Хочу забыть.

      И вот вновь я стою около тебя. У ледяного мрамора, что покрыт снежной пеленой взыгравшего в последнее время снегопада. По оледеневшим и раскрасневшимся от мороза щекам стекают горькие жгучие слёзы обиды, разочарования, но вот на кого тут теперь обижаться? Разве что на самого себя. Немо устремив взгляд в землю, где зимние сапоги уже покрылись небольшим количеством снега, я глотал все крики, что рвались из моей груди наружу. Я был собранным человеком, всегда стремился к тому, чтобы мне подражали и малые, и взрослые, никогда не совершали дурных поступков. Я хотел быть примером для подражания.       Моё тело с глухим скрипом снега под собой опустилось на ледяную промёрзшую землю, когда я снова почувствовал то, что так старался скрыть от любопытных, буквально пожирающих глаз иных людей, так старался прятать это где-то в глубинах своего подсознаниях, и так тяжело было понимать, что теперь уже не от кого прятать то, что скрыто глубоко в моей душе. Та кровоточащая рана, будучи снова открытой, словно источала эту жидкость, разливая по всему моему телу, отдавая жгучей болью, будто кто взял раскаленную кочергу с клеймом и проделал дыру в груди. Мои замёрзшие голые пальцы коснулись могилы, присыпанной белым порошком из резных снежинок, а губы замерли в одном положении. Я не смел ничего говорить, даже просто сидя рядом. Я не смел произнести эти слова, но хотелось, Боже, хотелось просто сказать! И как же это оказывается тяжело… С каждым разом в горле точно ком стоит, а надоедливые осколки такого простого слова режут гортань, не желая выходить целиком. Но сегодня, хотя бы сегодня, спустя год, я обязан это сказать, иначе вновь ночные кошмары вернут меня в мир агонии и страхов.       Теперь я понимаю тебя, Игорь. Я понимаю всю твою боль, страдания. Я понимаю твоё разочарование в этой никудышной жизни. И иногда думаю, что лучше бы вместо тебя не стало меня. Ты не заслуживаешь такого отношения к себе, Игорёша, не заслуживаешь. Губы мои снова сомкнулись, задрожав. Стоило мне снова раскрыть рот, чтобы, наконец, произнести это, как непрошенные всхлипы пронзили ночную тишину Питерского кладбища, заставляя меня смотреть пустыми глазами на твою улыбающуюся фотографию, которую я выбирал самостоятельно. Последующие вздохи, перемешанные с сиплыми хрипами превратились в один бессвязный и громкий крик, да такой, что я аж услышал шелестение крыльев ворон на дереве неподалёку.       Мою грудь сдавило. Безмолвные рыдания обхватили меня в свои цепкие пламенные объятия.       — Прости… — сквозь слёзы пролепетал я, опуская руку от могильного камня. — Игорь, прости… Прости меня, идиота… Люблю я тебя…

***

Годом ранее.

      Штурм какого-то высокого здания, в котором мне было ну просто необходимо участвовать со слов Прокопенко, был безумно тяжелым. В принципе изначально психологическая обстановка была совершенно ни к черту, но, когда краем уха я услышал истошный вопль грудничка, шок мой было просто не описать словами, зато по мимике было ясно сразу, что данная перспектива взятия здания силой совсем меня не радовала. Однако, работа она и есть работа, чтобы делать то, что нам не всегда по душе, верно?       Как бы то ни было, я на одной из довольно далёких позиций, чтобы чуть что — создать план-перехват, после чего отследить удирающих преступников. Мой цепкий взор, буквально как у ястреба, следил за всем, что происходило вокруг; нервы были напряжены, словно слишком сильно натянутая недавно гитарная струна, дёрнешь — она лопнет. Нахмурив брови, застыв в одном положении, я даже не крутил головой, мало ли, что случится, что я могу упустить прямо из-под носа… Мои коллеги уже послали за переговорщиком, ведь внутри были заложники, но всё, что требовали террористы — не деньги, не вертолёты с машинами, а вернуть им их должности на работе. Уж не понимаю, что сподвигло их на такой бессмысленный отчаянный шаг, но одно я знал точно — это преступники. Они, пускай, и обычные люди, но всё-таки те, кто преступил закон ради собственной выгоды, а это жестоко карается. Я и сам не заметил, как стал думать, как он.       Именно он сделал меня таким, какой я сейчас. Я упёртый молодой следователь, Дима Дубин, который в лепёшку расшибётся, но доведёт дело до его финала, ни перед чем не отступится, но всё еще добродушный и приятный член компании. Точнее, обо мне так отзывались многие сотрудники, с которыми мне уже удалость провести одно или пару дел. Но каждый раз глядя во двор из кабинета и не замечая, как поедаю которую шаверму за сутки, я вспоминаю своего руководителя, что принял меня под своё крыло стажёром, не оставив одного разгребать всё, что навалилось на мою тогда ещё совсем зелёную голову. Именно он научил меня многим приёмам, трюкам, которые в дальнейшем сильно помогли мне докапываться до истины, как до самого редкого драгоценного камня, спрятанного в руинах. Он научил меня никогда не делать поспешных выводов, никогда не сдаваться, идти только вперёд и не прогибаться ни под чье влияние. Он — Игорь Гром. Тот улыбчивый и харизматичный следователь, хлебом не корми, дай поработать, и чем-то всегда Игорь напоминал мне Шерлока из сериала, который крутили по Первому Каналу, только куда… Лучше, что ли.       В моём кармане завибрировал телефон, что долгое время лежал, словно находясь в стазисе. Я немигающим взглядом, упуская вибрацию мобильника, мониторил улицу, стараясь не сводить глаз с того, как мои напарники выбивают резким движением массивную дверь, как открывают огонь и моё сердце холодеет. Пускай я и следователь, но не бездушная машина, которая всё стерпит, которая умеет смотреть равнодушно на жестокость обычного народа к такому же простому народу, только выше в полномочиях. Скрепя сердце я не глядя нажал на смартфоне кнопку «Отклонить вызов», отбрасывая гаджет подальше от себя, чтобы невзначай не отвлечься снова на простой звонок, ведь из-за моей оплошности могут пострадать ни в чём не повинные граждане.       А я должен быть тем, с кого брал пример. Теперь я должен быть им.

***

      Войдя в участок, весь помятый и уставший, я, наконец, разблокировал телефон и, мягко говоря, охренел от количества сообщений, которое мне прислали, пока я был н задании. Пролистывая вниз надоевшую вереницу из упоминаний в соцсетях, из каких-то глупых пабликов, я наткнулся на один пропущенный. Тот самый, который был, пока я сидел на крыше и четко следил за тем, что происходило на улице, а вообще, удивительно, как я не забыл телефон там, во всей этой суматохе, ведь когда мне подали сигнал, тут же сорвался, напрочь позабыв об аппарате, который остался лежать, и нашел я его уже под небольшой снежной периной. Но звонила не Лиля, не кто-то еще, а Игорь. В грудь кольнуло что-то неуловимое, однако, стравив сквозь зубы вздох, я нажал пальцем на кнопку вызова, выслушивая продолжительные гудки. Ну, давай, бери же трубку, курящий засранец.       Но никто по ту сторону не подходил к трубке, словно специально дразнил меня, стараясь вывести из себя. Сегодня всё как будто подстроено, чтоб я сорвался, канул в пропасть ярости и злости. Автоответчик оповестил о пустоте линии, механическим голосом спрашивая, желаю ли я оставить сообщение получателю. Нажав кнопку сброса, я вновь повторил вызов, но всё повторилось, и так раза два. Не выдержав, теперь уже я набрал Лиле.       — Дима? — послышался отдалённый голос девушки. Видимо, снова занимается починкой байка.       — Да, привет, — немного замешкался я, но тут же пришел в себя. — Тебе Гром не звонил?       — Звонил, — чуть погодя ответила Лиля, приближаясь к смартфону. Это было понятно по громкости её голоса. — Мы с ним немного прошлись, ему требовалось поговорить срочно с кем-то. А что?       — Да просто у меня от него пропущенный, а трубку не берёт.       На том конце провода задумались.       — Ладно. Если надо будет — перезвонит, ничего страшного с ним не случится, в этом я не сомневаюсь. Домой он шёл, вроде, довольный, — я представил, как собеседница сейчас пожимает своими худыми плечиками у себя в мастерской.       — О`кей… — Мрачно заключил я, потерев переносицу. — Кстати, пока ты не сбросила!       — Нет, Дим. Сегодня я расслабляюсь в компании «кучи железок», так что из дома ни ногой! Вон, метель какая! Да и тебе бы домой уже пора, время то, половина десятого. Ты вообще чего так поздно в участке сегодня?       Я наскоро пересказал события минувшего дня Лиле, и та лишь хмыкнула. Пара стандартных фраз, и вот, снова гудки на том конце, и я положил телефон экраном вниз, спрятав лицо в ладони, прикрыв глаза. Как же это всё муторно…       Меня отвлёк стук в дверь. В дверях появился штатный сотрудник, коего на днях я видел отлынивающим от работы. Позади него стоял какой-то невысокий парнишка лет пятнадцати, шмыгал носом и смотрел на моего коллегу в оба глаза. Тот что-то невнятно пробормотал под нос, но я различил слова «подменить» и «только один вызов». Поначалу я хотел было отказать, сославшись на свою ужасную усталость и то, что мне уже, как бы, домой пора, но взгляд юнца был таким жалобным, что сдался без вопросов, согласившись. Но оказалось, что на вызов нужно ехать прямо сейчас, потому, недолго думая, я вновь набросил куртку, отправляясь в автомобиль.

***

      — Как думаешь, стоит ли продолжать так мучить себя, стараясь протянуть еще хотя б одни сутки в этой кромешной тьме? — Спросил Игорь, поджигая вторую сигарету.       — Всегда стоит, даже если все отвернутся от тебя. Жизнь — на то она и жизнь, чтобы справляться с преградами, которые она нам ставит. И, сказать тебе честно, что бы ты ни задумал, не смей этого делать. Подумай, что будет с отделом. Или, может, о нас с Димой… — Лиля оперлась о перила на набережной, таким образом придавив снег с характерным хрустом. Изо рта вырвалось облачко пара, скоро растворяясь в воздухе.       — А ему не плевать на меня?       Повисла тишина. Долгая, изнуряющая тишина, разъедающая душу, плоть обоих.       — Ты идиот, Гром. Неисправимый.       — Я в курсе. К слову. Если случится со мной что, передай Диме это, пожалуйста. — Игорь протянул клочок исписанной бумажки, прикрыв глаза. На молчаливый взгляд последовал краткий ответ. — Не волнуйся. Я ничего с собой не смогу сделать, даже если захочу.       Гром приподнял уголки губ. Улыбаться для него теперь было в новинку, в отличие от прошлых лет. Он крепко сжал зубами сигарету, втягивая тяжелые смолы вместе с табаком в лёгкие, выдыхая неприятный и противный дым, прикрыв глаза. Что-то меняется в этой жизни, а что-то всё также неизменно…

***

      Улицы были слишком знакомыми, также как и дома вокруг. Мне виделось в этой жизни всякое — и по мне стреляли, и я… Так, что-то отвлёкся.       Разглядывая улицу сквозь стёкла патрульного автомобиля, я уже проклинал себя в четвертый раз за то, что позволил этому шкету заставить поехать меня на новый вызов, но в этот раз точно поклялся — после него сразу рвану домой, отдыхать, набираться сил для нового рабочего дня. Небо заволокли тучи, не видно было светил, что озаряли обычно ставший таким родным Петербург в безлунную ночь, снег кружился в каком-то чудном и неизвестном танце, завлекая прогуливавшихся парочек к себе, и некоторые радостно кружились, мелькая за окнами, как разноцветные шарики на новогодней ёлке в хороводе. Но всё же, что-то не давало мне покоя, и даже не хотелось засматриваться природу вокруг, что поражала своей красотой и умиротворённостью. Слишком уж знакомый дом, улица, соседи, всё вокруг было… Подозрительно знакомым.       Это же адрес Игоря!       — А в чём причина вызова? — Как бы невпопад поинтересовался я у коллеги, что сидел за рулём.       — Соседи на шум жалуются. Говорят, звуки выстрела слышали из пятьдесят второй квартиры, и всё тут, — ответил тот, не отвлекаясь от дороги.       — А какой подъезд?       — Четвёртый.       Внутри что-то дёрнулись. И квартира его, и парадка… А если на него опять совершили покушение, хотя, чёрт, кому нужен Гром в такое-то время?! Не медля ни секунды, как только мы прибыли на место, я сорвался и на всех парах в подъезд. Слава Богу, здешняя соседка уже меня принимала за своего, потому без особых проблем вбежал в здание, даже не вбежал, а, дословно говоря, влетел, преодолевая ступень за ступенью, и шаг за шагом я был всё ближе к цели. Заветная дверь покажется уже скоро в обшарпанных стенах старой советских годов многоэтажки, знакомые выцарапанные слова на пожухлой и отваливающейся краске попали в поле зрения, и я тут же заметил приоткрытый порог в квартиру, из которого веяло бездушным холодом, будто с улицы ветер пробирал до дрожи в костях.       Не дожидаясь напарника, я резко распахнул дверь и пробежал внутрь.       Я хочу забыть то, что увидел тогда.       Кровь. Повсюду чёртова кровь, остатки чего-то липкого на боковой стене ближе к выходу, а посреди кухни лежит он. Он не дышит и не двигается.       Я хочу забыть то, что увидел тогда. Я не успел. Я пытался помочь. Но в этот раз я не успел.

***

      Рука легла на моё подрагивающее от рыданий плечо, когда я очнулся от окутавшей меня печали, словно вынырнув из глубин океана мыслей, затопившего меня с ног до головы. Это была Лиля. Тусклый взгляд сначала был направлен на могилу, потом на меня, а мне только хотелось истерически смеяться, плакать, кричать… Всё сразу. Стальные тиски сдавили горло. Я кое-как поднялся, промокший, продрогший до костей, когда девушка всучила мне какую-то бумагу. Неспеша, слушая свист ветра в ушах, я развернул тетрадный листочек, аккуратно сложенный пополам, что был покрыт слоем пыли. Я приподнял голову, исподлобья смотря на Лилю, словно щенок, и та лишь кивнула на лист.       — Он просил передать. Если… Ты меня понял. Я забыла о нём, а когда ты попросил съездить на кладбище вместе, меня как током прошибло.       Я кивнул, разворачивая клочок. Корявый почерк Грома, но такой… Родной.

Дима. Здравствуй.

Если ты видел то, что произошло, то… Мне правда очень жаль. Мне жаль, что ты застал меня в таком виде. Не живым. Признаться честно, я уже давно вынашивал эту идею. И сегодня… Нет, я не могу сказать об этом настолько прямо. Пойми меня, пожалуйста, пойми и прости, я, правда, не мог так больше. Понимаешь, не мог. То, что сжирало меня изнутри, взяло верх. Это непонятное чувство отчаяния, горечи на языке, жжения в груди до болезненных конвульсий… Это было пыткой. Я так устал, Дима.

Передай ребятам из нашего отдела, что я ими всеми дорожил. Прокопенко — что он лучший начальник, который только мог быть в этой сфере, Лиле и Ире — что они прекрасные дамы, что заслуживают всего мира.

А ты, Дим… Я люблю тебя. Я всё думал, как об этом тебе сказать, но никак не решался. Ты бы мне и не поверил. А если бы и поверил… Вряд ли что-то получилось. Так что… Может, оно и к лучшему. Главное — не печалься. У тебя вся жизнь впереди. Спасибо тебе и ребятам за всё. А тебе, даже, отдельно…

Вы ни в чем не виноваты. Запомните.

С превеликой любовью к Дмитрию, Игорь Гром.

25 декабря 2014 года.