lampadaire de discorde
25 июня 2024 г., 16:55
Смешно было даже подумать, что все началось с такого небрежного замечания.
Этот вечер совершенно не отличался от других: Уилла пригласили на ужин, и они как обычно беседовали о делах, метафорах, истории и о чем угодно еще. Искусство убийства и очарование смерти, желания человека и то, что останавливает его от осуществления таковых.
Уилл не был в состоянии подавить в себе тягу к анализу, где бы он ни находился. Мог ли он на самом деле разглядеть что-то в докторе Лектере или нет, на деле не имело значения. В его распоряжении был целый дом. Шикарный, декорированный так, как только люди с излишним количеством денег и делают, заполненный бесполезными вещами, которые, вероятно, не радуют глаз хозяина от слова совсем.
«Что могло бы сделать доктора Лектера счастливым в этом доме?» — подумал Уилл, разглядывая предмет в прихожей, привлекший его внимание.
— Иногда я сомневаюсь в твоем вкусе, — сказал он, съежившись.
— Как так? — Ганнибал, забавляясь, наклонил голову.
Уилл кивнул в сторону ближайшего торшера. Тот был слишком заурядным для типичного оформления Ганнибала: латунная ножка, внезапно расширяющаяся к верху; абажур, расположенный совершенно не по центру примерно на шесть дюймов. Уилл не мог понять, что тот увидел в этой вещи.
— Думалось мне, ты лучше разбираешься в осветительных приборах, — продолжил он с кривой ухмылкой. — Где ты купил это? Выглядит так, будто кто-то понял, что делает что-то чересчур простое и решил добавить что-то в последнюю секунду, чтобы сделать это уникальным.
Ганнибал уставился на торшер. Он ничего не ответил, только глядел куда-то около Уилла. Он и представить себе не мог, что торшер настолько уродлив. Конечно, выглядел он не очень, но ему верилось, что недостаток может сделать его более очаровательным.
Что, пожалуй, было еще хуже, эта мысль у него появилась, когда он впервые побывал у Уилла дома. Он не был настолько опрометчив, чтобы сразу же заняться ремонтом своего дома для того, чтобы соответствовать будущему соседу, однако начать с малого не казалось такой уж плохой идеей.
И, конечно же, у него не было ни малейшего представления о том, что на самом деле может понравиться Уиллу.
Дом того был складом вещей, совершенно не имеющих общей темы. Ганнибал не мог сказать, что у него самого было что-то конкретное на уме при оформлении собственного жилища, но, по крайней мере, какой-никакой паттерн присутствовал.
В итоге Ганнибал ни словом не обмолвился о торшере, поскольку Уилл уже потянулся за своим пальто, когда ему пришло в голову защитить свой, по-видимому, ужасный интерьер.
***
Ганнибал и не догадывался, что может ненавидеть эмоцию так сильно. Он едва ли мог сказать, что чувствовал, когда вставлял вилку от нового торшера в розетку в прихожей. Он знал, что ему не было дела до замены предмета декора: то было простое и дешевое мероприятие. Он неизбежно пришел к выводу, что его заставляют думать, что он не знает Уилла так хорошо, как ему хотелось бы. Это было нечто, что он не мог и не желал принять. Это был торшер, Господи Боже, просто торшер. Торшер, который он купил, держа в мыслях определенного человека. Торшер, на котором, по-видимому, было написано, что его терпеть не могут. Торшер, заставивший его понять, что он может только догадываться о предпочтениях Уилла взамен того, чтобы знать их полностью. Он едва сдержался, чтобы не скривить губы в усмешке от этой мысли несмотря на то, что был совершенно один. Он не мог позволить себе потерять хватку из-за какого-то дешевого предмета интерьера. Даже из-за того, который дал ему знать о том, что он не так блестяще разбирается во вкусах Уилла, как тому казалось.***
Наклон головы вошедшего в прихожую Уилла не остался незамеченным, однако Ганнибал никак не отреагировал. Уилл разглядывал его с подозрением, в то время как Ганнибал сохранял нейтральное выражение лица, предпочитая не замечать эмоции другого. «Уродливый» торшер был заменен на более изящный: то был гладкий черный шест, увенчанный замысловатым абажуром. Возможно, это больше подходило к дому Ганнибала. Возможно, это больше отвечало вкусам Уилла. Ганнибал не позволял себе проявлять хотя бы толику обиды. Особенно за ужином. Тот проходил необычайно тихо, привычно разговорчивый Уилл почти все время молчал. Это было единственной вещью, которая могла бы заставить Ганнибала сожалеть о сложившейся ситуации. Он не намеревался ставить Уилла в неловкое положение или вынуждать его чувствовать себя плохо из-за его комментария. Скоро этот дом станет твоим. Критикуй его сколько душе угодно. Наконец Уилл отставил свой бокал. — Ты заменил торшер, потому что я сказал, что он уродливый? — спросил он, морщась. Ганнибал встретился с ним взглядом. Несмотря на то, что он обнаружил, что не может мириться с чувством вины Уилла в любых обстоятельствах, он все равно почувствовал, как внутри все горит, когда к нему вернулись прежние мысли. Уилл нашел предмет отвратительным. Тот, который был выбран в попытке угодить его вкусам. Будет ли что-нибудь достаточно хорошим, чтобы заставить его остаться? — Какой торшер, Уилл? Это было ужасным выбором: пойти по этому пути. Но это было единственное, что он мог сделать, чтобы вернуть себе тот контроль, который имелся у него раньше. Все из-за торшера. — В прихожей, — уточнил Уилл. — Он был латунным и стоял под странным углом. Тот, что сейчас там, черный, совершенно прямой. Ганнибал слегка наклонил голову, выражение его лица ни о чем не говорило. — Он был там всегда, Уилл. Не понимаю, что ты имеешь в виду. Уилл нахмурился и оглянулся через плечо, будто теперь ему нужно было убедиться, что само фойе настоящее. — Ээээ… Да? — переспросил он, явно сбитый с толку. — Раньше у тебя стоял латунный торшер. Этот вообще другой. Ганнибал свел брови к переносице, изображая замешательство. Уилл продолжил сверлить его взглядом, наверное, ожидая, пока он скажет что-то, что подтвердит его мысли. Что-то, чего не последовало. Плечи Уилла слегка поникли, и он молча вернулся к трапезе. Это было… удивительно, если не сказать больше. Ганнибал ждал, что тот продолжит спорить, заявлять, что он действительно видел этот ужасный торшер вчера. Он думал, что Уилл будет отстаивать свое здравомыслие так, как делал это всегда. Вместо этого Ганнибал столкнулся с тишиной, с взволнованным и почти побежденным Уиллом, который продолжил есть, не сказав и слова. Это, возможно, терзало его сильнее, чем прошлые мысли. В то время как его внутренности горели от осознания того факта, что он не знает своего дорогого профайлера так, как ему казалось изначально, видеть, как его страстная любовь затихает в торжественном самоосуждении, было почти опустошающе. Это оставляло у него отчетливое чувство пустоты, эхом отдававшееся во всем его существе. Он отложил нож и вилку, скрестив руки на груди. — Когда ты видел этот другой торшер, Уилл? — спросил Ганнибал. Вместо ответа Уилл затряс головой. Ганнибал сжал губы в тонкую линию. — Уилл, — попробовал он снова. — Ты веришь, что видел что-то, чего тут не было. Я просто хочу… — Брось это. Молчание. Это было не то разочарование, на которое рассчитывал Ганнибал. Уилл не боролся за то, что знал, что видел, не пытался защитить себя каким-либо образом. Он даже не допускал обсуждения этого. Его мыслительный процесс, несмотря на молчание, был громким и понятным. Я не позволю заставлять меня чувствовать себя сумасшедшим здесь. Трапеза вскоре кончилась, и, прежде чем Ганнибал успел должным образом попрощаться, Уилл пробормотал слова благодарности и выскользнул за дверь. Он исчез до того, как Ганнибал вошел в теперь уже проклятую прихожую.***
Удивительно, что следующее приглашение на ужин Уилл принял без малейших колебаний. Ганнибал моргнул, все еще держа телефон в руке, думая, куда делось все его беспокойство. Он прочистил горло: — Должен признать, я немного волнуюсь, Уилл. Вчера вечером ты, казалось, был недоволен мной. Он услышал вздох на другом конце провода и отчетливо представил себе эту сцену. Уилл, расхаживающий по комнате, потирающий подбородок, разозленный на себя больше, чем на кого-либо другого. — Да, — начал он, — прости. Ты не заслужил этого. — Все абсолютно понятно, — быстро заверил Ганнибал. — Тебя спросили о чем-то, что заставило усомниться в своих собственных ощущениях. Я представляю, как тебя это расстроило. Он услышал лишь тихое фырканье в ответ. — Что на ужин? Оу. Он все еще не хочет это обсуждать, не так ли? — Никогда не спрашивай, — сказал Ганнибал, пытаясь разрядить атмосферу. — Испортишь весь сюрприз.***
— Где, черт возьми, ты взял это? Ганнибал немедленно обернулся и уставился на Уилла, стоящего перед картиной. Она была копией, конечно, даже Ганнибал не мог себе позволить настоящего Ван Гога. Это была картина, изображающая большой ночной павлиний глаз, еще одна импульсивная покупка с мыслями о дорогом профайлере. Уилл был известен своей статьей о выявлении стадии разложения на основе активности насекомых, поэтому неудивительно, что тот интересовался энтомологией. Картина показалась Ганнибалу совершенным сочетанием интересов двух мужчин, именно из-за этого она сразу же была повешена на стене в его доме. Ганнибал медленно приблизился, собираясь следовать тому же пути, что и в прошлый раз: дать понять, что слышал, что Уилл говорил, но не отвечать. Проще заставить его поверить в то, что происходящее только в его голове. По крайней мере, так думал Ганнибал. Стоило попробовать еще раз. — Он рисовал это по памяти? — саркастично спросил Уилл. Ганнибал приложил все усилия, чтобы скрыть, насколько он был раздражен этим комментарием. Это… Это была картина Ван Гога. Неужели Уилл и правда думал, что она настолько ужасна? Тем не менее, вечер закончился так же, как и два предыдущих, без каких-либо других комментариев Уилла. За исключение того, что Ганнибал планировал сменить всю обстановку в доме.***
Ганнибал вздохнул и отступил на шаг, чтобы убедиться, что новая картина висит ровно. Он старался из-за всех сил. Он знал это. Но в душе он был перфекционистом, и его старания, по-видимому, были недостаточно хороши, и это сжирало его изнутри. Он уже начинал сомневаться, что Уилл вообще привыкает к дому. Именно это было причиной столь частых приглашений на ужин. Он усаживал его с собой за стол, как потенциального партнера. Конечно, помимо того, что он пытался разобраться в чужих мыслях и предлагал поддержку в тех областях, к которым другие и не притрагивались, это было пределом его ухаживаний. Он думал, что Уилл поймет, учитывая их привычную коммуникацию между собой. Они просто понимали друг друга так, как ни с кем иным бы не вышло, и именно это делало их отношения такими прекрасными. Возможно, это место всегда будет восприниматься им как дом его друга-психиатра. Это было неприемлемо.***
Еще один день, еще одно приглашение на ужин. Уилл, казалось, ничуть не смутился, входя, что становилось все более тревожным. С того вечера не последовало ни единого упоминания «инцидента». Ганнибал никак не мог распознать, о чем думал дорогой Уилл. У него было чувство, что это изменится сегодня. Он взял куртку Уилла и повесил ее в прихожей, прежде чем отвести того в столовую. В холле, на том месте, где когда-то висела картина с изображением большого ночного павлиньего глаза, теперь висела одна из многочисленных картин подсолнухов авторства все того же Ван Гога. Уилл заметил это и в тот же миг расхохотался. Сказать, что Ганнибал был поражен, было бы преуменьшением. Он ожидал диалога, полного разочарования из-за результата тех повторяющихся событий, которые он отрицал, что вообще когда-либо имели место быть. Вместо этого Уилл развеселился. — П-прости, — произнес Уилл между приступами смеха. — Я пытался сохранить серьезное выражение лица. Правда. Ганнибал нахмурился. О чем он говорил? Уилл вроде в конце концов начинал успокаиваться, протирая глаза. Он плакал от смеха? — Иисусе… Я знал, что это случится, но увидеть это своими глазами… Черт, мне нужна минутка. — Уилл, что происходит? Уилл фыркнул и снова начал смеяться, прежде чем смог отдышаться, чтобы наконец встретиться с Ганнибалом взглядами. — Ты купил торшер, который был в той же линейке, что и мой, — начал Уилл, широко улыбаясь. — Я всегда считал его уродливым, купил первый попавшийся. Как только я сказал тебе, что он ужасен, ты убрал его. Ты был настолько уязвлен, что твое переоформление не сработало, что попытался уверить меня в том, что этого никогда и не происходило. Я знал, что ты заменишь эту картину, если я раскритикую ее, и вот мы здесь… Он опять рассмеялся к концу реплики, его щеки покраснели, а вокруг глаз появились те самые милые морщинки. Ганнибал был сбит с толку, его взгляд недоверчиво скользил по Уиллу. Уилл смог разгадать, какой игрой он забавлялся все это время, и использовал свое положение, чтобы дёргать за ниточки для своего собственного развлечения. Он идеально сыграл роль, изобразив притворное разочарование и даже произнеся фальшивые извинения. И Ганнибал, простой человек, которым он не мог не быть, влип, казалось бесконечно сильнее. Уилл перевел дыхание и снова взглянул на картину. — Торшер действительно был чудовищным, — сказал он. — Но павлиний глаз был очень милым штрихом. Я даже боюсь представить, как выглядит сейчас гостевая комната, если это то, что ты задумал. В очередной раз вздрогнув, Ганнибал проклял свою видимость, потому что лицо его сделалось красным. Он искренне верил, что способен на деликатность, что все это не настолько бросалось в глаза. Но вот он, его возлюбленный, указывает пальцем на его уязвимость и смеется. — Если только, — произнес Уилл, приподняв бровь, — ты не переделывал свою комнату для гостей. От этих слов Ганнибал слегка разинул рот, что вызвало у Уилла новый приступ смеха. Ганнибал сомкнул губы, с трудом сглотнув из-за внезапно пересохшего горла. — Об этом поговорим после ужина, — удалось ему выдавить из себя. Честно говоря, он не был уверен, что доживет до окончания трапезы в этот вечер.
