Покончить с тобой/с собой

      Шли дни. Все уже были в предвкушении Рождества, хотя до него осталось по меньшей мере полтора месяца, однако Куромаку, дни и ночи напролëт пашущий ради сдачи сессии и заработка, этого не замечал. Работа мозга и усталость отлично вытесняли из головы все отвратительные мысли, которые могли прийти ему в голову; он не был против. Он брался за любые задачи, помогал другим студентам с их заданиями, лишь бы не думать.       От Данте не было никаких вестей. Сначала он ждал, что тот напишет ему. Что-то едкое, что-то заумное, что-то жалостливое — что угодно. Но он не писал, и Куромаку вскоре перестал ждать. Он чувствовал, что в его положении любой другой бы ощущал себя иначе, и это чувство доходило до абсурда, поэтому он старался прерывать его прежде, чем он по-настоящему задумается об этом. Он не склонен был по кому-нибудь скучать, но квартира вечерами была непривычно пустой. У него появилась странная привычка — не включать свет, когда он приходит. Часто он просто сидел на табуретке в прихожей в полутьме, вслушиваясь в тишину и глядя на покачивающиеся снежинки, которые были видны в далëкое окно на кухне. В голове тогда было, как и во всем доме — звеняще пусто и тихо.       Иногда он видел Данте в университете — в конце коридора, в углу библиотеки — но всего на пару мгновений, потому что тут же разворачивался и шëл в другую сторону. Куромаку был твëрдо намерен не пересекаться с ним. Данте, кажется, тоже не особо-то жаждал встречи с ним — наверное, нашёл себе кого-то поинтереснее. Иногда Куромаку даже хотелось спросить его об этом — но он держался. Это, в конце концов, не ему нужен был Данте, а Данте нужен был он. Нужно ведь иметь какую-то гордость. — А чего Данте обратно к нам приехал? – спросил его как-то Зонтик, когда они пересеклись в булочной напротив университета. — Вы ведь вместе жили. — Поссорились, – не горя желанием отвечать на этот вопрос, придумал Куромаку, допивая кофе. Это, в целом, наполовину соответствовало правде. — С Данте и поссорились? – удивился он. — Просто я спрашивал его, но он толком ничего не ответил. Отшутился.       Он ещё и шутит, с некоторой досадой подумал Куромаку и поразился самому себе — до чего же странные у него размышления! И почему ему вообще было не всë равно? — Цитатой? — Вроде того, – рассмеялся Зонтик, тщательно заворачивая несъеденную вторую булочку с корицей в бумагу. — Отдам Клео, ей такие нравятся.       Куромаку улыбнулся ему. Чувство умиления прервал звонок телефона. — Прости, я выйду, – он поспешно встал из-за стула и вышел из булочной. — Алло? — У тебя перерыв же тоже сейчас, не мешаю? – у Пика и Вару была одна общая черта — не здороваться, как это полагается у людей. В данном случае это был первый. — Нет, а что? — Поехали с нами завтра за город. Мяса пожарим, – голос Пика звучал воодушевлëнно. — Холодно же, – поморщился Куромаку. — И с кем это — с нами? — Я, Вару, Эмма, – перечислил Пик. — Так что?       Куромаку не знал, что двигало им в тот момент, но, судя по всему, смена обстановки была ему просто необходима, поэтому он ответил: — Ладно. Напиши, во сколько и куда прийти. — Понял. У тебя термобельë есть? Могу одолжить своё. — Погоди, чего?

* * *

— А здесь неплохо, – хмыкнула Эмма, разглядывая открывшийся им зимний пейзаж.       Они расположились у замëрзшей реки недалеко от небольшой деревушки. Летом здесь, наверное, буйствовали травы и пели птицы, но сейчас всё было сковано льдом и снегом. Погода выдалась на удивление отличная — снег блестел на солнце, которое ослепительно сияло посреди чистого неба. После долгих пасмурных дней это казалось благословением с небес. Впрочем, всë что угодно казалось Куромаку благословением с небес после часовой езды на мотоцикле, в течении которых он вынужден был держаться за Эмму, чтобы не упасть. Вдобавок ко всему ему пришлось снять очки, чтобы надеть шлем, и он даже не мог толком разглядеть, где они едут.Несмотря на термобельё, которое Пик любезно ему предоставил, он уже продрог до костей, а затекшие в дороге конечности до сих пор неприятно покалывало. — Тут связь не ловит, – насупился Вару, заглянув в телефон. — Это чтобы ты реп свой не ставил, – усмехнулась Эмма, снимая с багажника мотоцикла массивный рюкзак.       Слава богу, что Пик не попытался привезти с собой гитару (хотя он думал об этом) — вещей было довольно много. Угли, спички, разобранный мангал, мясо... Эмма и Пик догадались поделить вещи между собой, но по итогу их всё равно оказалось слишком много. Куромаку говорил им, что это небезопасно, но его никто не послушал. — Эй, Куромаку!       Вару редко называл его по имени, поэтому он, заинтересованный, обернулся. В плечо ему прилетел маленький снежок, который тут же белой сверкающей пылью рассыпался по пальто. Куромаку сердито посмотрел на него. — Блин, не лепится, – разочарованно протянул Вару, отворачиваясь от него. — Снег лепится при повышенной влажности и температуре, близкой к нулю, – незамедлительно отозвался Куромаку, довольно усмехнувшись и стряхивая снежные крупинки с пальто. — У тебя не было шансов. — Какой же ты душный! – за очками Вару наверняка закатил глаза.       Куромаку, чтобы хоть как-то согреться, пошёл помогать Пику собирать мангал. Он не был уверен, что разводить костры здесь законно, но когда он упомянул об этом, он понял, что всем на это всë равно. От города они были достаточно далеко, камер здесь не было, и Куромаку собрал со всех клятву, что они обязательно уберут весь мусор, когда будут уезжать.       Пик тоже вскользь спросил у него, почему Данте вернулся, но Куромаку грамотно увильнул от ответа. Он не был уверен, что хоть кому-то среди всех его здешних знакомых можно рассказать то, что произошло: его не поймут или засмеют. Он даже Николь не хотел бы об этом говорить, учитывая то, в какой семье они оба росли. Он не хотел, чтобы единственный родной человек, который остался у него в кругу общения, отрëкся от него, потому что подумает, что Куромаку какой-то не такой. А он ведь не такой — он нормальный.       Когда место расчистили, мангал, наконец, поставили, а огонь в нём разожгли, стало немного теплее. Рядом с огнëм было и вовсе жарко, поэтому Куромаку отодвинул свою сидушку на некоторое расстояние. Мясом занимался Пик; у Эммы были с собой уже прилично подмороженные овощи, которые она предлагала всем, в том числе и Куромаку. Он вежливо отказался, зато Вару, который скакал вокруг Пика и комментировал его действия, теперь радостно хрустел огурцами.       Все были чем-то заняты и болтали, и Куромаку, который уже переделал всё, что только можно, немного заскучал, но от огня не отходил: не хотел опять замëрзнуть. Эмма начала рассказывать безумные истории про клиентов из автомастерской, сопровождая это бурной жестикуляцией. В определённые моменты Пик начинал хохотать, вспоминая и накидывая сверху ещё больше абсурдных моментов. У них было много общих историй. Куромаку предпочëл бы себе более спокойных друзей, и всё-таки в этой компании была тëплая сплочëнность, которой он до этого нигде не видел. Они были похожи на семью. — Вару, хватит пытаться меня пощекотать, – с притворной злостью в голосе говорил Пик, пока Вару смешно обхватывал его руками в толстых рукавах. — Следи за мясом! – повелительно произносил тот, и Пик, хмыкая, послушно отворачивался.       Смуглые руки его были покрыты шрамами — как зажившими ожогами, так и старыми царапинами. Куромаку, конечно, видел их и раньше, но никогда не разглядывал. Шрамы уходили под край закатанного рукава — он не хотел думать, сколько их там ещё. На его руках была целая история: последствия аварий, драк, неудачных попыток перелезть через забор, совсем недавний след от раскалëнной решëтки-гриль, мозоли на подушечках пальцев от игры на гитаре... История, которая заканчивалась скромным кольцом на пальце.       Куромаку только сейчас заметил его, хотя, возможно, раньше его и не было. Присмотревшись, он понял, что это была струна, закрученная в несколько оборотов. Не очень аккуратно, но вполне приемлемо сбоку торчал обрезанный кончик. Переведя взгляд на Вару, Куромаку увидел, кроме нескольких разноцветных колечек, такое же кольцо и у него. Это странное открытие заняло его голову и не отпускало его до того момента, как Пик не объявил торжественно, что всё готово.       Надо было отдать ему должное: по части мяса Пик превосходил самого себя. Куромаку не удержался от восхищëнного комментария. Пик в ответ на это дружелюбно оскалился и пожурил его за то, что он сначала не хотел ехать.       После еды они ещё немного посидели у мангала, а затем Куромаку решил всё же встать с нагретого места и пройтись. В желудке переваривалась еда, в голове — различного рода мысли. На небо уже начинали немного набегать облака, но пока что — лишь маленькие их клочки; в целом, погода была очень даже приятной и располагающей к прогулке. Он аккуратно спустился к реке, оглядел заледеневшую гладь, присыпанную сверху слоем снега. Хотел выйти на лёд, но побоялся: недалеко от берега виднелись подтаявшие чужие следы.       В нескольких метрах от Куромаку низко склонилась над рекой голая ива. Он подошëл к ней, задумчиво погладил рукой ствол. Интересно, что сейчас делает Данте? Наверное, спит — что он ещё может делать в выходной? Хотя, возможно, он сегодня вышел на смену и работает. — Тебе тут одному не скучно? – Куромаку вздрогнул и отшатнулся. Недавние мысли вдруг показались ему чем-то преступным, и он наскоро выбросил их из головы. Рядом с ним стояла Эмма. В руках у неё дымилась сигарета. — Нет... — Не возражаешь? – она взглядом указала на сигарету, зажатую между пальцев. — Нет. Только на меня не дыми, пожалуйста. — Как скажешь, – хрипло хохотнула Эмма, приваливаясь спиной к изгибу ивы.       Пару минут они стояли молча. Куромаку было немного неловко находиться рядом с ней: она была значительно старше его, и он не был уверен, как стоит себя вести. Сверху послышался отдалëнный громкий смех. Привстав на носочки, он увидел оставшихся у мангала Пика и Вару. Один, сгребя неуклюже другого в охапку, что-то ему рассказывал. Куромаку смущëнно отвернулся. — Они так странно себя ведут, – высказался он Эмме. — Ну да, с Вару все становятся какие-то шибанутые, – девушка выпустила в небо струйку дыма. — Я не про то. Они сидят и обнимаются. И, – понизив голос, вспомнил Куромаку, — у них парные кольца. — Так они встречаются, – просто ответила Эмма, пожав плечами, так, будто такое перед её глазами происходит каждый день, и для неё это стало уже чем-то обыденным. — Чего?! — Тише ты, – осадила она его. — Ты думаешь, я бы начала дружить с ними, если бы они были такие же озабоченные, как этот... розовый, как его? — Ромео? – прибито предположил Куромаку. — Он самый, – кивнула Эмма. — Но Пик совсем не выглядит, как... – Куромаку мялся, не зная, какие подобрать слова, — я даже не думал... Он ведь не извращенец какой-то! – наконец выпалил он, скрещивая руки на груди.       Эмма посмотрела на него, как на какую-то примитивную форму жизни. — Странные у тебя представления об отношениях, парень, – сказала она.       В диалоге наступила пауза, в течение которой Куромаку силился переварить дошедшую до него информацию. — Но это же мерзко, – неуверенно проговорил он заученную мысль. Мысль, которую он столько раз прогонял в голове, думая о самом себе. — Так нельзя. — Эй, слушай, – резко обратилась к нему Эмма, и Куромаку испугался тона её голоса. — Если тебя ебëт, кто с кем спит — это только твои проблемы, и мерзким можно назвать скорее тебя, если уж тебя это так беспокоит. Пик — самый мужиковатый мужик из всех, кого я знаю, и он совершенно точно ничем не мешает твоей жизни. Его отношения — это не твоë дело, и если ты будешь в них лезть или оскорблять кого-то из парней, или я узнаю, что ты всем об этом разбалтываешь — я не поленюсь начистить твоё лицо, и я уверена, – она пригрозила ему пальцем, — что Пик, не задумываясь, сделает тоже самое.       Куромаку нервно сглотнул. — Но, честно говоря, – уже более мирно добавила она, — я думаю, что он мог выбрать себе кого-то получше. От Вару вечно одни проблемы. Я просто хочу, чтобы у них всё было хорошо, – вздохнула она, затушив окурок о сугроб. — Ладно, – вслух начал рассуждать Куромаку. — Пик, вроде как, нормальный. Но я всё равно не понимаю, как так можно. — А что именно тебя смущает? – изогнула бровь Эмма. — Пик ведь к тебе не пристаëт и присоединиться не предлагает. Или я чего-то не знаю? — Боже упаси, конечно нет! – Куромаку замахал руками. — Подумай об этом на досуге, – наставительно посоветовала девушка. — Сходи, вон, к специалисту. Правда, сложно будет найти правильного специалиста... Не можешь знать наверняка, как он отреагирует на твой запрос. Ну, в конце концов, поговори с Данте, – от столь знакомого имени Куромаку кольнуло изнутри. — Вару ходил к нему с похожей проблемой.       Куромаку посмотрел на неё шокированно. Так он за ЭТИМ к Данте ходил? Серьёзно? Это многое объясняло. — Это вряд ли, – сказал он и тут же прикусил себе язык. — Почему? Вы ведь соседи, разве нет? — Неважно, – он отвернулся, чтобы не выдать смущения и замешательства. — Ой, хорош, – цокнула языком Эмма, — знаешь, как мне, взрослой тётке, скучно живётся? А так будет хоть что друзьям рассказать.       Куромаку недоверчиво взглянул на неё. — Да шучу я, – отмахнулась она. — Я никому не скажу. Ну, не хочешь, как хочешь.       Он выждал паузу, в течение которой успел возмущëнно подумать о том, куда стремительно катится его жизнь. — Мы больше не соседи, – он немного повысил голос, привлекая внимание уже успевшей заскучать Эммы. — Он кое-что сделал, и мы разъехались. — Кое-что? — Он сказал, что влюблëн в меня, – сдавленно произнëс Куромаку. — Ого, – Эмма почесала затылок, — неожиданно. Ты что, выгнал из-за этого его из квартиры? — Он так со мной обращался, как будто я малое дитя, – фыркнул он. — И делал всякое... странное. — Я не очень хорошо его знаю, но мне всегда казалось, что он добряк, и ему вообще плевать на всë, по большей части. В хорошем смысле! – ответила девушка. — А что именно он делал, если не секрет?       Куромаку предпочёл бы, чтобы это всë был один большой секрет, но, к его удивлению, говорить об этом было проще, чем он ожидал — может быть, потому, что он не встретил осуждения. И он решил продолжить: — Ну... он поднял меня на руки. Без разрешения, – он почувствовал себя спичкой, которую поднесли к коробку и вот-вот чиркнут по нему, высекая искру. — Он делал так только один раз... А ещё... – Куромаку замер, опустив глаза на свои руки. Руки были в чёртовых перчатках от Данте. — А ещё? – переспросила Эмма, подняв брови.       А ещё он обнимал его, пока Куромаку плакал, подумал он. Причём он сам обнял Данте первым. И ночью на набережной на Данте облокотился тоже он. И переехать из общежития предложил он, а не Данте. Куромаку допытывался о его прошлом. Куромаку учил его готовить. Куромаку пялился на его руки и щетину на подбородке. — Э-э-э, – протянул он, — какая разница? Это всё равно уже нарушение моих личных границ. — Ну, справедливо, – согласилась Эмма. — А зачем он на руки тебя взял? — Он хотел, чтобы я пошëл спать, – лицо его собеседницы вытянулось, — в смысле, я писал курсовую, и было довольно поздно, и я... уснул в кресле. — Ну, может, ты храпел? – хохотнула девушка. — Не смешно, – надулся Куромаку. — И вообще, – подытожил он, — ему прекрасно без меня живëтся. А если бы мы жили в одной квартире, он бы от меня что-нибудь начал требовать. — Откуда ты знаешь, как ему живëтся? — Он же со мной не общается. Может, нашëл уже кого-то ещё, на ком он будет тренировать свою психологию. — Тренировать психологию?.. – Эмма скорчила неописуемую гримасу. — Ладно, проехали. Тебе не приходило в голову, что он не общается с тобой, потому что ты его отшил? Это же паршиво, когда тебя отшивают. Ты как будто недоволен, что он с тобой не общается. Ты ведь... разбил ему сердце, ради бога, – лицо у Эммы было такое, будто это было самое очевидное, что ей когда-либо приходилось говорить, — почему ты ждëшь, что он захочет с тобой разговаривать? — Ничего я не жду, – воспротивился Куромаку. — Но если ему от меня ничего не нужно, то почему он делал всё это? И зачем сказал... – он замялся, — то, что сказал? — Чудной ты, – покачала головой девушка. — Обычно, если ты кого-то любишь, ты хочешь о нëм позаботиться. Это же очевидно. — Как он вообще может меня любить? Он же парень, – отрезал Куромаку. — Это баловство, не больше. А любовь... Это что-то серьёзное. Должны быть какие-то обязательства. — Чувак, реально, сходи к психологу. — Данте мне также говорил.       Эмма рокочуще рассмеялась, хлопнув его по спине. Несмотря на то, что она была ниже него сантиметров на двадцать, Куромаку почувствовал себя неловко, будто он был крохотным по сравнению с ней. И тем не менее, отчего-то ему стало легче. — Ладно, пойдём к парням, – предложила она дружелюбно.       Когда они поднялись вверх по берегу к месту, где они разложились, Пик и Вару уже сидели на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы его можно было счесть приличным. Куромаку не был уверен, что сможет смотреть на них обоих, как раньше, но привычные разговоры его успокоили. Может, позже он поговорит с Пиком и узнает, как так вообще получилось. Не сейчас.       Эмма раньше пугала его, и её недавние угрозы ещё не улеглись в памяти, но он был уверен, что она в какой-то мере сочувствует ему (и что она на самом деле не собирается делать ничего с его лицом — просто немного вспылила). Куромаку смотрел на Вару, который доставал Пика, и при мысли о том, что эти двое целуются, пока никто не видит, и даже не только целуются, заставляла его поспешно отводить взгляд. Делают ли они так при Эмме? А могли ли бы делать при нём самом? Он от этой новости ещё не отошёл; он (хотя ему было стыдно) не мог думать ни о чём другом.       Он, конечно, не станет никому об этом рассказывать. Куромаку в последнее время слишком часто чувствовал себя лишним, чтобы попытаться поставить Пика в то же положение. С другой стороны, возможно, он чувствует себя так всю свою жизнь, и снисхождение со стороны Куромаку ничего ему не даст. К счастью, Пик достаточно силён, чтобы позаботиться о себе. У Вару не было ни мозгов, ни мышц, но у его парня (парня, господи боже!) хватало этого добра на них двоих.       Куромаку мысленно пообещал себе и им, что привыкнет к этому. Пока что он совершенно не представлял, как, но он что-нибудь придумает. Если он примет Пика и Вару такими, значит ли это, что он смог бы принять Данте?       Эмма сказала ему, что он обидел Данте, но он сильно сомневался. Как его вообще можно чем-то обидеть? Он столько пережил, что от него, казалось, все грубые слова должны были отскакивать, как пули от бронежилета. Для него это, должно быть, было лишь ребячеством, лëгким развлечением. Пожалуй, Куромаку поступил грубо, но только потому, что того требовала ситуация. Он не должен был позволить Данте творить всё, что ему вздумается. Помыкать им, лишить свободы, которой он так долго добивался, ради которой он недоедал и спал на укромных лавочках во дворе. Той свободы, которой никогда не давали ему его родители.       Они любили его — они же были его семьёй. Наверное, это была не совсем та любовь, которую обычно испытывают родители к сыну: его не обнимали, не целовали в щëку, не гладили по голове, не говорили ласковых слов — это всё было странно, непривычно, чуждо. Тяжëлая рука отца на его плече — то единственное проявление любви, которое было ему доступно. Однако она была. И ему давали всё, что было нужно — это ведь тоже признак. Но взамен он всегда был что-то должен.       Куромаку устал быть должником.