Покончить с тобой/с собой

      Сессия никого не щадила: даже Данте, как бы тот не хотел бездельничать, исправно ходил на экзамены. Иногда дни зачётов у них с Куромаку совпадали, и они шли в университет вместе, а потом также вместе выходили из него, ожидая друг друга, если кто-то из них задерживался. Данте, как Куромаку и думал, подготовкой почти не занимался: он был из того вида загадочных студентов, которые, засыпая на лекциях, умудряются всё сдавать, да так, что после них преподаватель утирает умильную слезу. Он утверждал, что всё дело в риторике и красноречии; Куромаку в нём не сомневался, потому что имел возможность испытать это на себе. Их отношения почти никак не изменились с тех пор, как Куромаку бесцеремонно вторгся в чужое личное пространство (он даже у себя в мыслях отказывался называть это как-то иначе) — всё это было для него как-то слишком. Иногда у Куромаку проскальзывала идея того, что всё это он сам себе надумал, и что на самом деле никаких таких особенных чувств он не испытывает, но стоило Данте появиться в кадре, как его просто переклинивало. Учась вести себя с ним после того инцидента, он будто учился заново ходить. Тем более, что новшества все-таки были. Куромаку начал бывать у него в комнате: с наступлением сессии они условились на том, что он будет будить Данте, чтобы они успели собраться вовремя. У того были напряжëнные отношения с будильниками — он просто игнорировал их или на автомате выключал во сне, продолжая кутаться в одеяло. Парадоксально, учитывая то, что крики Куромаку во сне он слышал всегда, прибегая к нему почти сразу. Когда он резонно указал Данте на это, тот заявил, что Куромаку был ему гораздо важнее всяких будильников. Ответ был вполне исчерпывающим.       Куромаку начинал думать, что эти их странные неопределённые отношения имеют затяжной характер. Он долго соображал и раньше, но теперь, когда вскрылось его влечение к своему полу, у него появилось ещё больше вопросов, ответов на которые он не находил. Данте был не против, и поэтому он продолжал неуверенно топтаться на месте, так никуда и не сдвигаясь. Сидя с Данте на кухне, он всё чаще задумывался о том, что ему хотелось бы что-то сделать. Докоснуться до его руки. Ощупать огненные вихры волос. Иногда он даже задумывался о том, чтобы обнять его, но всё это сводилось к необъяснимому страху того, что если он всё-таки сделает то, что захочет, то за этим непременно последует что-то плохое. На улице, даже при том, что они совсем не выглядели подозрительно, идя с университета вместе (они жили в одной квартире и считались друзьями, бога ради!), Куромаку следил за дистанцией. Он не избегал Данте, но и не проявлял никаких знаков внимания. Данте, обладая развитой эмпатией, вероятно, чувствовал его страх и неуверенность, а потому также не предпринимал никаких действий в его сторону. Куромаку не мог сказать, хорошо это для него или плохо. С одной стороны, он был благодарен ему за это, но с другой — эта неопределённость становилась кусачей. Была сторона и третья, и четвёртая, и даже она была не последней. Он всю осознанную жизнь считал людей нетрадиционной ориентации людьми второго сорта, и вот теперь, уже в университете, его первой... привязанностью... становится парень. Как это понимать и что с этим делать, он Куромаку не знал. Данте бы, наверное, сказал, что ничего делать не нужно, но он продолжал корить себя, несмотря ни на что. Он бы ещё мог как-то объяснить это себе, если бы у него перед этим были неудачные отношения с девушкой, но их не было. Не было ничего, что могло бы послужить поводом для этих чувств. Это ставило его в тупик, и даже когда он в очередной раз залезал в интернет-статьи про исследования сексуальной ориентации, чтобы прочитать текст, который он уже видел перед этим множество раз, немного видоизменённо, в других таких же статьях, это не помогало ему избавиться от чувства тревоги. За последнее время он пролистал таких штук, наверное, пятьдесят.       Сессия не помогала решать эту проблему. Он пил много кофе и плохо спал. На этой неделе он уже несколько раз питался дошираками Данте, потому что не был в силах приготовить нормальную еду, но есть что-то было надо. К счастью, Данте был не против и даже готовил к лапше мясо, чтобы им не приходилось давиться этими странными шариками из пакета со специями, напоминающими кошачий корм. Он вообще делал в готовке успехи — разумеется, под чутким руководством Куромаку, который не спускал с плиты глаз.       После того, как болезнь Куромаку окончательно ушла, он вновь взялся за работу. Это на какое-то время придало ему энергии, однако вскоре он понял, что устал настолько, что ему просто хотелось побыстрее закончить и забыть об этом. При этом усталость он чувствовал не столько во время самого экзамена, на котором, как правило, никаких проблем не возникало, — вовсе нет. Это была какая-то накопленная, ментальная усталость, которая преследовала его даже тогда, когда он лежал на кровати, пытаясь расслабиться. Он, может, и хотел бы отдохнуть, но мысль о том, чтобы не оказаться на улице снова, каждый раз настигала его, даже когда Данте убеждал его, что накопленных денег им точно хватит. Кроме того, он чувствовал, что попусту тратит время, если ничего не делал. Вся его жизнь была сплошным, беспрерывно работающим, слаженным механизмом. В ней, казалось, просто нет места какому-то расслаблению. Его мозги работали даже тогда, когда он общался с Пиком или кем-то из его компании. Куромаку одновременно и ждал, и боялся наступления каникул. До Рождества оставалось всего ничего. В этом году, в связи с сложившимися обстоятельствами, Куромаку было не с кем встречать его. Он планировал провести этот день в гордом одиночестве. Тем более, что какой-то умник поставил очередной экзамен на дату через два дня после Рождества — ему стоит в этот момент быть в рассудке. Если только Данте не составит ему компанию — он не спрашивал его насчет планов на праздники. Но у него все-таки была семья, к которой он мог приехать. Интересно, запускают ли они салюты — Габриэль ведь не любит шум.       Если они всë-таки начнут встречаться... Куромаку имел возможность познакомиться с тётей Данте и его сводным братом, но они тогда были не более чем соседями по комнате. Вдруг она не поддерживает подобные отношения? Хотя, если на то пошло, она не отказалась от Данте, даже когда он вернулся домой спустя несколько лет странствований — вряд ли она откажется от него из-за такой, в сравнении с этим, мелочи, как личные предпочтения. О его собственных родителях этого сказать было нельзя. Здесь всё было понятно и без слов. Он не был уверен даже насчёт сестры, хотя Николь утверждала, что не видит в этом ничего плохого. Но, даже если ему и доведётся когда-нибудь снова поговорить с ними, то это явно будет очень нескоро. Сейчас лучше сосредоточиться на насущных проблемах — например, на сдаче сессии.       В это утро он снова шёл будить Данте, так как день экзаменов у них совпал. У самого него уже был отработанный план действий, поэтому он уже успел вскипятить чайник, принять душ и заварить себе кофе. У них было достаточно времени — в том случае, если Данте быстро проснётся. Куромаку остановился в конце коридора, осторожно опустил ручку двери и вошёл.       Комната Данте сильно отличалась от его собственной. Даже днëм здесь зачастую были задвинуты шторы. Из-за этого вся мебель и многочисленные безделушки утопали в уютном полумраке. К слову о безделушках — Данте уставил ими весь комод: там была маленькая версия котика с качающейся лапкой, репродукция «Большой волны в Канагаве» в рамке, амулет с инь-ян, распакованные и закрытые ароматические свечи, карманные книжечки с хайку, уже давно знакомая гигантская кружка, стикерпак с персонажами из аниме, недопитая упаковка чайных пакетиков (судя по тому, как Данте морщил нос, глядя на неë, он и не собирался её допивать), ещё запакованные пакеты с зелёным и чёрным чаем разнообразных сортов, потëртая брошюра с советами на тему того, как улучшить своё душевное самочувствие и избавиться от прокрастинации... при этом книги, которые Данте нужны были для учёбы, могли лежать прямо на диване у него в ногах, пока он спал. Та, которую он читал в данный момент, обычно лежала у изголовья или прямо под подушкой. Он мог себе это позволить, несмотря на приличный рост и принятие во сне самых вычурных поз — раскладной диван был очень широким. На нём могло бы спокойно поместиться ещё человека два, а неспокойно — и все четыре. Данте привёз несколько пледов, и, входя в комнату, нельзя было угадать, где они окажутся в этот раз: под кроватью, напиханными в комод или обмотанными вокруг хозяина. То же самое можно было сказать о его носках и майках.       Куромаку был в комнате уже не в первый раз, однако отчего-то немного стеснялся находиться здесь. Будто бы он залез прямиком в чью-то голову. Как философски выразился бы Данте, быт и окружающие человека вещи являются отражением его мыслей... или что-то в этом духе? — так что он отчасти был прав. Куромаку уже начинал думать как он. Главное — не начать по тому же принципу разбрасывать по комнате одежду.       Куромаку встретила чужая взлохмаченная макушка, торчащая из-под одеяла. Данте сопел, отвернувшись лицом к окну, уткнувшись носом в подушку. Грудь его мерно вздымалась в такт размеренному дыханию. Куромаку тихо вздохнул. Он каждый раз боролся с навязчивым желанием оставить его так. Возможно, потому, что спящим Данте смотрелся естественнее всего. Он был таким нелепым, но таким... очаровательным? — Данте, – он тихонько тронул его за плечо, отогнав смущающие мысли. — Вставай.       Гора из одеял что-то невнятно промычала, и кусочек лица, который был до этого заметен, окончательно потонул в подушке.Данте снова уснул. Как он только не задыхается? — Просыпайся, – уже более настойчиво встряхнув его, проговорил Куромаку. — М-м-м, – приглушëнно донеслось из постели. — Давай, вставай. — Мгм.       Куромаку осторожно присел на краешек постели. — Мы опоздаем, если не встанешь, – чуть строже произнёс он. Данте заворочался, повернулся к нему и приоткрыл один глаз, видимо, всё ещё не до конца понимая, где он и что происходит. Мутным взглядом он уставился на Куромаку. — Поднимайся.       Он ещё раз, найдя в одеяле его плечо, покачал его из стороны в сторону. Данте широко зевнул, не прикрывая рот. На лоб ему упала одна непослушная прядка волос. Он поморщился и вытянул руку из-под одеяла, пытаясь убрать её. — Проснулся? – чтобы точно убедиться, спросил Куромаку. — Ага, – хриплым ото сна голосом отозвался тот. — Если через пять минут не выйдешь, я приду и проверю. — Ну-ну, – потирая глаза и присаживаясь в постели, ответил Данте. Куромаку встал и вышел из комнаты.       Когда Данте, одетый и умытый, но всё ещё сонный, оказался на кухне, он уже допивал свой кофе. — Доброе утро, – неразборчиво брякнул он, первым делом подойдя к чайнику. — Доброе, – в свою очередь, ответил Куромаку. Данте, прищурившись, окинул его быстрым взглядом. — Ты хотя бы ел? — Немного. Мне сейчас кусок в горло не лезет, – со вздохом признался он, накручивая на палец выбившуюся прядь волос. — Волнуешься? — Глупо волноваться, когда ты сдал уже половину всех экзаменов, – с усмешкой произнëс Куромаку, уткнув взгляд в пол. — Не глупо, – мягко, но уверенно возразил Данте. — Это абсолютно нормально. Но ты своевременно сделал всё, что возможно, чтобы сдать, и я уверен, что во время экзамена ты вспомнишь всё, что учил. — Естественно, – фыркнул он. — Если я не вспомню, кем я вообще буду? — Личностью, – философски рассудил Данте. Куромаку хмыкнул. — Ошибки — это важная часть личностного роста. Их не совершает только тот, кто ничего не делает. Мы не роботы, поэтому можем что-то забыть. Но именно потому, что в нас не заложено какой-то программы, мы более гибки и способны менять как мир вокруг нас, так и самих себя. Выход можно найти всегда. — Не в моём случае, – нервно усмехнулся он. — Я никому не буду нужен, если ошибусь. — Будешь, – невозмутимо ответил Данте. — Например, мне.       Куромаку поморщился. В груди что-то съежилось, отдавая болезненными ощущениями, словно открыв старую рану. Надежда слабо шевельнулась в сердце и тут же потухла. — Брось. — Так и есть. — Не надо, – отмахнулся он. — Не надо меня жалеть.       Данте с улыбкой покачал головой, поставил свою громадную кружку на стол и подошёл к нему. — Маку, – Куромаку дëрнулся, когда он вложил его ладони в свои. — Ты — один из самых умных людей, которых я знаю, – серьёзно заявил Данте. — Но даже если бы появилось ещё десять человек умнее, чем ты, я всё равно выбрал бы тебя. И я говорю это вовсе не из жалости, а потому, что действительно так считаю.       Сглотнув скопившуюся горечь, Куромаку тупо уставился на свои руки, которые сейчас осторожно гладили чужие пальцы. Данте умел делать так, чтобы последнее слово оставалось за ним — просто потому, что вопрос был разобран и исчерпан. Но он почему-то хотел сопротивляться, продолжая отвергать чужие слова. Возможно, потому, что они были слишком хорошими для него. — Ты поесть не успеешь, – буркнул он, выуживая ладони из чужой некрепкой хватки. — Успею, – Данте подошёл к холодильнику. — Прости мне эту маленькую вольность, – проговорил он, имея в виду недавние прикосновения. — Ничего, – отозвался Куромаку, отвернувшись к окну. — Так...можно. — Приму к сведению, – весело ответил тот, доставая из холодильника творог. — А ты куда? – спросил Данте, заметив, что он направляется к выходу из кухни. — Я? Волосы уложить. — А-а, – понимающе протянул он. — Попробуй как-нибудь не укладывать. Тебе так идёт.       Куромаку удивлённо хмыкнул. Он не был готов идти на такой риск. А впрочем... всё может быть.

***

      Куромаку заметил Данте ещё издалека: тот приближался, маша ему рукой, чтобы привлечь внимание. Сам он прохаживался туда-сюда напротив входа в университет, от одного фонаря до другого, чтобы не замёрзнуть, уже в течении получаса. — Задержался, – вместо приветствия констатировал Данте. — Ей показалось, что я не знаю ответа на вопрос. Пришлось напрячься. — Воду лил? – по-доброму усмехнулся Куромаку. — Может, и лил, а может, подошёл к вопросу с более философской точки зрения, – загадочно улыбнулся Данте. — Всё относительно. Пойдём? — Да, пошли.       Он уже совсем околел, нахаживая круги на одном месте. Подаренные перчатки, к сожалению, не спасали его от плохого кровообращения. Больше всего ему сейчас хотелось попасть в тепло. И выпить чего-нибудь горячего. — Зайдём в булочную? – предложил Куромаку, когда они подошли к перекрёстку. — Я возьму кофе. — Опять? – удивился Данте. — Это не слишком?       Эффект был непредсказуемым. Когда у Куромаку было низкое давление, кофе только усиливал трясучку рук и холод в конечностях, несмотря на то, что всё должно было быть не так. Ему могло стать как лучше, так и хуже. В любом случае, он сможет отогреть, хотя бы на время, озябшие ладони. — Нет, – отрезал он, направившись в сторону булочной. — Я ещё не предлагал тебе перейти с кофе на зелёный чай? – перекрикивая шум машин, спросил Данте. — Хотя бы на тот же самый маття, который сейчас набирает популярность. — Маття? — Это такой порошковый зелёный чай, – пояснил тот. — Его тоже можно пить с молоком. И он гораздо полезнее. Но я бы сказал, что это не самый бюджетный вариант, да и вкус его не всем нравится. — А ты пробовал? – поинтересовался Куромаку. — Да. Мне понравилось. Хотя от привычного нам зелёного чая отличается.       Они вошли в булочную, вход которой был обрамлён новогодней гирляндой из жёлтых лампочек. Внутри было уютно, пахло хлебом и кофе. У кассы уже выстроилась маленькая очередь. — Я почитаю про него, – решил, наконец, Куромаку. — Но, вообще-то, я уже привык к кофе. И вкус мне нравится.       Он пил кофе не из-за вкуса. По крайней мере, не только из-за него — без кофе он не смог бы нормально функционировать. Если по учёбе назревал какой-то важный проект, то эффективность его работы напрямую зависела от кофе. Он пил кофе, мать пила кофе, отец пил кофе, Николь пила кофе. Это была семейная привычка, которую нельзя было искоренить за один раз. — Мне маленький капучино, пожалуйста, – произнёс он уже привычную фразу. — Если зелёный чай правильно заварить, он бодрит так же, как и кофе, – продолжал Данте. — В нём есть кофеин и много полезных веществ. Есть риск купить ненатуральный, например, молочный улун... обычно туда добавляют ароматизаторы. Но при желании можно найти всё. Если на что и не стоит жалеть денег — так это на чай, – заявил он со всей серьёзностью. — Чай возвышает вкус и помогает достичь утонченности воли... — Маленький капучино! – произнесла девушка за стойкой выдачи заказов, и Куромаку метнулся к ней. Через несколько минут они уже шли по улице по направлению к дому. — ...Есть ещё чаи, которые вызывают опьянение, – брови Куромаку поползли на лоб. — Не алкогольное, но ощущения похожи. Пуэр, например. Или из тех же улунов. У меня есть парочка таких. Они вообще одни из моих любимых. — Давай пока остановимся просто на зелёном чае, – перекрыл он поток информации, поглощая кофе маленькими глотками. — Я заварю тебе, когда придём, – пообещал ему Данте. — Или... ты занят? — У меня сегодня два созвона с учениками по Зуму, начну в пять, – кивнул Куромаку. — Но примерно в семь тридцать я буду свободен. — Время ещё есть, – по-доброму ухмыльнулся тот, невесомо дотронувшись до его левой руки.

***

— А-а, я понял! В третьем будет «б», потому что в пентане и два-метилбутане одинаковое количество углерода и водорода? – спросил парнишка по ту сторону экрана, откинувшись на спинку сидения своего компьютерного кресла. — Именно в этом заключается суть изомерии, – кивнул Куромаку. — Эти молекулы имеют одинаковый атомный состав, но атомы их связаны по-разному, то есть, имеют различное химическое строение. Так что вариант «б» будет здесь единственно правильным. Всё понятно? — Да, блин! – облегчённо вздохнул парень, потягиваясь. — Дошло. Спасибо. — Наше время подходит к концу... – Куромаку взглянул на часы. — У тебя остались вопросы? — Нет. — Ты уверен? — Да, кэп. —Отлично. На следующее занятие сделай... – он пролистал книгу, лежащую перед ним на столе. — Второй вариант со страницы пятьдесят шесть. Я сразу пришлю тебе фото. Всё точно так же, выписываешь ответы и объясняешь, почему ты их выбрал. — Окей, – пожал плечами он. — И давай договоримся... Если ты совсем не знаешь, какой вариант ответа выбрать, не надо отмечать наугад. Парнишка рассмеялся. — Хорошо, я понял! Больше не буду. — Я рад, – улыбнулся Куромаку. — Если что, мы всегда сможем разобраться на уроке. Если есть какие-то небольшие вопросы, пиши. Ты делаешь успехи, Дэйв. Главное — не забрасывать. — Серьёзно? – глаза Дэйва засветились. — Да, у тебя уже получается гораздо лучше, – потвердил он, не сдерживая своей радости. — Ещё немного, и будешь эти типовые задания как орешки щëлкать. — Ну и супер, – отозвался тот. — Тогда до свидания? — Пока-пока!       Парень сбросил звонок первым. Куромаку закрыл ноутбук и устало протёр глаза. От долгого сидения его спина уже почти не гнулась, что-то рисовать мышкой на экране тоже было не очень удобно: его почерк был гораздо акккуратнее на бумаге; благо, что он уже почти приловчился, потому что раньше его каракули оставляли желать лучшего. У Дэйва почерк был ещё хуже, так что ему было в этом случае даже не на что жаловаться. Раздался коротенький стук в дверь. — Можно, – со вздохом ответил Куромаку.       Данте осторожно вошёл с двумя чашками. Вручив Куромаку одну из них, он устроился на полу. — Это улун Сы Цзи Чунь, – объявил Данте. — Его делают в Тайване. Вкус сам по себе достаточно сбалансирован. Он не кажется слишком сладким или слишком кислым.       Куромаку одними губами проверил температуру, осторожно отпил. — Ты меня так запоишь, – усмехнулся он. Первый глоток оставил во рту приятное послевкусие. Это именно то, что ему было нужно после двух часов разговоров подряд. — Ты против? – приподнял бровь Данте. — Да нет, – пожал плечами Куромаку. — Ты бы хоть на кровать сел. На полу холодно. — Спасибо, – он, приземлившись на кровать, скрестил ноги. А то, в самом деле, как бедный родственник. Он ведь уже сидел на его кровати.       Некоторое время они сидели в тишине. — Этот молодой человек, с которым я занимался, – нарушил молчание Куромаку, — чудной парень. Я ему объясняю, в конце спрашиваю, всё ли понятно, он сказал, что да, и я ведь несколько раз переспросил, а сегодня выясняется, что он не понял, – Данте глядел на него внимательными глазами. — Постеснялся, – предположил он. — Скорее уж поленился, – хмыкнул Куромаку. — Он вообще часто отвлекается. Хотя сегодня с ним уже было попроще. По крайней мере, искать репетитора по химии было его решением, и за это я могу его только уважать, – признался он. — В школе у него учительница, как я понял, так себе, а экзамены как-то сдавать нужно. — Бедолага. У меня в школе тоже преподавала не самая интересная женщина, – понимающе произнёс Данте. — Когда я слышал её голос, меня тут же начинало клонить в сон. Зато вот учительница литературы мне очень нравилась. — Тебя и так часто в сон клонит, – шутливо отметил Куромаку. — Вот это как раз из-за неё.       Он был так невозмутим, что Куромаку не сдержал улыбку. Он уже в открытую рассматривал лицо Данте — скрывать свой интерес больше не было смысла. Он обвёл глазами чужой нос с горбинкой, рыжеватый от щетины подбородок, нарочно пропустив линию губ, перешёл к светло-карим глазам и темным широким бровям. Оттуда взгляд его двинулся дальше, на красно-рыжие волосы; из-за света настольной лампы, бликующего на них, казалось, будто на чужой голове разгорелся маленький пожар. Здесь Куромаку и застрял. — Почему твои волосы растут... так? — Вроде бы ничего необычного, – когда Данте потянулся, чтобы взъерошить себе затылок, Куромаку особенно внимательно проследил за его рукой. — Но они совсем не падают на лицо! Ты ведь не используешь никаких средств для укладки. — Может, это из-за того, что мои волосы не очень хорошего качества, – пожал он плечами. — Я раньше часто красил их в разные цвета. До сих пор иногда подкрашиваю. В красный. Хотя они яркие сами по себе.       Не то чтобы это было удивительно (хотя, подумал Куромаку, как-то по-гейски), но он никогда не видел, как Данте красит волосы. Значит, этот цвет ещё не вымылся до конца. — Но они и никогда не росли... вперёд? – неуверенно продолжил тот. — Мне редко падают волосы на лицо. Я бы точно такое заметил.       Куромаку прикусил губу, чтобы не заулыбаться снова. Данте смотрел на него, как обычно, спокойно-весело. И, он не знал, что сподвигло его на это — он уже не был уверен в том, что его желания принадлежат ему — но он вдруг спросил: — Можно потрогать? – спросил — и тут же смутился, кашлянув в чашку с чаем. — Волосы? Можно, – кивнул Данте со слегка порозовевшими ушами.       Куромаку встал с насиженного места, сел на кровать рядом с ним; поколебавшись, он задержал руку в воздухе, но потом всё же аккуратно опустил её на чужую голову. Данте немного наклонился, давая ему полную свободу действий. Просто небольшое исследование, совершëнное из любопытства. Волосы оказались жестковатыми на ощупь. Куромаку провёл рукой по чужому затылку так, как это делал сам Данте — здесь они топорщились в разные стороны. Он попробовал прочесать их пальцами в сторону лба; волосы смешно взъерошились, но затем вернулись в прежнее состояние. Данте хихикнул. — Как будто кота против шерсти гладишь, – сказал он. — Немного похоже, – пробормотал Куромаку, отсаживаясь. — Извини. — За что? – удивился Данте. — Что я... – он замялся. — Вот так. — Я же сам разрешил. — Не знаю, почему ты это терпишь, – Куромаку опустил взгляд. — Я этого не заслуживаю. — Ты и не должен ничего заслуживать, – Данте прикрыл глаза, откинувшись назад, прислоняясь к стене. — И чтобы тебя любили, необязательно что-то для этого делать.       Сжав губы, Куромаку промолчал и просто позволил ему взять себя за руку.