Шторм и Штиль

– Скромный австралийский мальчик с подавленным огнём внутри… - его губы находятся прямо у уха Пита, и юношу обдаёт дрожью. Он связан по рукам и ногам, привязан к столбу в трюме, одному из таких, который держит палубу; и не может пошевелиться. Всё его тело скованно не только путами, но и параличом, который внезапно возник, казалось бы, из ниоткуда. Питер не боялся Хоккинса, не боялся того, что капитан может сделать с ним – повесить или посадить в тюрьму, для Пита это не имело значения. Потому что он был бы согласен и с тем, и с этим. Он связался с шайкой разбойников, и, пусть и знал, какие они хорошие люди, считал, что наказания заслуживают все. Никто не имеет права безнаказанно нарушать законы, и не только законы Британии, на территории которой все они родились, но и законы Божьи, чьими детьми они все, по глубокому убеждению Пита, были. Не-е-ет, он не боялся наказания. Он боялся змеиного яда в голосе Томаса, который, торжествуя, вился вокруг него. Он боялся плохо скрываемой возбуждённой радости, боялся того, что могло твориться в гнилой душе капитана. Пит не взял бы на себя ответственность называть Хоккинса плохим человеком, но он не мог возражать против того, что Томас, на самом деле, лицемерен и зол. Он надменен и высокомерен, он не ставит в счёт никого, кроме себя. Он гордец, каких мало, каких поискать. И Питер боялся таких людей. Потому что он явно чувствовал холод, исходящий от них. Была у него такая одна способность – понять о человеке многое, лишь ощутив энергию рядом стоящего. – Попался, - вновь с удовольствием шепчет Хоккинс и чуть ли не язык от удовольствия высовывает. Его кривая тонкая усмешка, больше похожая на разрез или шрам в районе рта, прочертила на лице неровную полосу, исказив красивые, но такие ненавистные черты. Питер не мог бы возразить, если бы кто-то сказал, что капитан Томас Хоккинс красив. Томас Хоккинс был красив. Но такой страшной, непонятной, непостижимой красотой, которая граничила с уродством. Красотой неустойчивой, красотой, за маской которой крылись искажённые гримасы злости, боли, ненависти, такие насыщенные, такие яркие, такие запоминающиеся и врезающиеся в память, что Гейтс, пытаясь представить хоть одну из них, понимал – если он увидит на лице Томаса что-то кроме его обычной надменной красоты или торжественной мрачности, он не вынесет. Не сможет забыть того, что увидит, и будет мучиться кошмарами до конца жизни. – Что скажешь, малец? – голос капитана звучит вкрадчиво в полной тишине трюма. Откуда-то с палубы доносятся крики моряков, тихие разговоры, смех – команда отдыхает после бешенной гонки по морям. Они смогли поймать только Питера. Один жалкий юнга из всей команды контрабандистов, разбойников, пиратов, магов и…бог знает, какие ещё преступления собирался повесить на них Хоккинс. Но и Гейтсу тот был рад. Сейчас Пит стоял перед ним, прямой и честный, открытый, и его мягкое лицо освещал фонарь, криво покачивающийся на крюке под низким потолком. Блики света скакали по скулам, очерчивая полные губы, светлые волосы, чёлкой падающие на голубые, как озёра, глаза, бликовали от всполохов огарка в светильнике. – А ведь они тебя бросили, - ухмыльнувшись, гнусаво тянет капитан. Он стоит напротив Пита, скрестив руки на груди, на синем, вышитом золотом мундире, и гордится. Гордится тем, что поймал мальчишку, гордится своей новой формой и должностью, гордится собой. Если бы отец сейчас только видел его! но отец не увидит. И Хоккинсу это уже не важно. Прошли те времена, когда он хотел впечатлить этого старого петуха. Теперь он служит при самом Королевском дворе, и принц с принцессой, наследники Британского трона, оба влюблены в него по уши. Он приближён ко Двору, он танцевал на балу с фрейлиной королевской дочки, и он теперь диктует правила. Он, а не Герцоги Моря, как команда Джейн теперь себя называла. Если подумать, до ужаса глупое название. Глупее не придумаешь. И Хоккинса смешило это. – Ты не прав, - звонко отвечает Пит, и его короткая реплика как пощёчина по репутации Хоккинса. Тот шипит, как разъярённая змея, сквозь зубы, и головой вперёд скользит к пленнику, приближая своё лицо к его лицу. – Они тебя бросили, дурень ты этакий, - Томас в точности знает, как давить на Питера. Запугать его практически невозможно, особенно теперь, когда он так повзрослел и многое повидал – бровь наискосок рвёт тёмно-красный боевой шрам, лицо приобрело решительное выражение, а плечи раскачались и стали значительно шире. Но мальчик всё равно оставался хрупким и маленьким, и нестабильная температура легко могла его сломать. – Нет, они вернутся за мной, - спокойно отвечает Пит, и беззвучно шевелит губами в молитве. – Так ты зовёшь своих друзей или своего Бога? – насмешливо интересуется Хоккинс и чуть-чуть отстраняется, скрестив руки на груди. – Они все – мои друзья, - тихо отвечает Пит и смотри на него такими честными глазами, что Хоккинсу хочется зашипеть, как вампиру, попавшему на солнце. Ну почему от взгляда этого мальчишки у него всё будто выжигается изнутри, опаляя чувством вины и боли, если он сам никогда не действовал обманом или незаконно? Он всегда был предельно, кристально, педантично честен, это было его гордостью – его честность. Так почему же…почему же этот подросток смотрит на него так, будто он сделал что-то плохое, будто погубил свою душу? Он всегда выполнял свой долг, он всегда служил своей стране, и теперь этот ублюдок смеет заставлять его чувствовать себя гнильём? Ну уж нет! Не сдержавшись, Хоккинс даёт Питу пощёчину, и звон эхом разлетается по всему трюму. Голова подростка отлетает в сторону, длинная отросшая чёлка падает на глаза, закрывая лицо, на котором появился глубокий красный след. Хоккинс в ярости отступает, его всего трясёт. Он не понимает, почему этот придурок продолжает оправдывать свою команду даже сейчас, когда он уже неделю в плену! Если бы эти ублюдки хотели, они бы уже давно приплыли за ним, взяли корабль штурмом, на абордаж, да как угодно, но попытались бы его вытащить! Они всегда так делали, и за множество лет Томас успел изучить все их привычки. А теперь…теперь что-то шло не так, как обычно. И Хоккинс был слишком уставшим и слишком вдохновлённым, чтобы подумать, что здесь что-то не так. – Они вернутся за мной, - спокойно сказал Питер, - спасут, и мы будем дальше плавать по морям и искать Философский камень. А ты останешься с носом. Потому что ты – злой. Его слова звучали странно, как минимум потому, что люди в восемнадцать лет не разговаривают, как десятилетние. А речь Пита звучала именно так. Он словно был слишком бесхитростен для того, чтобы оперировать сложнозвучащими и умными словами, которые тактично бы заменяли простые и честные. – А что, твои друзья лучше меня, ты так думаешь? – внезапно для самого себя Хоккинс оказался задет словами мальчишки. Раньше он бы и ухом не повёл, вышел из камеры и приказал скормить дурака акулам, но сейчас что-то в словах пленника заставило его обидеться. Быть может потому, что его речь была не лишена правды?... Томас чувствовал, как эта мысль возбухает где-то внутри, но он не дал ей стать больше и занять его голову. Он закричал: – Думаешь, что алкоголики, употребляющие всё, что меняет сознание – лучше человека, исполняющего свой долг?! Питер не вздрогнул, когда тот повысил голос, но всё внутри мальчика перевернулось от паники и тревоги. Он глубоко ненавидел, когда кричали. И тут случилось страшное – лицо Томаса исказилось, и всё происходящее дальше начало казаться Питеру страшным, вязким, тягучим кошмаром, опаляющим его жаром из смешанных чувств и эмоций. До конца дней Гейтс не забудет выражение Хоккинса, с чьего непроницаемого лица, наконец, упала маска. Ноздри его раздулись, густые чёрные брови сошлись к переносице, сцепившись в одну, крючковатый нос выделился на фоне бледных худых щёк и придал ему сходства с горгульей, а глаза, глубокие серые глаза, словно метали молнии, из них рвалась злоба и ненависть, готовые смести всё на своём пути. Питер боялся чувств подобного рода, боялся людей, которые всерьёз могут испытывать ненависть, по-настоящему, не игрушечно, как Джейн, которая была на самом деле очень доброй, и не показушно, как дурак Джим, а настоящую, глубинную, ненависть. – Ты думаешь, что люди, нарушающие законы страны, действительно заслуживают спасения? Считаешь, что их гнилые души отправятся в рай, потому что они «хорошие люди», а? Разуй глаза! Они бандиты и воры, они убийцы! И не говори, что ты не замечал, как они нарушают заповеди Божьи! Одни только близнецы чего стоят, а? С их вечными пьянками и хождением по бабам! А предательство Джейн? Или она сумела всё так обставить, что я вновь вышел виноватым?! Пойми ты, что люди – лицемерны и ужасны, они гнилы в существе своём, и пойдут на всё, лишь бы выкроить себе пятачок побольше! Они будут грабить, убивать и бухать, пока их друзья тащат их пьяными домой, они будут предавать близких в угоду своим интересам, они будут изводить тех, кто готов ради них на всё! Но в тот самый момент, когда они услышат от тебя правду….о…что же тогда будет? А? хочешь знать? Тебя выбросят, как старую тряпку! – проорал Хоккинс так громко, что фонарь на балке рядом закачался со скрипом. С низкого потолка посыпалась давняя пыль. – Ставлю свой корабль на то, что они никогда не воспринимали тебя и твои поучения всерьёз, Пит! Для них твоё беспокойство об их душе и морали их действий – не более, чем забавное ребячество, которое перерастётся! Но это ведь не так, правда, а? ты ведь не шутишь, ты ведь всерьёз? – закончил он тихо, и голос его сошёл на «нет», хриплое дыхание завершило тираду, и внезапно в голосе Хоккинса послышалось что-то такое, что Питу показалось, будто капитан вот-вот заплачет. Сам Питер тоже был на грани – в горле встал ком, а к глазам подступили слёзы. Он не привык пропускать слова людей мимо ушей, хоть Джейн и пыталась отучить его от дурацкой привычки «прислушиваться ко всем». Он невольно задумался над тем, что сказал Хоккинс, и мозг сам стал обдумывать услышанное. Пит не мог не зацепиться за речь, которую только что услышал, хотя бы потому, что это была самая длинная речь Томаса из всех, какую ему доводилось слышат. К тому же, если уж быть честным, то Пит… и сам думал о том, что сейчас озвучил мужчина напротив. Частенько Гейтс задумывался над тем, что он не одобряет ничего из того, что делают его друзья. Ему не нравился их образ жизни, не нравились их решения и их поступки. Но они были его семьёй, его единственными близкими, без которых он, возможно, вообще не дожил бы до этих дней. Стив был ему другом и братом, а Джо – отцом. И ради них Пит терпел выходки близнецов, прощал и надеялся на изменения в Джейн, но… Но он ведь уже давно не тот маленький мальчик, который без них не справится, и поэтому должен быть рядом с ними, верно? Он уже не тот юнец, что вынужден оправдывать своих близких, видя в них хорошие стороны, видя в них то, чего никто другой не видит – преданность, готовность помочь, желание справедливости. Злость, грубость и остальные пороки были лишь последствием плохой жизни, которая им всем досталась, так думал Пит, и не вина ребят, что они не смогли, как он, обратиться в Веру и стать лучше благодаря ей. Но Хоккинс прав. Ему категорически не нравятся действия команды, и чем дальше – тем больше. Сейчас всё это уже походило на нелепый фарс, и от приключений остались лишь кровавые драки, да борьба за магические артефакты. Вечно надо что-то у кого-то отбирать, кого-то убивать, куда-то ехать и совершать кардинальные действия. Что до Пита…ему бы хотелось обычного человеческого спокойствия. Получить приход в какой-нибудь маленькой деревушке где-нибудь в Исландии, сладить небольшой уютный домик и жить там, молясь и наслаждаясь природой, вдали от больших людей, мерзкой борьбы за власть и грехов, которые в огромном количестве расцветали сейчас рядом с ним. Пит бы хотел сохранить свою душу в чистоте. Заметив изменения в лице подростка, Хоккинс понял, что попал в точку. Он облизнул пересохшие губы быстрым движением языка, и слегка подался вперёд, впрочем, он не рисковал ничего говорить. По крайней мере, пока. Он давал Питеру возможность принять решение самому, не заставлять его, а лишь подтолкнуть к сомнениям, к новым размышлениям. Томас с удовольствием наблюдал за тем, сменяются эмоции на лице мальчишки – от раздражения и несогласия до задумчивости и даже помрачения мягких черт. Это казалось каким-то странным, лёгким, непонятным танцем фей, который невозможно было уловить, засечь, можно было только наблюдать и восхищаться. В тишине поскрипывал мерно раскачивающийся фонарь, и совсем еле слышно плескались о борт волны, баюкая корабль. Кажется, на океан легла ночь – моряки потихоньку замолкали, расходясь по каютам. Томас теперь был предельно осторожен – он допустил резкость, разрешил себе сорваться, ошибся, и ошибка сыграла на него, но нельзя, чтобы это повторилось. Кортик не попадает в одну и ту же рану дважды. Теперь ему следовало быть крайне аккуратным и ждать. Пит явно колебался, не зная, что сказать. Если бы он согласился со словами Хоккинса, это бы означало, что он предал своих друзей, но если он станет возражать, то это будет враньём, потому что он считает слова Томаса верными. Действительно верными. Им с командой сейчас стоит пойти разными путями, им стоит выбрать сторону. И Пит свою выбрал. И знал, что выберут они. В душе подростка творился кавардак, и паника в голове нарастала. – Я не знаю! – наконец непонятно зачем выкрикнул он. – Не знаешь чего? – мягко спросил Хоккинс. – Не знаю, что ты хочешь, что бы я сказал! – А ты сам что хочешь сказать? – Это неважно… - пробормотал Пит, сбившись. – Никогда не говори, что то, что ты думаешь – неважно, - резко заявил Томас. – Или не уважать твоё собственное мнение тебя научила твоя паршивая команда? – Не надо оскорблять их! – повысил голос Пит. – Они хорошие люди, которым просто не повезло! – Тебе тоже, - тихо заметил Хоккинс. – Однако ты почему-то выбираешь путь чести. Или…не выбираешь, и я ошибся? – он окинул подростка оценивающим взглядом, таким, каким часто окидывал его отец – провокационным взглядом. Взглядом, берущим «на слабо». Пит колеблется, кусает розовые пухлые губы, хмурит брови, и не знает, не знает, не знает, что делать. Он боится возмездия в обоих случаях, так или иначе, а он застрял меж двух огней. Но, возможно…возможно, Хоккинс сможет заставить их ответить за все свои поступки? Или же Джейн поможет ему с приходом… Однако, если он останется с пиратами, то ему уже точно не разрешат получить церковь. Значит, ему нужна защита. Повинная, или типа того. Сдать остальных, чтобы получить то, что он хочет. Нет! Он не станет так поступать. Он верный и преданный человек. Но стоит ли быть преданным тем, кем в глубине души считаешь заблудшими душами, и видишь, постоянно видишь, что они не способны на исправление? С ними уже покончено, ну а с ним? В конце концов, они могут выбрать себе ту дорогу, какую им вольно, а он выберет свою. Всё в порядке. Так бывает. – Когда-то и птенцы вылетают из гнезда, - произносит он вслух, и Хоккинс еле удерживается от того, чтобы сказать: «Ты не птенец, Гейтс, ты крыса». Но он сдерживает себя, боясь всё испортить, памятуя об одном простом правиле любого манипулятора – жертва должна принять решение сама. Однако Хоккинс не стал бы утверждать себя, как манипулятора, потому что ведь он, по правде сказать, просто делает своё дело, борется с преступностью, а на какие уловки ради этого ему приходится идти, это уже дело десятое. Никто не станет разбираться, когда он наконец засадит Джейн за решётку. Он больше не вспомнит об их ссоре и об их обоюдном предательстве, не вспомнит, что так отчаянно желал вернуть и спасти её все эти годы. И он даже не расчувствуется, когда эту дуру повесят. Его больше всё это не трогало. Внутри осталась лишь выжженная словно кислотой пустыня, кровоточащая и подсыхающая корками ранок. Он был вымотан, выпотрошен, опустошён этим бешенным танго, и он больше не собирается хоть как-то препятствовать смерти Джейн. Паршивка это заслужила. И всё же…почему он не может оторваться взгляд от задумчивого, слегка растерянного лица Питера сейчас? Он ведь такой, же, как они, такой же, как Джейн – преступник. Да. Но вместе с тем…вместе с тем, Гейтс такой же, как он, Хоккинс. И было видно, что мальчишка колеблется, делая выбор в ту или иную сторону, и это мучительно, потому что сейчас он выбирает одну, либо же другую часть себя. Что-то притягательное было в этом простом, светящемся изнутри лице. Ещё большей привлекательности Питу добавляли шрамы и отпечатки приключений на лице – он почти стал мужчиной. Шрамы, очертившийся подбородок и скулы, какая-то мудрость во взгляде. Этот контраст нравился Хоккинсу, привлекал его, манил. Он ощущал что-то знакомое, смотря в лицо Пита. Словно бы…смотрел в своё лицо несколько лет назад. В лицо Томаса Кевина Хоккинса, ещё до всех тех передряг, что так внезапно начались, круто поменяв его жизнь, когда ему было всего семнадцать. Хоккинс делает нерешительный шаг, не осознавая, что делает. Он устал, очень хотел спать, они гонялись за Джейн без перерыва несколько месяцев, и предыдущую ночь капитан не сомкнул глаз, проводя операцию по поимке команды, но все сбежали, кроме Пита, и вот он здесь – результат его трудов. Такой…манящий…если сейчас Питер сделает выбор в его, Томаса, сторону, то всё переменится! Неудачам придёт конец, Хоккинс узнает, где логово этих пиратов и наведается прямо туда тогда, когда они меньше всего будут ожидать. Пит выдаст ему их планы и поможет призвать к ответу. Хоккинс почувствовал, как от этой мысли приятно щекочет в животе. О-о-о да-а, он был бы очень рад засадить Джейн и компанию за решётку. Его всегда так сильно раздражали люди, считающие себя выше правил, выше законов! Люди, которые думают, что им всё позволено, люди, которые мнят себя самыми умными, а потому нарушают все мыслимые и немыслимые… Шаг…ещё шаг… Хоккинс обнаруживает себя внимательно всматривающимся в лицо Пита. Так что же решит этот вдумчивый подросток?.. Томас внезапно вспоминает свои же слова, сказанные несколько ранее: «Скромный австралийский мальчик с подавленным огнём внутри…» и гадает, что же может решить Питер. Пытается залезть ему в голову и узнать, о чём тот думает. Внезапно ему страстно хочется почувствовать, что же чувствует паренёк. Это странное ощущение становится похожим на агонию, жаром, его внезапно накрывает паникой, и Томасу кажется, что это сейчас важнее всего. Почувствовать то, что чувствует Пит, который так напоминает ему его самого, только из прошлого. А Пит, видимо, и сам не знает. – Я не хочу их сдавать, - говорит он глухо. Хоккинс кивает так внимательно, как никогда бы не кивнул при любых других обстоятельствах. – Но я…ты прав. Я больше не хочу быть с ними в команде. Я… - он опустил голову, и светлая длинная чёлка, которая уже касалась скул, закрыла выражение глаз. Хоккинс чуть не взвыл, когда понял, что не увидит, ЧТО может таиться во взгляде Гейтса.  – Я хочу получить приход, по правде говоря, - чуть смущённо произнёс Пит, и по его голосу Хоккинс догадался, что тот покраснел. – И быть священников. Но для этого…для этого мне нужно прощение Короля. Или мне придётся быть беглым пиратом, который стал священником на территории другой страны, - он горько усмехнулся. – Но я так не хочу. Это будет…нечестно. Понимаешь? – он внезапно вскинул лицо и открыто посмотрел на Хоккинса, и от этого взгляда глубоких глаз у Томаса почему-то побежали мурашки по спине. Он не знал, что ответить, и внутри теснилась буря из чувств. Щекотка прошивала всё его тело, начиная от живота и заканчивая лбом, и это было нечто настолько давно позабытое, что Томас даже не понял, что он чувствует. Ему хотелось одновременно горячо выкрикнуть: «Понимаю!», посмеяться над глупой мечтой быть пастором, и – от этой мысли Томас разозлился и решил, что сходит с ума, - попросить Пита исповедовать его… – Понимаю, - наконец, выдавил он через силу. – У тебя есть мечта, и ты во что бы то ни стало хочешь её достичь, потому что понимаешь… - во рту у Томаса внезапно пересохло, и он коротким движением языка облизнул губы, - потому что понимаешь, что это дело – твоё призвание. Твоя жизнь. Пит серьёзно кивнул и так же серьёзно улыбнулся, и от этих простых движений у Хоккинса случайно что-то перевернулось. Он вспомнил, как впервые увидел море… Тот день навсегда остался в его памяти. Вот и сейчас что-то в глазах Пита напомнило ему о море. Они были такими голубыми, такими безмятежными, словно морская гладь в мягкий солнечный день, без единого облачка. На секунду Томасу показалось, что если он приблизится к Питу, то почувствует лёгкий запах бриза… Соли, свободы и ветра, сладкого, принесённого из тёплых стран, оттуда, где никогда не бывает горя. Он почувствовал себя глупым мальчишкой и тут же одёрнул себя, но было поздно – он почувствовал что-то такое, что уже не так просто будет забыть, как бы он теперь не старался. Внезапно Хоккинс ощутил жгучее, испепеляющее, волнующее желание дотронуться до светлых, словно золотых, волос Пита, и поправить их, так, чтобы открыть умный красивый лоб, чтобы увидеть морщинки, которые скопились на нём. Он тут же подавил этот нелепый порыв. – Почему ты так внимательно смотришь на меня? – спросил, наконец, Питер. – Я не знаю, что тебе сказать. Не жди от меня ответа. Мои друзья – ужасные люди, но всё же…всё же они мои друзья. А мои мечты…что ж. значит, им суждено остаться мечтами. На пиратском корабле тоже нужен священ… – Не говори так! – рявкнул Хоккинс и ударил рукой по столбу, к которому Пит, к слову, до сих пор был привязан. – Не говори так, будто твои мечты, твои цели, то, чем ты живешь – ерунда и бред, от которых так легко можно отмахнуться! Которые ты так легко готов выбросить! – его впалые обветренные щёки раскраснелись, покрылись зернистым румянцем, а тонкие чёрные пряди растрепались из причёски. Сейчас он выглядел страшно неопрятно и так…живо. Пит ощутил словно глоток свежего воздуха, смотря на Томаса в его новом образе сейчас. – Мне нравится, как ты говоришь, - тихо сказал он, ни к чему, особо, не имея это ввиду. Просто сказал. В целом, как будто они просто беседовали о всяком, сидя на берегу, как будто это всё не допрос, переросший непонятно,  во что. Томас моргнул и, казалось, замер на секунду. Затем в его глазах загорелось что-то, что Пит с удивлением распознал, как…тепло… – А мне нравится, как ты предан своей команде, своим людям, - гулко, еле слышно произнёс Хоккинс, и сам испугался того, что сказал. Он тут же яростно втянул носом воздух и отвернулся, резко, порывисто, словно устыдившись этого душевного порыва, этой искренности.  – Если уж ты, - тихонько начал Пит, - указываешь мне не принижать свои мечты…то я...приказываю…я хочу сказать…говорю… - неловко поправился он, - говорю тебе…не стесняться…себя. Ты ведь…не такой, каким ты тут прикидывался ранее, а? Томас слегка повернул голову и медленно, словно сомневаясь, кивнул. – Посмотри на меня, пожалуйста, - попросил Питер, - потому что я не могу обойти тебя и посмотреть тебе в глаза. – Ты до сих пор связан, - удивился Хоккинс, словно забыв об этой «незначительной» детали. – Прости…прости…я...я сейчас, - забормотал он неловко, извлекая откуда-то из-под мундира свой любимый старый кортик, который ему подарил ещё старый Уилл. Он подарил его очень давно, до того, как Томас познакомился с мистером Кендаллом, до того, как Томас поступил в Академию, и начались неприятности. Он сделал быстрый шаг к столбу и начал быстро перерезать канат. Он дышал нервно, неровно, и его дыхание опаляло щёку Питера. – Эй… - смущённо начал, было, Пит, но не знал, что сказать, а потому, благоразумно заткнулся. Ну что можно сказать человеку, который и сам в замешательстве? Незачем душу травить. А Томас всё занимался путами, и чёрные пряди лезли в глаза, а его дыхание становилось всё более жарким над ухом Пита, и Хоккинс всё разгонялся, и было так странно, было ощущение, будто если он не вызволит Пита сейчас же, то потеряет что-то важное навсегда, словно над всеми ними висит какая-то опасность, и он снова на пляже под луной, а вместе с ним Джейн, и они снова говорят, и девушка снова обвиняет его в предательстве, а он всё распалялся, распалялся, и вот канат упал со стуком на пол… Голова обессиленного Хоккинса опустилась на деревянный столб, прямо рядом с лицом Пита, и Томас дышал так загнанно, а голова так кружилась от всего, что он чувствовал, вспоминал и делал прямо сейчас, и разум словно затуманился, и ему вновь не хотелось хотя бы капельку себя держать в руках, а щека Пита была такой прохладной, и, быть может, его губы тоже…будут…прохладными… Он не понял, как коснулся их лёгким, еле осязаемым движением пальцев. Да-а, на ощупь они такие же мягкие, как на вид. Он бережно, почти благоговейно провёл по ним самыми кончиками пальцев, а его ладонь упокоилась на щеке парня. На той самой, по которой пришлась пощёчина. Пит замер, не понимая, что происходит. Томас медленно развернул лицо подростка на себя, желая посмотреть, сошла ли краснота со щеки. Ещё не совсем…Он медленно, нерешительно, преодолевая жар в голове, поднял взгляд со скулы на глаза парня. Гейтс смотрел глубоко, словно бы в самую душу, оголяя самые потаённые закоулки, запрятанные далеко от чужих глаз. – Что ты…сейчас чувствуешь? – спросил Пит, и Хоккинс почувствовал запах океанского бриза. – Мне кажется, что происходит что-то странное… То, что сейчас творится, явно не назвать повседневной ситуацией… Взглянув в серые, штормовые глаза Томаса, он вдруг ощутил нечто странное. Сейчас перед ним был не закрытый капитан, а кто-то другой. Пит отчётливо осознал, что сейчас Том так открыт и беззащитен, как, возможно, никогда не позволял себе оголяться. Сейчас он настоящий, сейчас он словно спящий человек, которого жестоко будет будить. Пит внезапно ощутил всю глубину и красоту Хоккинса, что стоял сейчас перед ним. Сказанные им ранее слова внезапно заставили Питера почувствовать всю историю этого человека – о чём он сожалел и в чём был убежден, что болело и что давило, а что – спасало и дарило крылья. Гейтс не понял, как, но то, что он увидел – вдохновило и восхитило его. Серые глаза напротив казались сейчас блестящими мокрыми камнями, которых хотелось коснуться… Да, вне всяких сомнений – ему захотелось коснуться души Томаса. Отдавая себе отчёт лишь в том, что то, что ему дано сейчас видеть, прекрасно, Питер приблизился к Хоккинсу, сокращая и без того отчаянно короткое расстояние… Запах бриза стал сильнее. Сердце Тома забилось от волнения. Чутка сладкий аромат, как тропические цветы, и свежий, солоноватый, как тёплые волны, и мягкий, окатил его с головы до ног, и теперь он уже понимал, что не сможет жить без этого, не сможет жить, не вдыхая этот чудный запах… – Мне нравится то, как ты мыслишь, - последнее, что произнёс Пит, прежде чем коснуться своими губами губ Хоккинса….