Цена страха

Спустя каких-то десять минут он находит себя под одеялом, обвитый енджуновыми руками, утопающий в нем полностью. Одеяло несуразно теплое для июня, руки Енджуна неестественно холодные для человеческих. Субиново сердце бьется слишком размеренно и тихо для его привычно-тревожного состояния. Все как обычно. Как обычно. Но воздух пахнет по-другому. В такие моменты Субин чувствует что-то сладкое, теплое и ненавязчивое. Что-то вроде свежих цветов в парке или фруктов на рынке. Ему нравятся эти запахи точно так же, как нравятся енджуновы руки вокруг его талии, щекочущие кожу растрепанные волосы и тихие слова невпопад. Сейчас воздух пахнет парой секунд до грозы, загорающимися сухими листьями, соленой водой. Тем, что не предвещает ничего хорошего и на что нельзя повлиять. Все еще ненавязчиво и не дурно, но неспокойно и страшно. Не так. Он хочет обнять Енджуна в ответ, но сил хватает только на то, чтобы положить свою руку на его бедро. Без подтекста, без смысла, без надобности. У Субина сейчас нет на это настроения, и вряд ли оно появится в ближайшие сто часов раздумий. Енджун такой же, каким был утром, вопреки всем ожиданиям и доводам. Он так же выглядит, так же смотрит, так же ведет себя, так же прижимается сильнее с каждой секундой. Тот, утренний, Енджун, который еще не был в его голове убийцей, и этот, обнимающий его в кровати, — один и тот же Енджун. Он ни капельки не поменялся, ни внешне, ни внутренне. Поменялся Субин. Его взгляд, жесты, уровень открытости и спокойствия, и это раздражает. Он знает, что у него есть на это причина — он только что узнал, что его возлюбленный совершил ужасное преступление. Он знает. Но он не может перестать винить себя за свое поведение. За то, что не может нормально положить свою чертову руку на чужое тело. За то, что не может заставить себя посмотреть Енджуну в глаза. За то, что, очевидно, заставляет его нервничать. За то, что даже объяснить свои действия нормально не может, блять. Холодные руки неспешно оглаживают его талию и живот, мягко и пока неуверенно. Субин замирает, вырываясь из своих мыслей, когда такие же холодные мягкие губы касаются его виска, трепетно и нежно, а потом перемещаются ниже, уже настойчивее прижимаясь к коже. Это приятно, но ему ужасно неловко от того, что он не понимает, что чувствует. Страх? Разочарование? Отторжение? Ничего из этого не подходит. Скорее, это похоже на тупую боль, появившуюся черт-знает-где, черт-знает-от-чего. С ней можно жить, но она бесит и мешает попыткам наслаждаться процессом. Субин чувствует себя скверно. Он резко вздыхает, когда рука с его живота ползет вверх, а шеи касаются губы Енджуна — губы, которые обцеловали уже каждый сантиметр его тела, до которого им было дозволено достать. Губы, с которых меньше недели назад сорвалось признание в любви. Губы, которые шептали его имя наряду с какими-то непристойностями или слащавыми фразочками. Губы призрачного мальчика, которого он любит. Губы человека, убившего своих родителей. Субин вздрагивает, снова шумно выдыхая, когда Енджун, приняв его дрожь за одобрение своих действий, прикусывает кожу на шее. Сердце заходится в тревожном ритме, а воздух становится тяжелым. Это действует точно так, как и должно действовать, и это нужно немедленно остановить. Ни о каком сексуальном удовлетворении не может идти и речи, пока в его башке такая неразбериха. — Енджун, — зовет он, упираясь рукой в его плечо, снова чувствуя прикосновения губ к шее. — Енджун, подожди… — Мм? Демон останавливается, но не отстраняется, покорно ожидая ответа. Субина ведет от его чуткости и осторожности каждый раз, потому что никто никогда не останавливался с ним раньше, чтобы послушать, что он скажет. Он шумно сглатывает, пытаясь проглотить все мысли о том, чтобы продолжить, забыться и растеряться в енджуновых руках. Это будет неправильно. Более того, это будет нечестно по отношению к Енджуну. Не эмоционально. Тревожно. — Может… Давай просто поговорим? Это неловко. Он еще никогда не отказывал кому-то, тем более Енджуну, и это ново, страшно и непонятно. Демон замирает на пару секунд, а потом поднимает голову, встречаясь с Субином взглядом. Он смотрит несколько мгновений, будто пытаясь разглядеть что-то глубже, чем дозволено. Все тело Чхве напрягается. Это расстроило его, правда же? Он его расстроил. — Настолько не в настроении, Бин-щи? — Енджун удивленно приподнимает брови, и его губы изгибаются в легкой улыбке. У Субина ужасно пересохло в горле. — Настолько, — кивает он. Судя по выражению лица демона, выглядит он совершенно нелепо. Чувствует себя так же. Волнение и страх перемешиваются между собой, создавая самую невкусную в мире кашу, оставляющую на языке привкус горечи и тревоги. По лицу Енджуна совершенно прозрачно пробегает беспокойство, следуя за тонким и неуловимым разочарованием, но Субину все равно удается их заметить. Демон хмыкает, быстро чмокает его в губы и укладывается рядом на подушку, поворачиваясь к нему всем телом. — Тогда давай поговорим, мой маленький уставший мальчик. Он хмурится, на секунду забывая о своих переживаниях, и поворачивается к Енджуну. — Я выше тебя, — бросает он. — И выше всех на курсе, чтоб ты знал. — Но иногда ведешь себя, как маленький капризный ребенок, — усмехается демон. Субину, почему-то, не смешно. Он нервно поджимает губы, бегает глазами по лицу напротив, пытаясь понять, что оно выражает. Не находит ничего тревожного, но он точно это тревожное видел пару секунд назад. — Ты расстроился? — вырывается у него. Енджун вопросительно приподнимает брови. — Из-за того, что я остановил тебя. Внимательные глаза в удивлении изучают его еще пару секунд, а потом их обладатель виновато улыбается и кладет свою руку на его талию, прижимая ближе к себе. Субин чувствует, что должен сказать: «Не надо». Должен пресечь все касания и любую близость, потому что перед ним преступник, убийца, оправдано проклятый за свой поступок. Он не должен лежать с ним рядом, позволять касаться себя, отвечать на его улыбку и мягкие слова. Но это все тот же Енджун, которым он был до этого, а Субин все так же нуждается в нем, как в утреннем кофе. Неистово сильно. Он, может, и должен, но не хочет отказываться. Это путает все мысли и плавит мозг. — Скажи мне, я так сильно похож на придурка? С чего я должен расстраиваться, если ты все еще рядом? — говорит Енджун. Чхве чувствует, как его ребра выворачиваются наружу. Его любят. Его любят, и о нем заботятся, и его слышат, и это человек, который убил своих родителей. Каким чертовым образом эти понятия могут стоять в одном предложении, являться переменными одного уравнения? Немыслимая глупость. Так не должно быть. — Эй, — зовет Енджун, перемещая свою руку на его волосы. Неловко. — Я не расстроен. Правда. Выдохни. А то ты выглядишь так, словно сейчас словишь паническую атаку. Субин моргает. Он снова провалился в мысли, и они снова всплыли наружу, размазались по его лицу. Рядом с Енджуном так всегда. От него, кажется, вообще невозможно ничего скрыть, а Субин, между прочим, актер с внушительным стажем. Столько лет играть ментально здорового человека не каждому по силам. Он выдыхает, как попросили, и слышит смех, тихий и теплый. Как же невообразимо тяжело на сердце и погано в душе. — О чем ты хочешь поговорить? — спрашивает демон, устраиваясь поудобнее на подушке. Руку с талии не убирает. Субин, наверное, должен обнять его в ответ, но, как бы он ни старался, не может даже пошевелиться. Остается только надеяться, что Енджун не заподозрит ничего странного, а волнение, изредка появляющееся в его глазах, ничего не значит. Чхве колеблется какое-то время. Вообще, в его голове крутится тысяча тем, которые нужно, но нельзя обсудить. Он хочет спросить о его семье, о сестре, об уроде-отце, о матери, в конце концов, но он не может. В его голове крутится так много мыслей. Почему Енджун поступил так, как поступил. Почему он такой, каким является. Почему он, злой демон, посылающий кошмары людям на протяжении десятилетий, так хорошо обращается с Субином. Почему… — Почему ты заговорил со мной? — выдыхает он. — В первый раз. Енджун смотрит открыто, усмехается и похлопывает его ладонью по талии. Интересно, насколько ему неловко, учитывая, что он единственный касается своего партнера? — Я уже отвечал на этот вопрос, разве нет? — хмурится он. — Да, — кивает Субин. — Ты сказал, что давно не разговаривал ни с кем, а я сам начал. Но… — Бин-щи хочет подробностей? — мурлыкает Енджун. Он сегодня явно в хорошем расположении духа, а Субин портит все своими сомнениями и мраком. Приходится каждый раз напоминать себе, что у него есть на это причины. Он снова осторожно кивает, всматриваясь в лицо напротив. Уже совсем родное и до одури красивое. Ему хочется сказать, что Ханыль тоже выросла красавицей, похожей на него чертами и привычками, на первый взгляд несуразными и странными. Наверное, Енджун был бы рад знать об этом. Наверное, он предпочел бы не вспоминать. Больно. Демон кидает на него последний взгляд внимательных глаз и отворачивается. Он всегда так делает, когда понемногу открывается перед Субином, показывая оголенные части своей проклятой души. Может, этот разговор поможет ему разобраться в своих чувствах. Подкрепить свою всепрощающую любовь и наивную веру в светлое и человеческое. — Из меня хуевый рассказчик, — говорит он, и Чхве кивает, потому что слышал это уже много раз. — Ты знаешь. Меня никто не учил свои эмоции выражать словами. Я, наверное, уже говорил об этом. Теперь это звучит еще более грустно, чем в первый раз. Будь он более открытым, он бы расплакался прямо сейчас. Ему хочется сказать, что Енджун врет. Что он может говорить искренне, что он уже много раз это делал с Субином. Что он выражает свои эмоции через слова куда лучше, чем это делает Чхве, но он ему не поверит. Енджуна, в принципе, очень сложно переубедить в чем-либо, касающемся его личности. Особенно, если пытаться доказать ему, что его «плохие» черты куда лучше, чем он представляет. Каким бы самоуверенным демон ни казался, у него огромные проблемы с осознанием собственной важности и значимости. Теперь-то Субин понимает, в чем причина, но легче от этого не становится. Говоря прямо, становится только хуже. — Я не рассказывал, — говорит Енджун спустя какое-то время задумчивого молчания, — но я умер в 1994-м. Тридцать лет назад. Забавно, что в этом году будет ровная дата. Субин не считает это забавным, как и свое проклятое желание сказать: «Я знаю, ты умер в августе, а день рождения у тебя в сентябре, и тебе должно было исполниться двадцать четыре». Держать язык за зубами в его присутствии — пытка, которая Субину не по вкусу. Он с усилием кивает, стараясь вслушиваться и не отвлекаться на дурные мысли. — Сначала я не понимал, что со мной творится. Я чувствовал только липкий страх, который я ненавижу, и метался по квартире. Потом, когда родственники стали пускать сюда жильцов, у меня сорвало контроль. Кажется, я их тогда до усрачки напугал, не особо задумываясь, как это выглядит и что я делаю. Не знаю, сколько это длилось. Пришел в себя, только когда они собирали чемоданы и кричали о том, что надо было верить… Он замирает, и в его глазах мелькает секундная паника. Енджун собирался сказать «надо было верить слухам», Субин в этом уверен. Ханыль рассказала ему достаточно, чтобы он все понимал. Ему хочется ударить себя. Енджун так переживает о том, что скажет что-то лишнее о своей гадкой тайне, пока Чхве лежит рядом с ним, смотрит на него, зная абсолютно все. Нечестно. Он поступил нечестно. — Родственники? — переспрашивает Субин, чтобы отвлечь его от мыслей о почти совершенной ошибке, чтобы не чувствовать себя таким уж дерьмовым парнем. — Ты жил здесь? Вопрос тупее придумать невозможно, даже учитывая панику, накатывающую волнами. Именно это и отражается на лице Енджуна, который, наконец, перестает в ужасе пялиться в потолок и поворачивается к нему. — Разве это не очевидно? — Просто уточняю. Ты никогда не упоминал своих родственников. Субин чувствует себя придурком. Конченым придурком и предателем. — Это не значит, что у меня их нет, — бурчит Енджун. — Возможно, кто-то из них продал тебе эту квартиру. Дядя или тетя, черт его знает. «Это была твоя сестра, Енджун, — хочет сказать Субин. — Это была Ханыль, ты помнишь ее?» — Очень вряд ли, — говорит он вместо этого, ругая себя внутренне. — Это была женщина. Ей на вид лет сорок, не больше. Демон пристально разглядывает его лицо, и это начинает напрягать. Чхве ходит по охуенно тонкой грани прямо сейчас, когда видит всплеск немой печали по прошлому в глазах напротив. Он старается выглядеть настолько спокойным, насколько возможно, чтобы это не вызвало еще больше лишних вопросов, и мягко улыбается. — Не отвлекайся. Я слушаю. — А, — отмирает Енджун, и из его глаз ускользает подозрительнная задумчивость. — Да, точно. Не помню, на чем я там остановился. В общем, я не сразу понял, во что превратился, а когда понял, было… тяжело. — Он останавливается, чтобы взъерошить и без того растрепанные волосы. — Я себя, типа, возненавидел. Мне было отвратительно само осознание того, что я такое. — Почему? — шепчет Субин. Он смотрит на профиль Енджуна, смотрит, как хмурятся его брови, съезжаясь к переносице, как нервно он облизывает губы. Демон не любит рассказывать о прошлом, но делает это ради него, и, черт… — Потому что мне нужно заставлять людей страдать. Держать их в страхе, чтобы получить выгоду самому. Это омерзительно. Субин неосознанно тянет руку к своему сердцу, которое бьется слишком громко и слишком быстро, и сжимает пальцами свою футболку. Енджуну противна суть своего существования, потому что ему противна суть зла, которое он с собой несет. Он не хочет этого делать, и никогда не хотел. Это же доказывает, что он неплохой человек, да? Это же может быть доказательством, верно? Даже если он убийца. Ничто не может оправдать убийство. — За столько лет я смирился, — продолжает Енджун, не дожидаясь от Субина ответа. — С тем, что я чудовище. С тем, что люди обращаются со мной, как с монстром, которым я являюсь. Когда моя смерть превысила по длительности мою жизнь, я начал забывать, что был человеком. — Он усмехается — мрачно и невесело. — Я вошел во вкус. Ничего другого у меня не оставалось, и я начал теряться в темноте, которой теперь принадлежал. И принадлежу. — Его глаза снова встречаются с глазами Субина, заставляя жар от тревоги и неопределенности разлиться по всему его телу. — Типа, люди меня ненавидели, прямо как ты сначала. Орали, плакали, убегали. А потом ты изменился. — Ты тоже, — выдыхает Субин. — Ты перестал пугать меня так сильно. — Потому что я не понимал, что происходит, — хмурится он. — С чего ты вдруг сменил гнев на милость? Первое время я просто слушал и думал, что свел тебя с ума. Потом я понял, что ты говоришь со мной, а не со стенами, и охуел еще больше. Со мной никто никогда не пытался заговорить. Я знаю, может, это тупо, но я подумал… — Енджун громко вздыхает, больше для собственной уверенности, чем из надобности. — Я подумал, что ты отнесся ко мне, как к человеку. Не как к чудовищу или монстру. И меня это задело. В хорошем смысле. Мне показалось, что я могу, наконец, знаешь… Поговорить. У Субина внутри все сжимается, словно в тисках, и не дает выдохнуть. Он и не мог подумать, что для Енджуна его глупые рассказы оказались такими важными. Обреченному на чудовищное существование, ему не хватало человечности. Пребывая в вечном одиночестве, он страдал. Ему хотелось поговорить. А Субин, просто пытавшийся избавиться от ночных кошмаров, презирающий его всей душой, позволил ему вспомнить, что он был человеком. Заставил лед, сковавший нутро, начать оттаивать, воспользовавшись обычной уловкой и действуя против своих принципов и воли. Енджун об этом не узнает. Это расстроит его, а его и так очень многое за эти кучу лет расстроило. — Мне казалось, ты просто смеялся надо мной, — шепчет Чхве, не в силах говорить в полный голос. — Вообще-то, я пиздец переживал, — усмехается Енджун. — Я думал, что снова напугаю тебя, и ты перестанешь пытаться говорить со мной. Я был готов к этому. А ты не перестал, и… Спасибо. Ком в горле, который Субин все это время успешно контролировал, давит уже невыносимо. Давит так же, как мысли в его голове — об убийстве, о поступках Енджуна, о его собственной безграничной любви к нему, и он не выдерживает. Горячая слеза скатывается по щеке, и он шмыгает носом, тут же чувствуя вторую. Глаза демона широко раскрываются, зрачки взволнованно бегают по субинову лицу. — Бин-щи, что случилось? Он тянется к нему руками, обнимает за плечо, и Субин сдается, валится в его руки, цепляется за его одежду и прячет лицо на его груди. Больно. Ужасно больно. Он не должен любить убийцу. Не должен любить того, кто способен на такое страшное преступление, но он любит — все еще глубоко и ярко. Любит Енджуна, хочет Енджуна, нуждается в Енджуне, и это уже не остановить. Это необратимый процесс, который с каждым днем засасывает его маленькое сердце все глубже в это болото. И Субину жаль, и он рыдает, и он не хочет находиться в этой ситуации, но ничего нельзя изменить. Все уже произошло. Тридцать лет назад — три месяца назад. Он не понимает, как ему быть и что он чувствует по этому поводу. Он не знает, как это пережить. И, что самое главное, он предал Енджуна, узнав его секрет без его ведома. И вина за это сжирает его гораздо сильнее, чем эта гребаная неопределенность. — Прости, — шепчет он сквозь слезы и сбивчивое дыхание. — Прости. — Зачем ты извиняешься? — так же шепчет Енджун и прижимает его крепче к себе. Субин слышит нотки страха в его голосе. — Это ж просто слезы. Он не за это извиняется. Совсем, блять, не за это.

***

Субиновы слезы они не обсуждают. Его дерьмовое состояние и странное поведение — тоже. Енджун ни о чем не спрашивает, как его и попросили, но все время смотрит своими взволнованными лисьими глазами, словно задавая немой вопрос: «что с тобой творится, Субин?». Жаль, что он не может на него ответить. Субин третий день подряд задерживается на работе, выбирает долгий путь домой и курит у подъезда. Он старается не думать об этом, но понимает, что не хочет идти домой, и проклинает тот день, когда решил написать Чхве Ханыль. Енджуна он почти не касается, смиренно принимая все его объятия и поцелуи. Он хочет, но ему сложно и тошно от самого себя. Субин чувствует вину за это. А еще за то, что не понимает, в чем конкретно причина: в том, что сделало Енджуна проклятым, или в том, что сделал он у него за спиной. Он старается разговаривать с ним как обычно, рассказывает ему истории с работы, но каждый раз открывать рот становится все тяжелее. Демон это видит, но не комментирует, говорит сам, много и эмоционально, рассказывает о своих любимых песнях. Субин благодарен. Субин чувствует тепло в груди и трепет в сердце вперемешку с тупой болью, которая не отпускает. Ему больно за то, что пережил Енджун, и за то, что он сделал в итоге. Сигареты не помогают. Сон — тем более. Когда он спрашивает вечером перед сном, почему у него так давно не было кошмаров, его гладят по волосам, целуют в лоб и говорят: «ты и так дрожишь от страха». Видимо, это ужасно заметно, но, по крайней мере, достаточно. Или Енджун просто заботится о нем, как о человеке, которого любит. Субин не знает, что для его сердца хуже. Сегодня он плетется с работы домой особенно медленно. Утром Енджун упомянул, что у него была сестра, когда в очередной раз разглядывал анимэ-фигурки Субина на полке в спальне. «Странные у тебя игрушки, — протянул он. — Моя сестра играла похожими.» Пришлось отодрать всю свою личность от пола и собрать по частям, чтобы поддержать этот разговор. Почувствовать горький вкус собственного предательства, переспрашивая и натягивая на лицо удивление. Енджун рассказал, что она была младше его на двенадцать лет, любила кукол и мастерить что-то своими маленькими руками. Субин пожалел, что не может вскрыть себе горло, когда чуть не ляпнул чертовщину про енджунову маску. Это было невыносимо. Утро было невыносимым. Субин и пытался думать о Енджуне, как о преступнике. Но он вел себя, как влюбленный человек, старающийся ради своего партнера. Он обнимал его, интересовался им, пытался его развеселить, не лез без разрешения в его дела. А еще его глаза горели чем-то тоскливо-любовным, когда он говорил о Ханыль сегодня утром, и Субин не мог этого выдержать. Сердце тянулось к Енджуну, верило в его доброту и свет, который в нем остался. Не верило в то, что есть причины его не любить. Он закуривает уже вторую за пятнадцать минут, останавливаясь на тротуаре, и задумчиво смотрит на стены домов, возвышающихся над ним каменным лесом. Если пройти чуть дальше и свернуть налево, можно дойти до дома Бомгю. Эта мысль не дает ему покоя, въедаясь в голову вместе с дымом. Домой идти не хочется. Там Енджун со своими грустными беспокойными глазами, пытающимися найти ответы, которые Субин не готов дать. Там он снова будет чувствовать себя мудаком по отношению к тому, кого он полюбил и заставил полюбить в ответ. Там больше не спокойно и хорошо, и это убивает, сжигает изнутри, душит литрами воды в глотке. Это хуже ночных кошмаров и хуже сессии. Потому что ужасно непонятно, каким образом можно это пережить. Ему срочно нужно поговорить об этом хоть с кем-то. Совершенно очевидно, что ни с кем нельзя об этом говорить, но до дома Бомгю так недалеко, а Субин так сильно не умеет жить так, как было бы правильно. Ему нельзя к Тэхену, потому что он точно не поддержит его. Он скажет сбегать из квартиры немедленно, обрывать все связи с Енджуном и никогда больше не заикаться об этой нечеловеческой любви. Тэхен его не поймет. И нет никакой гарантии, что его поймет Бомгю. Однако он достает телефон свободной от сигареты рукой и ищет его номер, клацая пальцами по экрану быстро, чтобы не успеть задуматься. Друг поднимает трубку на удивление быстро. — Соскучился, малыш? — хихикают на той стороне динамика. Субин кривится. — Фу, — бросает он. — Что ты несешь? — Ночью звонят либо те, кто скучает, либо пьяные, — весело отвечает Бомгю, явно довольный своей шуткой. — А ты пьянством не отличаешься. — Ты никогда не знаешь правды, — хмыкает Субин. Хочется лечь на асфальт и раствориться в воздухе. — Так зачем ты звонишь? Он набирает в легкие побольше воздуха и собирается с мыслями. Это его единственный шанс высказаться. Даже если Бомгю абсолютно точно его не поймет, у него нет другого выхода. Либо так, либо его голова попросту взорвется и разлетится по всей Корее. — Можно я зайду?