Покончить с тобой/с собой

      Пару дней после разговора с Данте Куромаку провёл в томительном ожидании (и поиске ощутимо помогающих капель для носа). На третий день тот всё же объявился с вещами. Все препирательства с недовольной таким раскладом событий хозяйкой квартиры Куромаку взял на себя: в конце концов, переезд Данте обратно был его инициативой. Когда он увидел его на пороге, его неслабо так торкнуло, но он проглотил эти чувства. Ещё недавно, казалось, он покидал квартиру, а теперь почему-то возвращается; самым странным было то, что всё это было желанием Куромаку. — Без меня здесь даже чище, чем со мной, – констатировал Данте, заглянув первым делом к себе в комнату. — Я убирался здесь, – ответил Куромаку и пожалел об этом: как бы его сосед не напридумал себе лишнего. Данте удивлëнно воззрился на него, и он решил добавить конкретики, — у меня появляется аллергия, если этого не делать вовремя.       По крайней мере, это не было ложью. — Понял.       Всё их общение стало неловким и сухим; Куромаку понимал, в чём причина, и не особо возражал. Это, в конце концов, даже лучше, чем если бы Данте начал качать права и требовать от него чего-то. Но со временем это пройдёт, и вот что делать тогда, у Куромаку плана не было. Он предпочёл бы, чтобы вся эта история поскорее замялась, и они начали бы разговаривать, как прежде. Он начал иногда представлять, что было бы, если бы они не познакомились в переломный момент в его жизни и встретились бы в общежитии, не зная друг о друге совсем ничего. Была ли бы между ними такая особая связь? Были бы ли долгие взгляды Данте? Было бы ли это внимание с его стороны? Было ли бы признание?       Ответ был донельзя прост: они бы не встретились. Потому что тогда Куромаку бы уже не было. И, не стань его, Данте бы уже никогда не случился. С одной стороны, он нашёл другой выход, но с другой — он не просил его спасать; быть может, он должен быть бесконечно благодарен Данте? Обязан ему? В таком случае, отношение к нему Куромаку — более чем незаслуженное. Признание определённо всё испортило.       Утром на четвёртый день, проспав будильник на полчаса, Куромаку понял, что не сможет выйти из дома. Он, вообще-то, попытался, однако потом понял, что это провальная затея; Данте, по его же просьбе, не пытался его остановить, однако по его взгляду он понял, что в данной ситуации выглядит как придурок. Голова раскалывалась, горло жгло от боли, нормально дышать у него уже не получалось, и, вдобавок ко всему, он охрип. Когда Куромаку, с трудом встав на ноги и одевшись, вышел в коридор и попробовал бросить вежливое «доброе утро», он разошёлся в таком сильном кашле, что Данте, жаривший на кухне яичницу, не сразу нашёлся, что ему ответить. — Какое-то не очень доброе, – взъерошив волосы на затылке привычным движением, сказал он. — Я в норбме, – прохрипел Куромаку и тут же прикрыл рот рукой, испугавшись собственного голоса и пытаясь подавить очередной приступ кашля. — Ложь — не правда, уксус — не мёд, – как ни в чëм не бывало парировал Данте, за что Куромаку одарил его обиженным взглядом. В сущности, он был прав, но сессия начинается буквально через несколько дней — ему нужно держать планку. Но будет ли лучше, если он явится на экзамен в таком виде? Доказывать что-то бесполезно — всё видно налицо; к чему продлевать этот абсурд? — Лабдно... – сдался Куромаку, направившись в ванную, чтобы не смущать Данте и себя самого тем, что у него течёт из носа. — Я будуб доба.       Вернувшись на кухню, он взял маленький листочек бумаги и аккуратным почерком написал список лекарств, которые ему нужно было купить. Поколебавшись, он приписал сверху: «Можешь зайти в аптеку, пожалуйста?» и, тронув Данте за плечо, протянул записку ему. Последнее, что он хотел делать — это просить у него помощи, но больше было не у кого. — Хорошо, без проблем, – переводя взгляд с Куромаку на бумажку, сказал Данте. — Я, кстати, хотел тебя предупредить, – Куромаку вопросительно посмотрел на него, — я собираюсь уволиться с работы, – Куромаку нахмурился, недовольно искривив губы. — Я заплачу свою половину, не переживай. Просто говорю. У курьеров, прямо скажу, так себе условия. — А кеб... – Куромаку, едва успев отвернуться, громогласно чихнул. Пристыженный и взъерошенный, он решил не продолжать своего вопроса. К счастью, Данте понял его с полуслова. — Пока не решил. Думаю в направлении булочных и кофеен, – улыбнулся он. Куромаку окинул его проницательным взглядом, который должен был означать: «Думай быстрее». Данте протянул руку — хотел ободряюще похлопать его по плечу, но вдруг, словно что-то вспомнив, отдëрнул её, будто от удара током, и виновато опустил взгляд в свою тарелку. Куромаку, заметив это, едва заметно поморщился. Отчего-то это вызывало болезненные ощущения.       Он не виноват. Это просто чужие чувства, которые Данте надумал себе и зачем-то в них верит. Которых, вообще-то, быть не должно. Куромаку должен быть рад: его наконец-то не трогают. Он ни в чëм не виноват. И уж точно ему не хотелось бы почувствовать это прикосновение на себе. Определённо нет. Никакой жалости. — Ну, я пошëл, – произнёс Данте, когда они наконец в полной тишине закончили завтрак. — Найду преподавателей и скажу им, почему тебя нет, – Куромаку промычал в ответ что-то невнятное. Странно было осознавать, что Данте помнит его расписание. Сейчас единственным его настоящим желанием было лечь и продолжить умирать, по крайней мере, в постели.       Он снова остался в квартире один. Теперь, по крайней мере, одна проблема решена: Данте снова живёт с ним. Куромаку долго думал, правильно ли он поступил, но к однозначному ответу прийти так и не смог. Он впустил обратно человека (пансексуала, что бы это ни значило!), в намерениях которого был совсем не уверен — разве дела так делаются? На его месте отец уже давно оборвал бы с Данте все контакты и замял бы эту историю, обрывая любые упоминания о ней. Куромаку пытался действовать так же, и к чему его это привело? Единственный человек, которого он может назвать своим хорошим другом (Данте теперь не в счёт), — и тот встречался с представителем мужского пола (причëм с самым раздражающим, которого когда-либо видел свет). Даже сестра, слова которой должны были, как он надеялся, убедить его в ненормальности происходящего, разубедили его вообще во всём. Его представления об окружающих его людях терпели крах, и ему не хватало сил в этом признаться. Надо отдать Пику должное — он хорошо скрывался, и у Куромаку ни разу не возникло ни единого сомнения на этот счёт. Он буквально был суровым мускулистым байкером огромного роста со шрамами на руках! Что о нём вообще можно было подумать?       С тяжёлой, плохо работающей головой Куромаку повалился на кровать. Он думал было вздремнуть, но ужасающая головная боль не давала ему этого сделать; кроме того, его одолевала тревога по поводу отсутствия его на парах. Он ни разу ещё не пропускал учёбу в этом году и надеялся, что не придётся. Чтобы не чувствовать себя таким бесполезным, Куромаку достал из прикроватной тумбочки «Убийство в «Восточном экспрессе»». После кино они с сестрой заходили в книжный магазин и проторчали в нём полчаса возле полки с детективами. Николь в последнее время стала увлекаться Агатой Кристи и уговорила его купить и прочитать хотя бы одну книгу. Он не думал, что возможность выпадет так скоро. Параллельно он мерял температуру. Когда запикал градусник, отвлëкся. Высокая. Ожидаемо. Он со вздохом отложил книгу и потянулся к телефону. Нашёл среди контактов Данте. «Купи ещё жаропонижающее, пожалуйста. »       Ответ пришёл практически сразу: «Оке».       Телефон повторно издал звук уведомления. Куромаку нахмурился, открывая новое сообщение, на этот раз от Пика. «Болеешь? » – гласило коротенькое послание. «Да.» «Держись, бро», – следом за этим текстом последовал стикер с выступающим с речью Лениным. Куромаку хмыкнул. «Стараюсь, как могу. » «Может, зайду к тебе завтра? Навестить»       Неожиданно. Даже приятно. Куромаку ничего не имел против. Заодно можно будет поговорить. Главное, чтобы Пик не попытался его убить. Или чтобы он сам до этого момента не умер — не задохнулся в собственных соплях. «Приходи. Только, желательно, без Вару. И мне нужно сказать Данте. » «Ну ок xD» «Помирились? »       Он закусил губу. «Да.» – больше Пику пока что не стоит знать.       Куромаку ничего не оставалось, кроме как устроиться поудобнее и, смиренно игнорируя боль и жар, продолжить чтение.

* * *

— Это я, – Куромаку выпал из транса, лишь услышав приглушённый голос Данте, доносящийся из прихожей через закрытую дверь.       Книга оказалась короче, чем он ожидал, и после того, как он прочитал её, он долго лежал, отвернувшись лицом к стене, и всё думал, думал, думал. Бесцельное лежание на кровати весь день приводило к тому, что даже самые отдалëнные, глубинные мысли, которые он обычно прятал ото всех и, в первую очередь, от самого себя — стекались из уголков его разума к центру сознания. Он и так чувствовал себя паршиво, но от воспоминаний начинало ломить не только кости. Куромаку находился в ловушке в собственной умной голове. Это был замкнутый круг, из которого невозможно выбраться; как бы он сильно не старался не думать, его мозг не мог прервать эту мëртвую петлю. Его добивала начавшаяся лихорадка и неунимающаяся мигрень. Жар распространялся по всему телу. Он весь извертелся, пытаясь найти положение, в котором бы не ломило все его конечности.       Он вспоминал родителей. Он вспоминал Николь. Он вспоминал тот самый день. Куромаку был и останется таким же трусом. Ему никогда, ни за что в жизни не повторить это снова.       Куромаку усилием воли заставил себя поднять тяжёлое, непослушное тело из постели и поплëлся к двери. — Привеб, – просипел он, высунувшись в коридор. Он молчал целый день, однако хрипы никуда не исчезли. Данте окинул его оценивающим взглядом, видимо, пытаясь понять его состояние. Куромаку был весь вспотевший, с покрасневшим носом, ноги потряхивало, пока он силился переставлять их по полу, состояние его волос оставляло желать лучшего — они беспорядочно торчали в разные стороны; губы дрожали, и лицо то и дело искривлялось от боли. Может, это и к лучшему — в таком виде к нему трудно испытывать какие-то чувства. — Держи, – он протянул ему пакет с лекарствами. Куромаку, не глядя на него, выхватил его и поплёлся на кухню. — Ты куда это? — Готовибь, – отозвался он. Данте, услышав так ответ, пулей выскочил из своей уличной обуви и преградил ему путь. Куромаку возмущённо отступил на шаг назад. — Погоди, я, конечно, не спорю, что ты готовишь лучше меня, но сегодня этим, пожалуй, займусь я. Мне же не помешает практика? – промолвил он. Куромаку едва слышно выдохнул. Кажется, это была даже не просьба. Такая мягкая, в манере Данте, не-просьба. Он утвердительно качнул головой. Только потому, что он сейчас действительно очень слаб. К тому же, ему надо принять лекарства.       Данте посторонился, пропуская Куромаку на кухню, и зашёл следом. Снова находиться здесь вместе было так странно. Странно и... Куромаку проморгался, вспомнив, как прямо здесь, на этом самом месте, он стиснул Данте в объятиях. По собственной воле. Уши и щëки в огне. Лоб полыхает адским пламенем. У него просто жар. Надо успокоиться и выпить таблетки. Куромаку сел за стол, налив себе полкружки воды, и начал распаковывать лекарства по очереди, пока Данте рылся в холодильнике. Первым делом он заглотил жаропонижающее, следом за ним в ход пошла мерзотно горькая брызгалка для горла и капли для промывания носа. Ему пришлось удалиться в ванную; когда он вернулся, Данте уже увлечённо что-то жарил. Куромаку издалека всмотрелся ему за плечо — не макароны, и слава богу. — Будешь сидеть тут? – услышал он со стороны плиты. — Чтобы ты ничего не сжëг, – прохрипел Куромаку. По крайней мере, теперь его нос был относительно чист, и он не звучал как странно эволюционировавшее земноводное. Он был абсолютно серьёзен, однако Данте усмехнулся. — Хорошо.       Через некоторое время Куромаку принял обезболивающее. Теперь, когда блистеры от таблеток больше не шуршали, и тишину нарушало лишь шкворчание сковороды, стало неловко. — Спасибо за таблетки, – пытаясь прочистить горло, между делом произнёс Куромаку. — Отдашь потом чек, я верну все деньги. — Можешь не возвращать, – пожал плечами Данте. Куромаку не знал, какое у того было выражение лица, но тон его голоса и его взъерошенный красно-рыжий затылок вдруг его разозлили. — Мне не нужны пода... – он закашлялся, — не нужны подачки от тебя, – пожалуй, следует побрызгать горло ещё раз. Он просто жалок — слишком слаб даже для того, чтобы нормально злиться. — Просто отдай мне чек, как я прошу, и всё.       Данте вздохнул. Ну вот, у Куромаку опять возникает это странное, идиотское чувство. Зачем, зачем он так делает? — Чуть позже отдам. — Я тут узнал... – как бы невзначай произнёс Куромаку. — Что Пик состоит с Вару во в некотором роде особенных отношениях. — В самом деле? – Данте даже не обернулся, однако, казалось, он приятно удивлëн. — Рад, что у них всё получилось. — Что ты такого насоветовал Вару, чтобы Пик стал таким же, как вы... все? – Куромаку не стал уточнять, однако было ясно, что он имеет в виду. Реакция Данте отчего-то взбесила его. — Я не могу тебе сказать — конфиденциальность клиента. Но такими не становятся, – вздохнув, Данте отступил от плиты на шаг назал, поднял крышку сковородки и сморщился от окатившего его жара, — такими рождаются. И Пик в том числе. Поэтому ты этими словами не делаешь ему комплимент. — Я просто не понимаю, – Куромаку в очередной раз прокашлялся, — неужели вам это нравится? Все эти... однополые связи. — Ну да, – настолько просто отозвался он, что Куромаку аж сначала опешил. — Но отношения — это, в первую очередь, о любви, – Данте развернулся к нему передом, опираясь о столешницу и продолжая поглядывать на еду. — Поэтому люди и строят их. А как и с кем — это каждый решает для себя сам. Но если ты спросишь лично меня, то аспект пола человека, которого я люблю, меня не столько волнует, сколько его личность.       Куромаку сглотнул. Данте только что не впрямую пытался сказать ему, что ценит его личность? Что всё это должно значить? — Но я понимаю, почему тебе это кажется странным, – через паузу добавил он, вновь открывая крышку и помешивая там картошку.       Куромаку вскипел. — Будь добр!.. – он осёкся, почувствовав боль в горле, и продолжил уже тише, — будь добр, объяснись. — Тебя воспитали в строгой, гомофобной семье, – невозмутимо проговорил Данте. — Ты не можешь думать иначе. — Что ты можешь знать о моей семье? – с презрением фыркнул Куромаку. — Не могу знать точно, но кое о чём догадываюсь. — Ну же, – он скрестил руки на груди, — просвяти меня. — Итак, – Данте сложил руки перед собой в замок, — из того, что я точно знаю — родители обесценивали твоё мнение и не давали поступить по-своему. Вероятно, на тебя сильно злились, когда ты пытался проявить недовольство, поэтому ты научился скрывать свои эмоции. У тебя также сформировалась обида на родителей, которую ты пытался вытеснить мыслью о том, что они всегда правы и знают, как лучше; ты стал подавлять свои негативные эмоции, то есть гнев, разочарование... поэтому тебе и было трудно сепарироваться от них: твоё мнение практически неразрывно срослось с их волей, и тебе кажется, что ты их предал. Это, вкупе с подавленными эмоциями, выливается в постоянный стресс и срывы. Толчком к тому срыву, который я застал, послужило сообщение от твоего отца. М-м, ещё насчёт контроля... — Замолчи, – побледневший Куромаку, впившись ногтями в столешницу, загнанно посмотрел на резко прерванного Данте. — Хватит. — Хорошо, – Данте посмотрел на него как-то жалостливо и отвернулся. Куромаку пытался проглотить возросшее в нём отвращение. — Что, даже не разозлишься на меня? – ядовито выплюнул он, не удержавшись. — Нет, – ответил Данте. — Ты хочешь, чтобы я злился? — Вечно ты так, – прорычал Куромаку сквозь зубы. — Весь такой просветлëнный. Всё знаешь. На самом деле тебе просто на всё наплевать. — Это неправда.       Куромаку замер и сжался, будто готовясь к удару. Данте стоял, повернувшись к нему лицом. Он был серьёзен. Увидев, однако, тень испуга, промелькнувшего на его лице, он произнёс уже не так громко, но по-прежнему твёрдо и рассудительно: — Это не так, – он выдохнул, делая паузу. — Но я очень долго шёл к такому состоянию, чтобы уметь адекватно воспринимать любой опыт. Это было нелегко. Нужно уметь честно говорить с собой, делать выводы, проживать свои чувства. Нужно проявлять эмпатию. Стремиться, несмотря ни на что, к положительному исходу. И я ничего не говорю просто так. — Следи за картошкой, – не глядя на него, буркнул Куромаку и протянул руку к брызгалке для горла.       Остаток вечера они провели в полной тишине.

* * *

      Этот широкий проспект был хорошо знаком Куромаку. Он уже некоторое время шёл по нему рядом с Эркюлем Пуаро. — Это очень, очень занятно, – промолвил мужчина, — как ловко вас провели! — В самом деле? – спросил Куромаку. — Неужели вы так и не поняли? – Пуаро ласково улыбнулся ему так, как улыбаются смышлëному ребëнку. — Но давайте будем тише — представление уже начинается.       Куромаку резко дëрнули в сторону. Сыщик куда-то исчез; он оказался на знакомой сцене в концертном зале. Его ослепил яркий свет прожекторов. Прикрыв глаза рукой, как козырьком, он заметил вокруг себя танцующие пары. Он хотел начать танец, но спохватился: его партнëрши нигде не было. Его взгляд заметался по сцене. Аплодисменты почему-то не смолкали после начала выступления, а только становились громче, перекрывая собой музыку. Он обернулся и посмотрел в зрительный зал. Он был тëмен и пуст.       Кто-то крепко схватил его за правое плечо. Куромаку опустил взгляд и застыл, как громом поражëнный. Эту тяжëлую, с морщинками руку он узнал бы из тысячи. Не раз эти сухие ладони опускались на его плечи. Ладони его отца. Он стоял, не в силах сдвинуться с места; он чувствовал на своём затылке железный взгляд, но не мог обернуться. Куромаку ждал, что отец начнёт кричать на него, но он только молча держал его крепкой хваткой.       На левое плечо легла аккуратная рука с длинными пальцами, на одном из которых красовалось кольцо с крупным камнем — рука его матери. Куромаку не мог вздохнуть, будто невидимая рука стискивала его грудную клетку изнутри. Он все-таки пересилил себя и рванулся что есть мочи из чужой хватки, но его держали железной хваткой; вокруг сгущалась темнота, наступая ему на носки туфель, сжимая сцену в узкое пространство, где было едва хватало места им троим; он открыл рот, чтобы закричать, но из его рта не вылетало ни звука. Неожиданно всё резко закончилось; кто-то выдернул его из темноты. Куромаку поднял голову. Данте держал его за руку, несмело улыбаясь ему. Он растерянно огляделся. Ветер холодил его кожу, бороздя поверхность уже привычной крыши. Всё всегда заканчивалось здесь. Но сейчас что-то было иначе. — Спасибо, – сказал он, обращаясь к Данте. Улыбавшийся прежде, тот вдруг выпустил руку Куромаку и отошёл назад. — Ты же не думаешь, что я останусь? – отстранённо произнëс он. Куромаку похолодел от тона его голоса. — Что?.. – поражëнно переспросил он. Данте молча развернулся и стал уходить; Куромаку вдруг почувствовал себя совершенно одиноким, брошенным и осиротевшим; он хотел побежать следом, но не мог сделать ни шагу. Он протянул к нему руку, будто хотел дотянуться, но Данте отдалялся всё сильнее, пока, наконец, не исчез из его поля зрения.       Его охватила апатия. Чувство безнадёжности, зародившееся в нём, заставило его опуститься на колени. Оно было таким бесконечно огромным, что поглотило его, бесконечно маленького, целиком. Он остался один — а что он сделал, чтобы его не бросили? Что сделал, чтобы остановить Данте? Он сам был во всëм виноват. С этим осознанием, вдруг засветившимся в его голове ясно, как день, он поднялся с колен. Край крыши был совсем близко — стоило только сделать пару шагов. Всего какие-то жалкие полтора метра отделяли его от вечности. Куромаку больше не медлит. Его голова остаётся абсолютно пустой, когда он преодолевает это расстояние. Не задерживаясь на краю, он шагает вперёд. —... Куромаку! Куромаку!       Он резко распахнул глаза. По лбу струился пот. В комнате было темно, и от этого ему стало почему-то так жутко, что он чуть было не закричал. Накатывающая волнами липкая паника не давала ему вздохнуть полной грудью. Он хрипел, лихорадочно вращая широко раскрытыми глазами и пытаясь выловить в темноте цельные силуэты. Что-то некрепко поддерживало его за предплечье, и он рефлекторно схватился за это; сфокусировав зрение, он различил перед собой наклонившегося к нему размытого Данте, который обеспокоенно смотрел на него. Только теперь Куромаку понял, что всё его лицо мокрое от слëз; собираясь на подбородке, они падали крупными каплями на одеяло, образовывая влажное пятно. Впрочем, он не смог долго концентрироваться на этом; объятый необъяснимым страхом, он намертво вцепился железной хваткой в руку Данте. Его собственное тело сводило судорогой. Дрожащие губы начинало щипать от соли; дрожь шла откуда-то изнутри, из-под ребëр, распространяясь на все конечности. — Куромаку, – увидев, что он проснулся, Данте вздохнул. Сам Куромаку, впрочем, не до конца осознавал, что происходит. Его сознание сковал ужас, перемешанный с тревогой; в его голове не успевала зарождаться ни одна целостная мысль. — Сядь, пожалуйста.       Куромаку повиновался, сам не зная, почему; тело с трудом слушалось его, пока он перемещал и сгибал в коленях ноги, чтобы устроиться повыше. Данте помог ему сесть, придерживая его свободной рукой за второй локоть. На нос ему опустились, кривовато сев, очки. Теперь он ясно мог видеть очертания комнаты, где он спал; они уже не казались такими зловещими. Данте вполоборота сел у изоголовья кровати, прямо за его спиной, и переместил руку ему на плечо, некрепко, без давления, обхватив его. — Дыши, – повелительно произнёс Данте куда-то в его затылок.       Куромаку, зажмурившись, сделал глубокий, судорожный вдох и такой же, немного резкий, выдох. Он повторил это несколько раз, одновременно ощущая равномерные невесомые поглаживания на своём плече. Неизвестно, сколько времени он просидел так, пытаясь сосредоточиться. Данте молча ждал, пока его дыхание постепенно приходило в норму. — Тебе нужно кое-что сделать, – наконец проговорил он, наклонившись к его уху. Куромаку спиной почувствовал тепло чужого тела, приникшего к нему. — Назови пять вещей, которые ты можешь увидеть вокруг себя.       Куромаку зашарил глазами по комнате, стараясь игнорировать в висках оглушительный стук собственного пульса. — Р-рюкзак, – пролепетал он, зацепившись взглядом за найденный предмет, как за спасательный круг. Собственный изломанный голос показался ему тихим, жалобным скрежетом; слова давались с большим трудом. — Лампа. Стул. Тетрадь. Ноутбук... — Можно про себя, – мягко уточнил Данте. Когда он говорил, тëплое дыхание его, щекоча Куромаку ухо, проходилось по его шее. — Хорошо. Теперь четыре вещи, которые ты можешь потрогать. Какие они на ощупь?       Куромаку машинально провëл большим пальцем по тыльной стороне ладони Данте, по-прежнему покоившейся на его предплечье. Видимо, он надавил слишком сильно, потому что тот вздрогнул, однако руку не убрал. Так. Сосредоточиться. Это первое. Второе... холодная металлическая ручка двери. Гладкая, с потëртостью на кончике. Шторы — третье; жестковатая, плотная ткань. Четвëртое — шероховатая обложка его тетради, имитация кожи. — Всë... — Отлично... – мгновенно отозвался Данте. — Три звука, которые ты можешь услышать.       Куромаку прислушался. Здесь, в комнате, царила тишина; никаких звуков, кроме его собственного громкого дыхания и тихого — Данте, не было. Он вслушался в отдалëнный шум на улице. Изредка мимо проезжали машины, скрипя колëсами по свежему снегу; каркала ворона. Сквозь приоткрытое окно залетая внутрь, посвистывал сквозняк. Закончив, Куромаку еле слышно угукнул. — Осталось немного, – так же тихо сказал ему Данте. — Два запаха, которые ты можешь почувствовать.       Ветер с улицы заносил в квартиру прохладу и водянистый запах снега. Для его разгоряченного тела это казалось благословением с небес. К этому запаху подвешивался запах его собственного пота и... какой-то ещë. Куромаку явственно уловил аромат зелёного чая. Он не сразу понял, что этот запах, среди прочих, исходил от Данте, который в этот самый момент держал свою голову у него на плече. Как странно: он не помнил, чтобы тот хоть раз чем-нибудь душился. Резкое замешательство прогнало прочь остатки тревоги, и, пока Данте не заметил затянувшейся паузы, он поспешил пробурчать: — Всë.       Данте аккуратно вытащил из его хватки свою руку, отстранился от него и встал, вызвав тем самым жалобный скрип у кровати. — Хорошо. Сейчас вернусь.       Он ушёл. Куромаку откинулся на подушку и облегчëнно вздохнул. Голова, наконец, включилась и заработала в привычном режиме. В груди шелестели отголоски перенесëнного страха и жжения адреналина, но они уже отходили на второй план. Куромаку на пробу согнул и разогнул одну руку. Она слегка подрагивала при напряжении, но основной тремор исчез. Он стëр с лица оставшуюся от слëз влагу. Данте вскоре вернулся; он подал ему чашку с водой и какой-то маленький свëрточек. — Что это? – Куромаку с недоверием покосился на него. — Горький шоколад. Последний пункт — один вкус. Съешь.       Он решил не спорить, покорно приняв и воду, и шоколад у Данте из рук. Горький вкус на языке окончательно вернул Куромаку к реальности. Данте присел на краешек его постели в ногах и смотрел, как он пьёт, после чего протянул руки, чтобы забрать чашку и мусор назад. — Легче? — ...Да. — Ну, тогда доброй ночи, – сказал он, поднимаясь. — Ты уходишь? – глупо спросил Куромаку, глядя на его спину. Данте обернулся. Глаза его блеснули в отсвете уличного фонаря. — Да, к себе, – ответил он. — А что? — Нет, ничего, – отмахнулся Куромаку. — Иди.       Дверь в его комнату закрылась. Он снял очки и, положив их на тумбочку, устроился поудобнее. Куромаку какое-то время лежал с открытыми глазами и абсолютно пустой головой и сам даже не заметил, как уснул.       Когда он проснулся, было уже около десяти утра. Он тут же спохватился, что опоздал в университет, однако быстро вспомнил, что ему никуда не нужно, и вздохнул с облегчением. Куромаку прислушался. Судя по отсутствию какого-либо шебуршания в квартире, Данте уже ушёл. Он осторожно выглянул в коридор. Так и есть: ботинки Данте отсутствовали на коврике в прихожей. Куромаку проследовал в ванную для утренних процедур. Из зеркала на него смотрело заросшее чучело с красным носом. Рука было потянулась к лаку для волос, но он тут же опустил её: дома всё равно никто не оценил бы его старания. Нужно будет подстричься.       На кухне его ждал сюрприз: на плите стояла овсяная каша. Данте раньше остерегался готовить каши — его напрягала относительная непредсказуемость молока, поэтому обычно он покупал себе йогурты в ближайшем супермаркете. Куромаку опасливо огляделся, хотя, в сущности, не делал ничего преступного, и, подчерпнув немного ложкой, попробовал. Каша была разваренная и, на его вкус, слишком сладкая, однако, на удивление, вполне съедобная. Постояв так пару минут, он всё же уселся завтракать.       За ночь температура немного спала. Нос снова был заложен (возможно, это была вина сквозняка), однако общее состояние Куромаку значительно улучшилось. Ночью его знатно так тряхнуло из-за жара — наверное, поэтому и сны снились соответствующие. Данте опять вошёл к нему без стука. Ох, Данте. Куромаку проглотил последнюю ложку и почувствовал, как кровь приливает к его щекам. Данте держал его за руку, пока он рыдал, захлебываясь в собственных слезах. Гладил по плечам и спине, успокаивая после ночного кошмара. А ведь накануне вечером Куромаку задавал ему не самые корректные вопросы. Было бы справедливо, если бы он, как и раньше, остался со своей проблемой один на один. Данте давно мог его возненавидеть за его высказывания. Но вместо этого он пришёл и помог ему.       Сердце ëкнуло в груди. Куромаку сжал губы. Это дурацкое чувство — опять оно появилось. Нелепое чувство привязанности. Чувство доверия. Это оно заставило его во что бы то ни стало вернуть Данте в квартиру. Такого неидеально порядочного. Идеально невыносимого. Куромаку стремился к порядку по своей природе — Данте же всюду устраивал бардак. И всë-таки он уже привык к его присутствию. Жить одному было совсем не так.       Куромаку ещё вчера отменил все ближайшие распланированные занятия с учениками, однако написал каждому, что при возникновении вопросов они могут задать их ему. Оставалось только ждать (он действительно надеялся, что ему напишут, хотя дети наверняка не торопились этого делать, наслаждаясь появившимся свободным временем). Ещё недавно его голова пульсировала мыслями о работе. Кто бы мог подумать, что прямо перед сессией его разум — на почве ли кошмаров или постоянных тревог — станет так девственно пуст.       Куромаку вымылся, даже несмотря на свою температуру — он чувствовал себя ужасно липким и не мог больше терпеть. Планов на сегодня было немного. Оставалось ждать Пика, который пообещал зайти.       Тот заявился уже в районе восьми часов вечера. Пик притащил ему в качестве гостинца ужасно острые дешёвые сухарики, блестящие от масла; Куромаку, вежливо и хрипло поблагодарив его, спрятал их в самую глубину шкафчика и позвал его в свою комнату. — Там без тебя страдают, – говорил гость, раскладывая на двоих принесëнные карты для игры в дурака. — Никому работать не хочется. — Это уже не мои проблемы, – отозвался Куромаку, забирая свои шесть карт. — Просто так ничего не получается. Для результата надо работать. — Или платить, – усмехнулся Пик. — Козырь... бубны. — Или платить, – скромно вторил он. — У меня семëрка. — Ходи, у меня нет.       Пришлось открыть нараспашку дверь (которая обычно была закрыта) и окно, чтобы комната хорошо проветривалась. Куромаку предупреждал Пика о заразе, однако он предпочёл, несмотря на это, прийти (он был в чëрной маске с черепом, закрывающей его нос и рот). Тот сидел на полу, скрестив ноги, Куромаку же, чтобы не простудиться сильнее, расположился на кровати. Даже в таком положении Пик был ненамного ниже его. — Итак, у тебя осталось... — Ходи по одной, не ошибёшься, – острые уголки глаз Пика прижмурились, выдавая хитрый оскал.       Куромаку весело хмыкнул. Пока он был отвлечëн игрой, температура не казалась ему такой уж большой проблемой. Пик был хорош в этой игре, однако и сам Куромаку был неплох — он делал упор на то, что запоминал, какие карты уже вышли из игры. Учитывая то, что они играли только вдвоём, нетрудно было догадаться, какие карты были на руках у оппонента. И, уж конечно, сколько их. К сожалению, это не всегда спасало его от разгрома.       Он выбросил бубновую даму. Пик, чьи думы сопровождались барабанной дробью пальцами по полу, вопросительно нахмурился. — Не жалко? — Нет. — Ну как скажешь, – он забрал карту себе.       Куромаку напряжённо оглядел свои оставшиеся три карты. Если он всё правильно расчитал — в этот раз он должен выйти первым. У Пика не осталось, кроме бубновой дамы, карт красной масти. Зато у него было целых две. — Интересно, – пробубнил Пик через маску, увидев червового валета. Он покрыл его всё той же бубновой дамой. — Теперь я хожу.       Трефовый король — туз. Пиковый король — бубновая восьмëрка. Игра окончена. Пик стукнул ладонью по полу. — Чë-ëрт, – протянул он, однако, совсем без единой нотки злобы. Куромаку победно улыбнулся, шмыгнув носом. — Может, ещё разок? — Ты уже два раза меня завалил, – пожурил его Куромаку. — Будем считать, что я отыгрался. — Чем ты тут вообще занимаешься? Тоска смертная, – Пик, вздохнув, подпëр голову кулаком. — Вчера читал, – указал Куромаку на тумбочку, где по-прежнему лежала Агата Кристи. — Уже закончил. Так что пока ничем. — Жесть, – выдал тот, — знал бы, гитару бы принёс. Быстро ты читаешь. Интересно хоть? Я только фильм смотрел. — Интересно. Книга не очень большая. А есть фильм? — Да ты как в прошлом веке, честное слово! – рассмеялся Пик. — Разумеется, есть экранизация. Посмотрел бы хоть. У тебя же есть ноутбук. — Это для учëбы. Я почти ничего не смотрю, – признался Куромаку. — Последнее, что я смотрел, было вообще аниме. Великий из бродячих псов. — ТЫ смотришь аниме? – глаза Пика расширились. Этот факт его развеселил. — Я не смотрю, – серьёзно возразил он. — Просто Данте смотрит, а мне стало любопытно. — Ну-ну, – Пик отвлëкся на уведомление. Нахмурил густые тёмные брови, что-то написал в ответ и выключил. — Что там у тебя? — Да это Вару, – скривился Пик, отмахнувшись. — Бесится, что я хожу куда-то без него. — Эм-м... Пик. — Что? — А это правда, что вы с Вару... – Куромаку выразительно поднял брови. — Ну... – выражение чужого лица мгновенно сменилось. — Бля-я-ять, – Пик громко хлопнул себя по лбу и провëз ладонью по лицу. — Вот только не начинай. — Я же ещё ничего не сказал-... — Да всë понятно, – рявкнул тот, отвернув голову в сторону. Куромаку втянул голову в плечи. — Я тебе не Данте и не собираюсь что-то доказывать или объяснять. У меня нет столько терпения.       Наступила напряжëнная пауза. Воздух вокруг Пика будто бы был пронизан электрическим током. Один неверный шаг — и тебя шарахнет со всей силы. — Вообще-то, – осторожно проговорил Куромаку на пониженном тоне, — я не против. — Ну спасибо, – саркастично выплюнул Пик. — Я же так нуждаюсь в твоём одобрении. — Я просто уточнил, – примирительно произнёс он. — Это же, вроде как... норма? Пик посмотрел на него как-то странно. — Ты как будто сам не уверен.       Он не был уверен. — Ну... – замялся Куромаку. — Ты же как-то к этому пришёл. — Да что там приходить! – буркнул Пик. — Мы знаем друг друга с детства. В мушкетёров играли вместе, когда ещё совсем зелёные были. Ну, Вару так и остался, – вдруг прыснул он. Куромаку тихо засмеялся в рукав рубашки. — Кто тебе вообще донëс такую информацию? А то начнут болтать... всякое. Нам проблемы не нужны. — Эмма. — А, Эмма, – облегчённо проговорил тот. — Ладно, ей можно. — Вы играли в мушкетëров? – переспросил Куромаку. — Ага, – отозвался Пик. — Это была моя любимая книга — «Три мушкетёра». Ты читал? — Когда-то давно. — А я вот перечитывал много раз. И экранизаций кучу пересмотрел. — А последнюю? — А, эту... Мы как раз ходили на неё недавно, – Пик скривился. — Не очень понравилось. Вкусовщина. Хотя Венсан Кассель красавчик. — Моя сестра тоже так считает, – хмыкнул Куромаку. — У тебя есть сестра? – вытаращил глаза тот. — Да. Младшая. — Не знал.       «Естественно, не знал! Она живёт в другом городе, и я ничего не рассказываю о своей семье», – подумал Куромаку, но вслух ничего не сказал. — Вару вот не понравилось, когда я актёра назвал красавчиком, – продолжил Пик тему с мушкетёрами. Или же мушкетёры были только предлогом? — Какой абсурд, – поморщился Куромаку. — Это же просто актёр. Они обсуждают отношения Пика... с другим парнем? До чего он докатился. — Вот, – утвердительно протянул Пик. — И я о чём. Придурошный. — Согласен. У меня просто в голове не укладывается, как вы сошлись. — Эй, полегче, – с мрачным видом пригрозил Куромаку он. — Это моя привилегия, а у тебя нет никакого права так его называть. Согласен он. — Ну... ладно. Извини. — Там всё сложно вообще было, – продолжил Пик, вопреки ожиданиям Куромаку. — Пришлось проявить некоторую инициативу, – увидев заинтересованный выжидающий чужой взгляд, он вздохнул. — Ну... если ты понимаешь, о чём я.       Ладно, Куромаку мог бы и догадаться. — Помогло? – стараясь не выдать своей растерянности, вяло спросил он. — Ну так, – Пик неопределённо махнул рукой. — Тут я тебе не советчик. Почему мы вообще об этом заговорили? – с досадой произнёс он. — Я вообще хотел рассказать, что заказал себе крутую настолку. — Какую? — Блицкриг. Стратегическая игра по мотивам Второй Мировой. События тысяча девятьсот сорокового года. Когда придёт, можем сыграть партию. — Звучит заманчиво.       Когда вернулся Данте, они вовсю обсуждали сражения немцев и британцев. Он заглянул в открытый проём, кивнув качестве приветствия и куда-то ушёл. Через некоторое время Пик, посмотрев на часы, сказал, что засиделся, что, кроме того, у него под маской неприятно вспотело всё лицо и что ему лучше бы успеть пораньше, чтобы не разозлить дежурного.       Они распрощались, и Куромаку понадеялся, что не заразил его. Он в который раз за день забрызгался всеми возможными лекарствами и прошёл на кухню. Вокруг распространялись запахи специй. Данте был там — он поедал недавно заваренную лапшу быстрого приготовления. — Я тебе оставил картошку со вчера, – увидев Куромаку, сказал он. — Спасибо, – Куромаку сел за стол, так и не взяв еду, и уставился в стенку. — Как самочувствие? — Немного лучше, спасибо, – сдержанно отозвался он. — Слушай, – Куромаку вопросительно посмотрел на Данте, вдруг сменившего интонацию. — Я знаю, что не должен был заходить к тебе ночью, но ты кричал во сне и напугал меня, поэтому я всё-таки решил вмешаться. Из крайней необходимости, как мы и договорились. Прости, если я доставил тебе дискомфорт. — Нет, не извиняйся, – просипел он. Будто бы до этого внутри него что-то росло, накапливалось, бурлило, и вдруг — лопнуло. Он не чувствовал злости, не чувствовал смущения — только бесконечную, тихую усталость. Может, так на него влияла болезнь. Обычная астения, такое бывает при высокой температуре. — Я же помешал тебе спать. А насчёт моей семьи... ты был прав, знаешь. Ты угадал. Не знаю, чего это я так. — Это не просто «помешал спать», – когда Данте произнёс это, он насторожился. — Куромаку, панические атаки — это серьёзно. У тебя часто такое бывает? — Просто приснился неприятный сон, – попытался возразить он. — Ну, бывает иногда. — Ну конечно, – пробормотал Данте куда-то себе под нос. — Это давно началось? — Ещё в общежитии, – сказал Куромаку и тут же прикусил себе язык. На лице Данте отобразилась тень смятения. — Я... не знал. — Я старался тебя не разбудить. — Я был там и ничего не сделал, – уже более возмущённо проговорил Данте, отчего Куромаку стало неловко. Он никогда раньше не видел его таким потерянным. Хотелось сделать что-нибудь, чтобы это исправить, но он не представлял, как. — Ты и не должен был, – ответил он, как будто это должно было облегчить ситуацию. — Это не твои проблемы. Но при этом, – как бы между прочим продолжил он, — я не могу отрицать, что в этот раз ты помог мне. Спасибо. Ему на секунду показалось, что весь мир замер. Данте посмотрел на него так, будто бы он только что открыл восьмое чудо света. Или стал им сам. — То есть, ты не против, если я помогаю? — Ну... – Куромаку хотел воспротивиться, сказать ему, чтобы он не лез не в своё дело, но, поймав его тëплый взгляд, оробел. — Делай так, как считаешь нужным. Только не забывайся. — Спасибо за доверие, – положив руку на сердце, со всей серьёзностью произнëс Данте. — Я понимаю, что для тебя это непросто. — Вот это было вовсе не обязательно говорить, – закатил глаза Куромаку, вставая со своего места, чтобы положить себе поесть. — Кое-что нужно проговаривать вслух, – возразил, в свою очередь, он. — Чтобы не было недопониманий. Куромаку, возможно, был бы и рад говорить. Вот только он столько времени скрывался, а теперь, когда кто-то коснулся грани его души, пытаясь её ощупать, он чувствовал большое желание сбежать, бросив всё. Ему хотелось закрыться от чужого осторожного любопытства, от совершенно чуждой ему заботы. Но в Данте было что-то такое, отчего хотелось тянуться к нему, как растения тянутся к солнцу. Парадоксально, считал Куромаку, потому что он был парнем. Более того, парнем, который признался ему в чувствах. Несколько недель назад он бы это осознание засунул как можно глубже, залив его желчью. Но теперь Куромаку чувствовал себя глупо, потому что мозг его выдавал диаметрально противоположные вещи и желания. Он стоял на распутье, не зная, что делать. — У меня нет привычки вести душевные беседы. — Я знаю, – понимающе кивнул Данте. — Не страшно. В этом, на самом деле, нет ничего удивительного. Открываясь кому-то, ты предстаёшь перед ним уязвимым. Это требует большой смелости. Чужие слова пробирали Куромаку до костей. Хотелось сказать «бр-р-р», встряхнуться и загородиться от них. Но вместо того, чтобы биться о преграду, они пробивали её, добираясь до самой сути, до самого сердца, вытягивая из него всю мерзость, которая в нём копилась. Куромаку непрерывно думал о том, что это не по-мужски, а сам чувствовал нарастающий внутри трепет. — Каша у тебя, кстати, жидковатая получилась. И сахара много. — ...Блин.