Облачаясь в чёрное

Аллен чувствует, что отрезал своё тело от души. Тело рефлекторно продолжает выполнять принятые обществом действия: передвигаться на двух ногах, кивать в ответ на приветствия, дышать, моргать. А душа… душа и разум онемели, застыли. Удалились отсюда в какое-то иное, лучшее место. Лишь каменное, непроницаемое лицо и стеклянный взгляд в пустоту могут вывернуть наружу весь ад, который происходит внутри его оболочки. Поступок Себастьяна выбивает почву из-под ног. Бьёт под дых. Вырывает соломинку из рук утопающего. Они не были вместе, но то, что было между ними, являлось чем-то большим, чем «ничего». Когда «ничего» — не бегут через весь Хогвартс за руки так, что лёгкие разрывает одышка, не знают наизусть количество родинок на лице и не дарят именинный подарок в собственный день рождения. Это определённо точно было чем-то. Видимо, это в стиле Себастьяна Сэллоу — врываться в жизнь других людей, переворачивать её с ног на голову, а затем прожевать и выплюнуть, растерев ботинком. Невыносимая боль утраты чёрной, зияющей скважиной сквозит в груди. Эту пустоту не излечить и не заполнить. Нельзя потерять того, кто никогда не был твоим. Но можно потерять надежду. Потерять всякий смысл. В этот момент Аллен испытывает непомерную злость, которая закипает в венах чёрной бурлящей магмой. Ебучий Себастьян Сэллоу уничтожил его жизнь. Размазал по брусчатке. Это не была физическая измена, не просто одноразовый трах с симпатичной девчонкой. Это был методично проведенный ритуал обольщения. Со всеми теми же декорациями и репликами, которые они уже успели отрепетировать вместе. Торопливые шаги резко остановились, стоило взгляду зацепиться за дверь в спальную комнату седьмого курса. Сердце пропустило удар. Регулус Блэк. Регулус назойливой мухой жужжал над душой с самого прибытия в Хогвартс. Популярный старшекурсник, брат старосты и сын директора. Самый нахальный и бесцеремонный человек из всех, кого Аллен знал. А по количеству доставляемых неприятностей он мог уступать разве что Сэллоу. Регулус был странным, отталкивающим. Когда он смотрел в глаза, по коже пробегали мурашки, и это точно не тот человек, к которому хотелось бы становиться спиной. Его острый язык легко находил, как задеть человека за самое больное. Но Аллен слышал о нём кое-что ещё, что его язык хорош не только в колкостях. Возможно, между ними было какое-то пугающее тёмное притяжение, от которого хотелось скорее откреститься и не замечать. Должно быть, пора смириться, что у Аллена Коуэла ужасный вкус на парней. Эта вытесненная симпатия — бельмо на глазу, слепая зона. Но что-то вне его угла обзора настойчиво нашёптывало: Регулус сам к нему неровно дышит, все его безумные поступки неспроста. На какую-то долю секунды в голове мелькнула едва уловимая мысль — постучать в его комнату. Отомстить Себастьяну. Обесценить. Предать собственные чувства. Наверное, стало бы не так обидно. Стало бы даже немного приятно, если бы Себастьян узнал об этом. Если бы Себастьян смог почувствовать хоть крупицу этой боли. Сейчас терять больше нечего. Месть это блюдо, которое нужно подавать холодным, но некоторые любят погорячее. Ведь так говорил Сэллоу? Аллен убедил себя сам, что это то, что ему сейчас физически необходимо, занёс руку и постучал в дверь. Внутри послышалось озлобленное шипение, грохот и крик: — Ох, Мерлин, кого там черти принесли? Сердце сжалось, в эту секунду Аллен успел передумать и отступить на шаг, ретироваться пока не поздно. Дверь скрипнула, распахнулась и в проходе нарисовался искомый. Регулус не был собран: его обычно прямые длинные волосы — взлохмачены на затылке, словно он только встал, рубашка лишь накинута на плечи, ремень на поясе брюк не застёгнут. Щёки Аллена моментально залила краска от мыслей о том, какое именно занятие могло быть прервано неожиданным стуком. Юноша застенчиво скользнул взглядом по представшей перед ним фигуре, демонстрирующей слишком многое своим непринужденным внешним видом, оценивая, что за тело его ждёт впереди. Только после этого он смог посмотреть в лицо, которое выражает крайнюю степень неподдельного удивления. — Фарфоровый? Что ты здесь забыл? — К-как ты меня назвал? — пришла очередь Аллена удивляться. — Ну! Фар-фо-ро-вый. Патриция же зовёт тебя куколкин. А куколки какие? Правильно — фарфоровые, — Регулус тихо хохотнул, — так что ты хотел, хрусталик? Шестерёнки в голове Аллена Коуэла закрутилось с удвоенной силой, вовсе не потому, что прозвище «хрусталик» озадачило его ещё больше, а потому что как такого плана у него не было. Что ему могло понадобиться от Блэка так срочно? Глаза принялись быстро изучать комнату, настырно заглядывая за плечо её хозяина. Книги. Очень много книг. Сойдёт. — Я был в библиотеке и не смог найти один учебник, мадам Пергам сообщила мне, что ты не возвращаешь его уже более года, — наскоро выдуманная ложь прозвучала не слишком уверено. Регулус смерил наглого лжеца тяжёлым взглядом, его бровь вопросительно изогнулась, а руки скрестились на груди. — Позволь у тебя поинтересоваться, какой именно учебник тебе нужен? — «Лицом к лицу с безликим» — Квентин Тримбл, — с губ сорвалось первое, что пришло в голову. Блэк саркастично цокнул языком. — Любопытно, собираешься защищаться от инферналов, либо изучать Круциатус? Я видел, он у тебя и без того недурно выходит. — Не угадал — учусь опознавать оборотней. Зелёные, донельзя проницательные глаза впиваются в чёрные, проникают в голову через зрачки, буквально препарируют мысли. Регулус слишком умён, чтобы не суметь раскусить незатейливую ложь. Аллен внимательно следит за его загадочным выражением лица, следит, как под кожей ходят желваки. Взгляд напротив проясняется, в один момент внутри них словно загорается Люмос, и Аллен понимает, что решение принято. По губам Регулуса расползается ехидная ухмылка, озвучивать ответ не требуется — он решил поддаться, сыграть по чужим правилам, по причине известной ему одному. — Ладно, проходи, поищем твой «учебник». Блэк впускает сокурсника внутрь спальни. Аллен оглядывает её, подмечая к своему облегчению, что все студенты седьмого курса уже покинули Хогвартс на рождественские каникулы. Сегодня его планы никто не посмеет нарушить. Эта спальня была другой. На стенах висели старинные картины, изображающие предков, резные стеллажи завалены древними фолиантами. У кровати одного из учеников висел гобелен с арканом «Верховная жрица», у другого — экспозиция из засушенных трав и арома масел. В углу — алтарь почившему в этом году в Хогвартсе квиддичу — манекен с экипировкой, сундук со снаряжением и выставка мётел. Коуэл с интересом разглядывает интерьер, когда замечает, что Регулус подходит к одной из тумб и магией поджигает свечи на канделябре. Он на своей территории, но не выглядит уверенным, не знает куда себя деть, кажется таким уязвимы сейчас. Всю напускную самоуверенность как рукой сняло. Должно быть, он сбит с толку, ещё не до конца понимает, в какую игру его втянули, какую роль ему суждено играть. Он курсирует по спальне из угла в угол, подобно дикому зверю в клетке, пока не возвращается обратно к свечам. Взгляд Аллена падает на чучело чёрного ворона, стоящее рядом. Блэк оборачивается, ловит этот взгляд и отвечает на немой вопрос: — Символ моего фамильного герба — ворон. У брата в комнате такой же, может, ты заметил на Самайне. Разговоров о той-самой-вечеринке сейчас точно не хотелось. Аллен испугался, что Регулус сейчас припомнит ему поцелуй с Себастьяном, либо просто вспомнит о его существовании и начнёт муссировать эту тему. Но, не то по какой-то случайности, не то по хитрому умыслу, он дипломатично опустил данный вопрос, одарив лишь многозначительным лукавым взглядом. Сложно понять, почувствовал ли Регулус, что эту грань нельзя переходить, либо решил, что молчаливый укор будет куда красноречивее приевшихся колкостей. — Красивый ворон, — отрапортовал Аллен, чтобы заполнить тишину. Говорить с практически незнакомым человеком сложно, неловко, слова приходится вытягивать из себя клещами, но в конце-концов они тут не разговаривать собрались, — мне в целом нравится здесь, интересно видеть, как самовыражаются старшекурсники, что в них есть нечто большее, чем они демонстрируют внешнему миру, — он приблизился к книжным полкам, изучая, якобы выискивая необходимый учебник. Регулусу пришлось оторваться от меланхоличного созерцания ворона и обернуться. Эти, казалось бы, заурядные слова застают его врасплох. Он слышит в них ровно то, что ему нужно было услышать. Неужели, ну просто не-у-же-ли кто-то в этом Богом забытом мире видит его настоящее лицо под маской? Не то лицо, которое он собирал по кусочкам всю свою жизнь: отчаянного сорвиголовы, язвительного мудака, защитника чистоты крови и просто скользкого ублюдка. Не то лицо, с которым ему было проще выживать, не то, которое создавалось, чтобы привлечь к себе внимание. А то, что приходилось тщательно скрывать — второго сына, менее успешного, менее любимого, живущего в тени лучшей версии себя же. Аллен не смотрит на него, но буквально спиной чувствует, как плавно он приближается, прощупывает почву, проверяет границы дозволенного. Регулус прислоняется к нему корпусом, аккуратно берёт в ладонь его кисть и совершенно невинно подталкивает руку к нужной полке. Приходится взять учебник. — Смотри-ка, тебя не обманули, книга и правда у меня, — вкрадчивый шёпот близко к уху, ласкающий шею тёплыми вибрациями, — теперь ты можешь уходить? Вопрос, не утверждение. Он просит активного согласия. Он требует ответить инициативой на инициативу. Аллен пока не готов действовать напрямик. Он разворачивается на месте на сто восемьдесят градусов и оказывается в ещё более неловком положении. Глаза в глаза. У Регулуса они зелёные, но не такого оттенка, как хвоя или молодая трава, скорее как подсыхающий мох, так неуместно выросший на солнечной стороне дерева. Впервые Аллен почувствовал, как он пахнет, раньше умудрялся никогда не замечать. Регулус пахнет лакричным мармеладом, пахнет недавно выкуренной сигаретой, пахнет как ледяной горный воздух, когда несёшься на метле так быстро, что пейзаж вокруг смазывается в широкую полоску. Впервые Аллен видит его лицо так близко, и сейчас оно выглядит совсем иначе, каким-то по-особенному красивым. — Ты загорел, — совершенно неуместно сообщает очевидный факт Коуэл. — Какой ты внимательный, — Регулус не сдерживает улыбки, — да, я решил, что мне нужно проветрить голову и отправился в резиденцию моей тётушки Элладоры на побережье Тихого океана. Лет десять назад она просто помешалась на золотодобыче, когда поняла, что… Договорить ему не дал Аллен. Наконец, он нащупал в себе эту точку кипения, зачаток искренней симпатии, сумел решиться на следующий шаг, и просто не мог упустить момент — сейчас или никогда. Пальцы на подбородок — Регулус не успел замолчать, как его губы накрывает поцелуй. Аллен целует его как в последний раз, перебивая, заставляя замолчать, настойчиво и пылко, как никто бы от него не ожидал. Этот поцелуй — разрядка. Он выпускает из себя всю скопившуюся боль, злость невысказанные чувства к другому человеку. Блэк отрывается от него буквально на мгновение, чтобы заглянуть в глаза, такие чёрные, что, кажется, они поглощают свет. Его пронизывающий насквозь взгляд находит для себя какие-то ответы. Что он увидел? Бесконечно зияющую бездну отчаянья, одиночества и ярости. А может, он увидел, что сейчас они оба нуждаются друг в друге? Внутри спускается мысленный затвор. Регулус обрушивается на него ответным поцелуем. Настойчивый, наглый язык, властная ладонь, оказавшаяся на затылке, сжимающая белые волнистые пряди, и вторая — между лопаток, давящая так сильно, что кажется, будто он пытается вдавить его в себя. Такая горячая, что это очевидно даже через два слоя плотной ткани. Нахальные руки жадно изучают тонкое тело, щупают, проминают мышцы. Они целуются остервенело, совсем по-животному, небрежно стукаются зубами. Аллену кажется, что слюна Регулуса точно яд, проникает в кровь, распространяется по телу и отравляет разум. Он прикусывает ему нижнюю губу, до боли, до крови, до сдавленного шипения прямо в десны, будто в одержимом порыве, словно надеясь урвать новую дозу этого токсина. Его ладони по-хозяйски блуждают по волосам, плечам, лопаткам любовника, опускаются ниже. Словно так и надо, словно разгоряченное тело напротив давно принадлежало ему. Регулус отстраняется, чтобы вдохнуть, тихим, охрипшим голосом спрашивает: — Скажи мне, чего ты от меня хочешь? Щекотнуло под ложечкой, как тогда, когда Аллен в первый и последний раз вогнал свою метлу в отвесное пике с огромной высоты, и успел увернуться у самой земли, почти порвав сухожилия. Холодок пробегает по шее, поднимая волоски на затылке. Он обратил на Блэка пронзительный, горько-отчаянный взор, кричащий громче, чем любые слова, которые он мог произнести вслух. — Я хочу этого, — он сглатывает слюну, переходит на шёпот: — я хочу, чтобы ты трахнул меня грубо и жестко, хочу, чтобы ты заставил меня кричать до хрипоты. Регулус не задаёт лишних вопросов, не оскорбляет имитацией притворной влюблённости. Он лишь принимает правила этой незатейливой игры, со всей отдачей входит в нужный образ, запирает дверь и накладывает заглушающее заклятие — их пьесе зрители не нужны. Его припухшие, раскрасневшиеся губы тихо произносят: — Раздевайся. Назад дороги нет. Аллен послушно снимает ботинки, пинает их куда-то в угол, следом стягивает пуловер, торопливо расстёгивает рубашку и бросает её следом. Его взгляд прикован к фигуре напротив, так же небрежно обнажающейся. Регулус до одури хорош собой: лёгкий бронзовый загар изящно подчёркивает мягкие рельефы юного тела, фактурные плечи, подкаченные грудные мышцы. Его мягкий впалый живот венчает дорожка тёмных волос, спускающаяся от пупка. Стоит взгляду упасть на выпирающую эрекцию, прижимаемую узкой штаниной к бедру, Аллен чувствует, что его кровь сбегается со всего тела на юг — в паху тянет от пульсирующего нетерпеливого возбуждения. Регулус в один широкий решительный шаг сокращает расстояние между ними, хватает за запястье, тянет на себя и толкает в постель. Его тонкие музыкальные пальцы рывком стягивают брюки с провокатора и швыряют их куда-то под кровать. Его голодные, полные едкого желания глаза внимательно изучают тело добровольной жертвы, бледную тонкую кожу, практически прозрачную, совсем хрустальную, испещрённую уродливыми шрамами. Никакой жалости здесь нет места, Аллен не выдерживает, подрывается на очередной поцелуй, лишь бы он не смотрел. Смятая постель, полумрак. Разъехавшиеся по велению палочки портреты, полуголый изнемогающий от возбуждения Блэк, ладонь, сжимающая челюсть, заставляющая открыть рот шире, они не целуются, Регулус трахает его рот своим языком, Регулус подминает его под себя, вжимает всем весом в кровать, Регулус похабно трётся грубой тканью ширинки о нежную кожу бедра. Эти чувства, они раздирают их обоих изнутри. Горячий шёпот, в основание шеи, не в ухо: — Я могу быть аккуратным, хрусталик. Аллен не отвечает, лишь отрицательно мотает головой, за что получает не то поцелуй, не то укус в шею. Кожу саднит, она пульсирует от таких грубых ласк. Но это хорошо, это даже правильно. Практически зачахшее от скорби по собственной жизни, сердце Аллена резко оживает, начинает рьяно колотиться о рёбра, стоит Регулусу подняться над ним, встать на колени, и наконец расстегнуть треклятые пуговицы брюк. Он делает это нарочито медленно, смакует реакцию партнёра, ловит каждый его вожделенный взгляд. Блэк без толики стыда расстёгивает ширинку, приспускает брюки и берёт в ладонь свой пульсирующий от возбуждения член. Щёки Аллена полыхают лихорадочным румянцем. Ещё никогда он не видел чужой пенис, тем более так близко, тем более прямо перед собственным ртом. Он возбужденно ёрзает на простынях, отрывает взгляд от внушительного достоинства и заглядывает в глаза Регулуса совершенно голодным просящим взглядом. Что-то внутри Регулуса точно перевернулось, ёкнуло, вывернулось наизнанку. Его губы распахиваются в громком выдохе, в глазах блестит недобрый огонёк. Он усаживается на грудь Коуэла, подносит головку ближе ко рту и шепчет: — Хочешь его? — он не многозначительно кивает в направлении собственного члена, — тогда бери. Стоило Аллену потянуться губами к вожделенной возбужденной плоти, как Регулус шлёпает его членом по щеке. И ещё раз. Он играет, водит влажной головкой по губам, не давая взять в рот, его лицо расплывается в самой самодовольной улыбке. Щёки второго краснеют с новой силой. — Ты даже не представляешь, как давно я об этом мечтал, — он урчит, словно довольный кот. Аллен не выдерживает, хватает ненавистные бёдра и притягивает их к себе навстречу, ловя, засасывая сочащийся смазкой член. Регулус замирает, совершенно не ожидая такой нахальной узурпации власти, и позволяет Аллену наслаждаться этим всего пару мгновений. Пальцы в волосы, крепко хватают, оттягивают их до боли, Блэк не позволяет своему фарфоровому больше сосать, он грубо трахает его рот, не нежничая, не давая своевременно дышать, глубоко проталкивает член, до самой глотки, рвано, грубо, быстро. Его совсем не заботят ни острые зубы на чувствительно коже, ни осечки, когда он вместо тёплого влажного рта попадает своему мальчику по губам. Аллен захлёбывается воем. С членом во рту, с саднящим от боли горлом, с полыхающими щеками в дорожках от слёз, с грёбаным Регулусом Блэком на рёбрах. Слюна скапливается в уголках губ, стекает дорожками к подбородку и капает на грудь. Это невыносимо остро и ярко, и достаточно больно; это — вспышка под веками, ком в горле, взрыв в животе; это — дрожащее «ну же» и «дай мне ещё», которые он повторяет и повторяет, впиваясь короткими ногтями в плечи и спину Регулуса. Он задыхается, не то от отсутствия возможности нормально вдохнуть, не то от переполняющих эмоций. Чёртов Блэк не даёт ему опуститься на подушки, подняться не даёт тоже, то и дело, то грубо оттягивая за волосы, то глубже насаживая на член; шею сводит, руки дрожат от неудобной позы, член готов взорваться от скопившегося перенапряжения, а горло наверняка будет предательски хрипеть. Но это всё — очень правильная, чертовски нужная сейчас боль. Член на языке пульсирует, Регулус быстро вынимает его, охватывает тугим кольцом пальцев прямо у основания и крепко жмурится. Его плечи пробирает заметная дрожь, он шумно выдыхает и через усмешку говорит: — Хватит с тебя на первый раз, хрусталик, — его большой палец практически заботливо вытирает влажные губы. Они смотрят друг другу в глаза, чувствуя, как сгорают. Регулус не выдерживает, какая-то толика трепетной нежности прорывается из него, он накрывает чужие губы своими, ласково, практически как котёнок, вылизывает старательно оттраханный рот, чувствует собственный вкус на языке. Аллен сдавленно стонет ему в губы. Как это грязно, просто неимоверно пошло, потрясающе откровенно. Он теряется в этом потоке нежности, в невесомых, едва ощутимых, касаниях кончиков пальцев на коже, в тёплом дыхании. Но минутное помутнение быстро спадает, как морок. Регулус возвращается в роль, грубо, не спрашивая, переворачивает тело под собой на живот, рывком поднимает бёдра выше и отвешивает звонкий шлепок по ягодице, заставляя прогнуться в спине сильнее. Аллен прерывисто стонет, когда Регулус оттягивает за волосы его голову назад и засовывает три пальца ему в рот. Он уже машинально смыкает губы и сосёт их, тяжело дыша. Блэк груб, он проникает фалангами слишком глубоко внутрь, заставляет Аллена давиться ими. Он вытаскивает пальцы и почти трепетно проводит ими по спине. Регулус медленно опускается, следуя за влажной дорожкой слюны, и до боли прикусывая кожу. Колючие искры предвкушения рассыпаются по телу. Когда Аллен чувствует, как те же самые пальцы, которые только что были у него во рту, входят в него, он издает сдавленный всхлип и судорожно хватается за смятую простынь под собой. Тугие мышцы сопротивляются, сжимаются плотным кольцом. Но настойчивые, требовательные пальцы Регулуса — длинные и грубые, силой проталкиваются внутрь, разрабатывают проход. Он добавляет их один за другим, и с каждым новым пальцем внутри себя Аллен теряет связь с реальностью. Ещё один резкий рывок, и Блэк вытаскивает свои пальцы. Аллен не успевает посетовать на потерю, на внезапно наступившую пустоту внутри, прежде чем член партнёра начинает туго входить в него. Чувствительная кожа горит, надрываясь, словно от глубокой ссадины. Аллен задерживает дыхание, морщится так, что под веками мерцают искры, и медленно выдыхает с каждым принятым дюймом, который он остро чувствует внутри себя. Это хорошо, так даже правильно, словно теперь, наконец, он заполнен до предела, словно больше нет зияющей пустоты внутри. Кожа к коже. Глухой шлепок и Регелус входит на полную длину. Его зажатые зубы разрывают глубокий гортанный стон. Одна рука на узкие бёдра — сжимает кожу, врезается в неё до лунных отметин от ногтей, помогает удерживать ритм; вторая — на горло, сдавливает его, придушает до хриплых всхлипов. Его таз двигается рвано, ритмично, резко, не жалея ни слабо подготовленный проход, ни собственный член, горящий от трения о тугие давящие стенки. Уздечка готова порваться от таких неправильных, грубых движений, но какое до этого дело, когда в его руках трепыхается, подобно раненой ласточке, тонкое юношеское тело, совсем хрупкое, и правда хрустальное, практически прозрачное. Ладонь отвешивает ещё один звонкий шлепок, срывает задавленный подушкой стон, срывает тихое: — Реджи, дай мне больше. Ему сносит крышу, уносит её совсем далеко. Какой нахуй Реджи? Его малыш, похоже, совсем размяк. Глубокий толчок, громкий всхлип — и вот, он уже не второй сын, не блеклая копия, а человек, глубоко насаживающий на себя Великого убийцу троллей, в одиночку покосившего целый лагерь браконьеров. Неведомая эйфория тягучей горячей смолой заполняет вены, разрывает изнутри, обдаёт кости кипятком. Он садится себе на стопы, опрокидывая Аллена на себя, с силой вжимает его в грудь. Мальчишка дрожит, его ноги подкашиваются, он не в состоянии держать необходимый ритм, Регулусу приходится помогать ему руками, подталкивать наверх и с силой насаживать обратно на член. Аллен запрокидывает голову назад, смахивает прилипшие ко лбу волосы. И сейчас им можно только полюбоваться, можно накрыть его стон глубоким поцелуем, можно впервые прикоснуться к его подрагивающему от возбуждения члену, размазать сочащуюся смазку по головке и сделать несколько синхронных резких движений ладонью и тазом, вдалбливаясь в него глубже. Интимнее. Ближе. Это уже походит на что-то слишком личное. Слишком глубокое. Слишком далёкое от простого траха. Тело в руках натягивается, как тетива, Аллен издаёт ненормальный, нечеловеческий стон, мышцы сфинктера сильно пульсируют и Регулус понимает, что угодил точно в цель. Он выскальзывает из него, крепко сжимает член и шепчет на ухо: — Тщ-щ-щ, мы ещё не закончили. Аллен обессилено падает спиной на подушки. Его тело пробирает крупная дрожь от не случившегося оргазма. Блэк улыбается, глядя на дозревающие плоды своего труда — мальчишеское тело, закалённое в бою, совсем не подготовлено часовыми оргиями к долгой долбёжке. Короткий успокаивающий поцелуй в плечо, и Регулус по-хозяйски закидывает изящные ноги себе на плечи, практически пополам скручивает хрупкое тело. Он грубо, одним широким толчком входит опять. Аллен скулит, Аллен впивается пальцами в твёрдые бёдра, подаётся навстречу, принимает в себя полностью каждый дюйм. Второй раз это чувствуется ещё острее. Собственный член трётся о взмокший от пота живот. Регулус безбожно вдалбливается него как в последний раз, гортанно стонет, запрокидывает голову, задыхается. Он остервенело прикусывает лодыжку, он бьёт по лицу наотмашь — до звона в ушах, до искр к глазах, он хрипит: — Открой рот. И сплевывает прямо на язык. Аллен проглатывает и стонет в голос от того, насколько грязным он чувствует себя сейчас. Его имеют как последнюю шлюху, не жалея и не сдерживаясь, ему дают ровно то, чего он так желал. Пальцы Регулуса ощупывают поджавшиеся яички, скользят наконец по члену и обхватывают его в кольцо. Несколько ритмичных, выверенных движений, и тело пронзает ярчайшая белая вспышка. Сильнейший оргазм сводит каждую мышцу судорогой, и Аллен изливается себе на живот. Регулус восхищенно следит за каждым движением, словно маленький ребёнок, который впервые попал на салют. Его ладонь растирает лужицу густой, липкой спермы по животу. Пальцы размазывают её по губам, пальцы проникают в рот, давая Аллену попробовать себя же на вкус. Регулус жадно ловит каждое мгновение, стараясь запечатлеть его в своей подкорке. Регулус удерживает бёдра своего обессилившего на весу, наслаждаясь последними секундами пребывания в его тугом и разогретом донельзя нутре. Свинец плавится и стекается в низ живота. Приятная тяжесть пульсирует, переполняет его изнутри. Мгновение. Сердце гулко стучит о рёбра, так, что Аллен, наверное, слышит. Глубокий толчок. И он заканчивает внутрь. Аллен смотрит за вздрагивающим телом, чувствует, как внутри растекается тёплая вязкая жидкость, которая словно прожигает его изнутри. Регулус выходит с пошлым хлюпающим звуком. Обессиливший, обрушивается сверху, и… смеётся. Искренне, заливисто смеётся. Он шумно выдыхает. — Пиздец… И его улыбка мягко целует растерянное лицо. Он укладывается рядом и обвивает руками плечи и шею. Сердце паскудно ноет в груди. Накатившая вдруг неловкость, какой-то затаённый стыд отравляют мозг. Аллен чувствует себя вытраханным до мозга костей. Но разделилась ли его жизнь на до и после — нет. Однозначно нет. Ничего не изменилось. Их грязный, неправильный, спонтанный половой акт окончен, и внутри теперь опять зияет беспросветная пустота. Кинешь камень — эха от падения не услышишь. У его бездны нет дна. Он в этой тьме был один, и останется там один. Он молчит, не смеет пошевелиться и дышит через раз. Чутко прислушивается к затихающему рядом мерному дыханию. Регулуса невинным не назовёшь, но гуманнее было бы наложить на него Обливиэйт, чтобы не маячить в его памяти бельмом на глазу. Аллен аккуратно, чтобы не разбудить, убирает с себя руки, выворачивается из объятий, поднимается на локтях. Его взгляд скользит по мирно спящему любовнику. Наверное, в другой жизни, между ними могло бы быть нечто большее, чем отчаянный грязный секс. В Регулусе было… что-то, что Аллен так и не успел разгадать. Но сейчас было уже поздно. Он мягко целует его на прощанье в скулу и шепчет в губы: — Спасибо. Он тихо поднимается, лишь бы не разбудить, собирает разбросанную по комнате одежду и практически бесшумно одевается. Стоит пальцам прикоснуться к дверной ручке, как за спиной раздается тихое шуршание простыней. Приходится обернуться. — Куда ты уходишь, Аллен? Стук. Больное, израненное, глупое сердце стучит где-то в горле. Регулус, должно быть впервые за весь семестр, обратился к нему по имени. Аллен сглатывает ком, и отвечает одними губами: — В ванную.