисты, любящие лишний раз мордой засветить — слишком очевидный ход. Провокационный. Нечестный. Объяснить я это людям, понятное дело, не могу: поймут, что я прошаренная или, что хуже, за партизанку примут. Тогда уж от толпы изголодавших и напуганных игроков я не спрячусь за гримасой юмора и равнодушия. Кулона с детской фотографией меня с сестрой вряд ли будет достаточно в качестве аргумента. Забьют. Помнят ведь, как старший по камере шарахнулся, завидев мою оголённую поясницу. Нажраться у меня не получается. Только грею огрубелые природой руки разведенным огнём и тишину ловить пытаюсь. Алкоголь никогда особо и не берёт: так, чисто расслабляет. А в обстановке, неподалеку от ямы, в которой мы больше суток провалялись без воды и еды, особо расслабиться и не выходит. Как ни старайся. Да и не думала я, что Танька такой зелёной окажется: несколько решительных глотков, и алкоголь увлекает девулю в свою плеяду мыслей и опрометчивых желаний. Глаз с неё свести не могу. Бродит, пошатываясь, затем подсаживается ко мне настойчиво, располагаясь своим красивым задом на краю опиленного бревна, а глазки огнём пылают, переливаясь в оранжеватые оттенки пламени, на меня маняще смотрят. Возжелают. В обычной жизни я не стала бы даже говорить с такой, как она. Более того — смотреть в эти затравленные глаза. Не нравятся мне такие страдальные. Но Танька почему-то нравится. Выделяется на фоне собравшихся тут: в стороне держится, грубости свои колючие бросает невзначай, поглядывая косо, только печаль свою скрыть не в силах. Грузящую такую, склизкую, противную, как болотистые озера этой хмурой тайги. Один раз взглянуть — сразу же затягивает, жалостью манит, ранами соблазняет. И рассмешить её хочется, вспомнив пару анекдотов из убогих сборников. Слишком простая она, читается мне всё: и томящая тоска, и пороки, нанизывающие хрупкую натуру, и даже лесбуху в ней в первый же день распознаю, как по навигатору, блять. Эх, Танечка, глазища-то большие, голубенькие такие, как покинутое облаками небо дневное, как два нежных василька, что непременно сорвать хочется. Правда, взгляд тяжелый, горестный. По нему и понимаю всё: жизнь Новак — сука та ещё. Кто ж её обидел так? И меня Танька, конечно, тоже своим презрением ограждает, выгибает бровь без стеснения, вызывающе, разглядывая, как самую маргинальную среди скопившегося сброда счастливчиков попасть на Игру. — Че, Танюх, напилась? — смеюсь я, хотя, честно говоря, руки чешутся взять её, как тварь безнравная, наплевав на собственный моральный кодекс: «пьяных девок в кровать не валить». Хотя какой тут, блядь, кодекс? Мент вон человечину сожрал, а спортсмен забил его, как скотину. Нет в этой тайге ни морали, ни касаний руки цивилизованной, только потребности да желания. А я Танюху желаю. Нравится мне в ней, как улыбку зло кривит, принимая минимальный интерес за угрозу; как родинки её во внимание бросаются; как глаза, солнцем поцелованные, чужой облик отбрасывают, словно зеркальца. Манит своими иголками выпученными, близостью боязливой. Приблизиться хочется, плечи острые встряхнуть, сдуть защитные слои страха девчачьего. И, сидя в яме той, о ней думалось, как о самой желанной пище. — Кемпиннен, такая ты блять, — чуть ли не выплевывает мне в лицо с какой-то напускной злостью. Бессмысленной. — Что? Не сказать, что сильно удивляюсь, она ведь иначе общаться и не умеет. Да и видно по ней — за базар пояснять не приходилось, борзая чересчур. Вскидываю брови в таком же поддельном непонимании, как и Танина неоправданная агрессия. Умеет же и так убитый настрой добить своим поведением, дрянь московская. Как будто заведомо родилась со способностью распознавать поникшие взгляды и доебывать их. — Люди мрут, как мухи, а ты сидишь тут, — наседает дредовская, а меня только смеяться тянет. То ли от стресса, то ли от её ребячества невнятного. Отчитывать вздумала? Меня? Завидует, наверное, спокойствию моему. Не понимает, как страшно мне за неё. Надеюсь, повезет — не увижу, как Таня умирает. — Мне пойти поорать, как Серый? Тебе какое дело? — весь юморной запал спадает, со свистом уносясь по течению тревожного ветра, оголяя и без того шаткое самочувствие. — Че ты всем мозги ебёшь своими нравоучениями, Тань? Без тебя разберусь. — Сука бесчувственная, — косит глазки свои забродившиеся. — Таня, блять, не учи, — отмахиваюсь только. Умеет же оттолкнуть, аж зубы скрипеть начинают от желания вспыхнуть и осадить как следует. Поучалка у неё ещё не выросла, хули. Новак только тянет руку, как заведенная, за ворот ветровки хватает и тащит к себе. Пар выпустить хочется, видимо. Своеобразно. Все мы на взводе, понять могу, но терпеть не стану. Кто ж её научил так проблемы решать? Я лишь перехватываю тонкую кисть, требовательно сжимая. Тяжело предположить, кто из нас выйдет победителем, если Таня продолжит так нагло лезть в моё пространство — я её бить то не хочу, а ей надо в голове держать, раз я перед зеками не зассала, то и подобные жесты со стороны девчачьих рук на меня вряд ли подействуют. Не будем брать в расчет, что заключенных я не побоялась, в первую очередь, потому что понимала, на кого и зачем они работают. — На тебе, я смотрю, всё как на собаке заживает, — выдыхаю в её пухлые губы, потому что Танька от спиртного в башке особо расстояния не ощущает и приближается непозволительно близко, перегаром своим на меня враждебно дышит. Ещё движение в мою сторону — и я наплюю на собственное правило. Или хлопну разок, чтобы в чувство привести. — К чему клонишь? — не понимает девушка. Я бы ответила: «к тому, что ты недавно с Саней пиздилась, а теперь ко мне пьяная махаться лезешь», но озвучиваю только: — Ссориться не хочу, Тань, — кривлюсь в полуулыбке, а Танька окончательно теряется: не ожидала, что я — не Бортич, и так легко на её подначивания не поведусь. В такой непозволительной близости в висках начинает стучать от понимания, как сильно не хватает близости. Банальной, по типу объятий, чтобы ощутить что-то вроде защищённости. Никогда прежде не ощущала настолько сильной потребности в человеческом присутствии. Даже, скорее, эмоциональном, чем физическом. Горько понимаю, что здесь каждый сам за себя, хоть и движемся мы вместе и, вроде как, советуемся, че к чему. Не считая Серёги — ему явно похуй на всех, хоть и внутренний голос твердит, что эта звёздочка ещё покажет себя, прикрыв грудью чью-нибудь спину. Только сама я вряд ли кого-то спасать полезу, даже Таньку. Магнитом тянет к ней бесспорно, но она не Оля. Никто из них. Как и я для них равноценно никем не являюсь, чтобы в нужный момент жопу мне прикрыть и обнять, когда хочется. И пару ласковых обеспечить, разумеется. Только с каждым днём всё чаще напоминать это себе приходится. На фоне приятно скулит вечерний костёр, разведенный парнями, игриво обугливаясь. Кажется, это Андрей постарался в попытках согреть модельную задницу Марии. Жаль, конечно, что эту задницу греет кто-то другой. И его самого жаль — видно по нему, пацан ещё. Нечего ему тут делать. — Вик, — жалостливо тянет дредовская, выбивая меня из собственных мыслей. Я и не замечаю, как подозрительно долго на её губы таращусь, осмысляя истинное предназначение тлевших рядом брёвен. Остаться бы в этом тёплом — буквально, костер жарит, сука, что надо! — моменте и не идти никуда, зная, что дальше — хуже. Но надо мне, блять, даже если это грозит чужой смертью. Даже если Таниной. Сестрёнка меня ждёт. — Ну? — Почему ты со мной такая грубая? — еле уловимо шевелит губами Таня, а я уже вовсю таращусь на её глазёнки, налитые влагой. Поди, пепел попал. Вот так самомнение у Новак — неужто действительно думает, что я ей персональное отношение обеспечила? — Ты попутала чет, — непроизвольно усмехаюсь на очередной детский лепет с лиловых губ, — по-моему, это ты меня пару минут назад с грязью мешала. Молчит, блять. Поймали девочку с поличным. — Мне просто страшно. Очень. Я не успеваю ответить, да и осознать тоже не особо — слишком уж Танька непредсказуемая в своих словах и действиях. Либо ей косички конкретно в мозг впились, как она в мои губы прямо сейчас. Аккуратно так, словно впервые задумывается о последствиях из-за своего длинного языка. Рукой своей мягкой по моей щеке шершавой проходится, нерешительно спускаясь к шее. Конечно, я в ответ целую. Буквально только думала о том, как буду касаться непослушное женское тело, язвительные губы, израненную душу — и вот тебе. Подхватываю за бёдра нагло и к себе прижимаю так, что коленками стукаемся. А от моего напористого желания в последствии и зубами, на что Танька мстительно губу прикусывает, и мне окончательно башню сносит от вкуса самогона на чужом языке и узкой талии под грубыми руками. Мне тоже страшно, Тань. Настолько, что больно стискиваю нежную кожу, ненароком прощаясь. Новак шипит протестующе, но я практически все границы теряю, держась за Танину ляшку, как за спасательный круг. Каждая вспыхивающая огнём мысль жарит рассудок сильнее тех ублюдков с огнестрелами. Я бы молила её бежать со мной, потому что рассредоточиться — самый верный способ помешать создателям. Я бы упала к её ногам, если бы это не значило попрощаться с Олей. Кажется, от резких объятий — таких, что со стороны, наверное, создается впечатление, будто мы действительно в драке сцепились — срубленное бревно, на котором сидим, предательски покатится, и мы упадём. Хотя я особо и не против. Если бы не Машка, внезапно выбравшаяся из своего укрытия. Блять! — Ой, девочки, — хихикает она, и Таня отпрыгивает, как ошпаренная, падая на сырую землю. Я по инерции поднимаюсь и, протягивая руку, поднимаю горе-любовницу. — Вспомнишь лучик, — клыкасто улыбаюсь я, потому что, в отличие от Новак, стыдится особо нечего. Некого. Ещё я перед этой содержанкой буду в стеснении гнуться, пока она двоих парней хмурит одновременно. Андрюху жалко всё-таки. — Всё ты обо мне думаешь, Вик, но я по мальчикам, — прыскает модель, веляя ягодицами в сторону леса. Отлить вышла, видимо, других причин не нахожу. Странно, что Пашу с собой не прихватила — мало ли, что создатели Игры задумали, так и квест с оборотнями неподалёку разыграется. — Так себе мальчики, — бросаю ей в спину, на что она непременно разворачивается в надежде уколоть меня в ответ, но из-за расстояния и шума в собственной голове я уже не распознаю её саркастичных речей. Обращаюсь всем вниманием к Тане, что непрерывно хлопает себе по ногам в попытках стряхнуть налипшие листья и грязь. Неуклюжая моя. Танька только молчит обиженно, глазки не поднимает. Настоящая партизанка. Хуй поймешь этих девушек. Знала бы, как мне нравится, только я отдергиваю себя от возникших мыслей в голове — нравится-не нравится, сближаться нельзя, ни с Новак, ни с другими. Понимаю, что погибнут, не будет иного исхода. Разойдемся по углам — насильно в ряд поставят, убивать не захотим — дуло к затылку приставят и пушки в руки всунут, чтоб дуэли разыграли. Умрут все, без исключения. А я должна выжить. Я должна Олю найти. И Оля так же выжила. Единственная. Я знаю. Противно до боли в бочине — от себя и от создателей. Если со вторыми всё понятно, то я практически соучастница, которая нагло пиздит в лицо другим, и, пока те забиваются в страхе, я даже глазом не веду, потому что знаю всё. Знаю, что скоро начнётся очередной раунд, очередное нападение, очередное сведение с ума. И снова кто-то рукой замахнется, проливая чужую кровь. Интересно даже, до чего эти ублюдки додумаются в желании нас окончательно истязать. Разве что потряхивает слегка, смотря на ни о чем неподозревающую Таню. Думает, наверное, как и все остальные, что до Москвы скоро доберемся и отогреют нас, как победителей. Только победитель один должен быть, и я заведомо забронировала себе это место. Не могу не думать: картинки одна за другой всплывают в голове, гадая, кто будет следующим. Табун мыслей давит и протаптывает собой все, сука, мозги. Не хочется, чтобы другие умирали — я впервые озвучиваю эту фразу в своей голове, и она эхом распаляет всё пространство внутри, выжигая внутренности клеймом обманщицы. Предательницы. Я знала, на что шла, они — нет. И Таня не знала. Раздосадовано провожу пятерней по волосам, молчаливо наблюдая за тем, как девушка продолжает пошатываться и неряшливо избавлять себя от приставучей глины на джинсах. Обидно за неё, за них всех, да и за себя тоже. Настолько мозги проседают от моральных терзаний, что не замечаю, как мысленно прощаюсь со всеми. Вот Андрюху точно жалко будет. Наташку эту, дуру наивную, таскающую Субботу за ручку, тоже жалко. Да даже Машку — девка хорошая ведь, со стервозным приветом разве что. И деда с другими парнями тоже будет жаль — нормальные они, просто все не без греха со своей хуйней в голове. Суренчик вон как убивается, а ведь инвалид на одну ногу, о себе думать надо, а он всё о Ленке печется. Да сука, даже актёришек жаль — не заслужили они. Никто в этом блядском лесу не заслужил. И Оля не заслужила. — Ты чего? — наконец, обращает на меня своё внимания Танечка, смирившись со своей чумазостью от случившейся близости. Ну ничего, мне повод девку в баньку сводить. Вдали от цивилизации природа звучит по-особенному громко, словно ругается на нас за наглое вторжение. Слышится беспокойный волчий скулёж, звуковой волной отскакивая от раскидистых деревьев, по которым в такт звериной мелодии долбит дятел. Так себе оркестр. Оценила бы, будь я тут при иных обстоятельствах. Ну, главное, что в цирке не выступают, а мы находимся в относительной безопасности в этой глухой деревне. Почти даже романтично: лес, костёр и Танька, чумазая и раскрасневшаяся от моих поцелуев требовательных. — Ниче, в дом пошли, — отчеканиваю, мягко хлопнув по лопаткам Новак. Ставлю пять из пяти Танькиной эмпатии в распознавании чужих моральных скитаний, но палить контору я в любом случае не собираюсь — Оля, возможно, ждёт меня и надеется, пока эти уроды с нами развлекаются. Поэтому, намотав сопли на кулак и вернув лицо в естественное положение тотального равнодушия к происходящему, я подхватываю девушку под локоть и направляюсь в дом. Остальное обдумаю утром.