remember my name

— У вас только одна работа, — говорит он, стараясь звучать властно. У мужчины напротив — размытое лицо, блеклое очертание шрама (ожога?) вокруг левого глаза, мощные широкие плечи и хрипатое дыхание. Жить ему осталось явно недолго. — Мне плевать, как, когда и при каких обстоятельствах. Главное сделайте. Оплату получите сразу же. — Ну вы и мудак, сэр, — ехидно отвечают ему, — чем вам не угодила эта женщина? — Не задавайте лишних вопросов, — холодно парирует Орфей, — едва ли вы поймёте, чего я добиваюсь.       Он всё ещё не видит чужого лица, но откуда-то знает — помнит — что собеседник ухмыляется. — Мне достаточно понимать, что вы мудак.       При ином (каком?) раскладе Орфей не потерпел бы подобного отношения, да что там — не стал бы в принципе водиться с невоспитанной чернью, однако сейчас выбора нет. Только продолжать. — Если посмеете обмануть меня, сэр, — сипит из-за спины его голос, — я убью и вас. — Попробуйте, мистер…       ***       Орфей открывает глаза — усталый, раздражённый и невыспавшийся. Последний сон не был кошмаром, но судя по головной боли — наполненный очередными невнятными образами прошлого, далёкими и недоступными. Высокий мужчина со шрамом, прячущая лицо женщина, молчаливый музыкант, кто-то ещё.       Он не мог ни вспомнить их, ни даже сказать наверняка, были ли они реальными. Не галлюцинациями, порождёнными затяжным алкоголизмом, не монстрами из его подсознания — огромными, кровожадными и красноглазыми — а настоящими, живыми людьми, с которыми он имел дело когда-то давно.       И о чём они с тем мужчиной разговаривали, Орфей тоже не помнит. Только чувствует раздражение — застарелое, отдалённое, но очень уж знакомое, плотно засевшее под кожей. Наверное, раз злоба на него до сих пор способна тлеть в нём угольками, этот человек точно существовал. Может, и сейчас существует, как знать.       *** — Псина, — рявкает Орфей, — не вздумай кусаться! — Но тебе же нравится, — он демонстративно заламывает брови домиком. Взрослый мужик, обезображенный шрамом на половину лица. Старше него. Курам на смех.       Они тесно переплелись конечностями — над собой Орфей видит скучный белый потолок; простыни под ним взмокли, волосы его разметались, лоб взопрел.       Мужчина движется — вспышка горячего удовольствия не мешает Орфею просунуть ладонь между его ртом и своим плечом. Ровно как и пальцы не мешают сомкнуть зубы — отнюдь не нежно, он шипит от боли и отдёргивается. Его кровь украшает разрез назойливой ухмылки, и Орфей ловит себя на желании сцеловать её, и затем точно так же подло укусить, вгрызться в тонкую кожу губы, пустить кровь в ответ. — Невыносимый ублюдок, — стонет он — все его планы рушатся; визави клонит лохматую голову и снова, снова, снова кусается, будто в отместку за что-то, будто Орфей — причина всех его бед. — Такой же, как ты, — урчит неизвестный в ответ, и голос его неуловимо меняется, становится злее и ниже, вразрез с ситуацией. Орфей инстинктивно дёргается, точно почуявшее опасность животное, но поздно — хватка слишком крепкая. Руки почему-то больше и холоднее. И сам он — настолько большой, что приятное превращается в болезненное.       Его глаза сияют слепящим белым светом. — Неужели ты забыл, Орфей? — цедит грубо и насмешливо. Большим и указательным он обхватывает орфеево горло, мягко гладит кадык. — Не надо, — жалко скулит — против воли, он не боится, он не боится, он не боится — и бездумный взгляд напротив вспыхивает садистским удовольствием.       На этот раз Орфей просыпается от хруста собственной шеи.       ***       Если бы он знал имя. Только имя, ничего больше. Иногда Орфей подбирается близко — настолько близко, что его перегруженный ложными воспоминаниями разум отключается, точно барахлящий механизм. Как бы сильно он ни старался, правда никогда не открывается полностью — да что там, даже частично! Вполне возможно, кошмары — лишь очередные фантазии, по случайности немного правдоподобные.       Не осталось никого, кто мог бы подтвердить или опровергнуть их. Все испарились, словно их и никогда не было. Вероятно, некоторых из них (если не всех) уже и вправду нет.       Но не мог же он выдумать абсолютно всё, верно? Если хочется ответов, придётся собирать истину по крупицам.       И во всех этих снах должны быть подсказки. Хоть какие-то.       *** — Чего ты добиваешься? — в который раз подряд спрашивает он. По-свински стряхивает пепел на пол, бегло оглядывает — как будто не зажимал его под собой только что. Орфей одевается быстрее — не дай бог идиоту опять приспичит. — Я плачу тебе не за вопросы. — Ты мне не платил. — Потому что ты не выполнил свою часть сделки. — Как я должен её выполнить, гений? Здесь постоянно шастают твои шавки, эта белобрысая сука вечно… — Не называй её так! — рявкает Орфей неожиданно — и для себя в том числе. Собеседник наконец-то умолкает (он трещит, не затыкаясь, когда они наедине), и он обретает уверенность. — А не боишься ли ты часом? Выдумываешь оправдания, лезешь ко мне, занимаешься не пойми чем…       Зря он это затеял, накатывает отдалённое понимание. Мужчина неспешно встаёт, затягивается, поправляет одежду и подтяжки. Надевает замызганные перчатки. — Может, тогда сам попробуешь? — спокойствие обманчиво, Орфей физически ощущает напряжение. — Это не так просто.       Приближаясь, он заполоняет собой всё пространство — его широкое мускулистое тело загораживает обзор, сигаретная вонь забивает ноздри, хрип измученных лёгких режет уши. Он болен чёрным лёгким, точно, точно, шахтёр, нет, уже бывший шахтёр, сейчас он… — А тебе-то какая разница? — издевательски парирует Орфей, нисколько не напуганный. — Всё равно долго не протянешь. Хоть заработай напоследок.       Собеседник весело щурится. — Ты не просто мудак, ты всем мудакам мудак.       Кажется, он отходчивый, и ему чем-то нравится общество Орфея, несмотря на громкие заявления.       Его большие руки ложатся на плечи, смахивают несуществующую пыль. На деле — пачкают пиджак ещё сильнее, точно ублюдку в удовольствие всюду следить, как плохо обученный пёс. — Не скучаешь по мне, Орфи?       Орфей вздрагивает. Опять — то, что могло бы быть драгоценной подсказкой, превращается в фарс. — Скучаю, — смиренно отвечает он — снова против воли. — Не жалеешь? — Жалею. — Потому что она это видела? — Не только. — Тогда зачем? Ради чего? — Я не знаю, — шепчет Орфей, — я не знаю.       Белёсые глаза осуждающе щурятся. Огромная кирка вспарывает ему горло — Орфей болтает ногами и булькает кровью. Он на удивление осторожно снимает его с острого конца — металл (?) раздирает открытую рану, — держит за шкирку безвольным котёнком, не обращая внимания на хлещущую юшку. — Вот, чего ты хочешь? — практически жалостливо. Запускает пальцы вовнутрь, подушечками гладит выглядывающие позвонки — несмотря на пылающую боль, прикосновение отдаётся чем-то сладостным. — Сам же говорил не оглядываться. Дурак.       Пробуждение избавляет его от дальнейшего, но весь следующий день у него болит спина и зудит позвоночник. Будто и вправду чуть не вырвали.       На плече Орфей нащупывает едва заметные шрамы — крошечные, симметричные друг другу углубления. В зеркале их почти не разглядеть, но, подойдя вплотную, он уверяется: ему не мерещится. Всё это время они были там — маленькое свидетельство его затерявшегося прошлого. Грудь знакомо сжимается: Орфей хочет знать. Кто их оставил, где он сейчас.       Если бы он мог вспомнить имя.       ***       Глотку царапает дым, разодранные костяшки ноют. У чудовища напротив — знакомые белые глаза, тяжёлое хриплое дыхание, будто он борется за каждый свой вдох — пожар тоже сыграл свою роль — и механические заторможенные движения. Он всё ещё крупнее и сильнее, но Орфей не вправе отступать. Удар за ударом — грубо и топорно, в нос, в горло, в уши; ни о какой честной игре и речи быть не может, он заведомо в проигрышном положении.       Противник почему-то едва отбивается — то ли слишком устал, то ли, в конце концов, оказался неспособен осознанно покалечить (после всего своего бахвальства!), то ли не хочет калечить именно Орфея. Плевать.       Удар. Удар. Удар. Кровь забрызгивает его костюм, его лицо; попадает в рот и глаза; в какой-то момент Орфей перестаёт видеть человека под собой и вздыхает с облегчением. Незачем смотреть.       Он продолжает бить, даже когда тело больше не дёргается. Треск огня приближается, чужого хриплого дыхания больше не слышно — лишь его собственное. Что произошло дальше? Где он находится? Зачем он это сделал?       Зачем он это сделал? — Как же я хотел убить тебя, — то, что недавно было безвольным трупом, поднимается. Возвышается над Орфеем неотвратимостью землетрясения; божественной яростью гор, камней и металла. — Почему не убил? — он задирает голову. Страх болезненно пульсирует под рёбрами, но Орфей не убегает. — Хотел бы я знать.       Оно подходит ближе. Большим и указательным обхватывает щёки — Орфей ожидает беспощадности, как в других снах. Сломать шею, оторвать голову, распотрошить киркой — его похороненные знания о мучительных смертях превосходно проявляют себя в кошмарах.       Однако сейчас ничего не происходит. — И вправду, — спрашивает он грустно, — почему?       Несмотря на подбирающийся огонь, на покрывающую его с ног до головы кровь, на мертвеца перед собой, Орфей ощутил успокоение. Пожар стал тёплым пламенем камина, кровь обратилась пролитым на пиджак вином, а монстр — человеком. Раздражающим, невоспитанным, порой слишком наглым и предвзятым.       Но каким-то неведомым образом они наедине в гостиной, за окном давным-давно темно, а Орфей хихикает и отбрыкивается от настойчивых приставаний. — Перестаньте! — Сам перестань. Ебучая принцесса, — он вертит его голову, тщательно рассматривает, хмурится и бормочет под нос, — под таким ракурсом на девчонку похож.       Орфей возразил бы: под таким — это каким? И вовсе нет, он обычный молодой мужчина, ублюдок надумывает. Даром, что напился как в последний раз.       Почему-то он молчит. Осторожно отводит чужую руку, притягивает за шею и неуклюже целует, без особого удивления встречая ответ.       Партнёр знает, что делает — проталкивает длинный язык вовнутрь, вылизывает нёбо, жмёт к дивану. Слишком грубо, на вкус Орфея, но достаточно умело, чтобы заставить его таять. — Так и знал. Педик. — Заткнись, — шипит Орфей, — и слезь. — Не так давно ты… — Пойдём ко мне.       Много позже, взопревшим и сонным, он лениво прослеживает пальцем неровную линию ожога, удобно устроившись на чужой груди. — Что ты будешь делать, когда всё закончится? — широко зевнув, тянет Орфей. Он и сам не понимает, из любопытства или ради приличия.       Неспешно курящий визави внезапно закашливается — сначала кажется, из-за несвоевременного вдоха, но затем он свешивается с кровати и отхаркивается. Никоим образом не даёт понять, насколько ему больно, но Орфей чувствует. Он молча протягивает носовой платок — потная дрожащая ладонь спешно его выдёргивает. Утешением это не назовёшь, однако подобным людям и не нужны утешения в традиционном их понимании. — Уберёшь за собой утром. — Какая тебе разница, — сипит он тихо, вновь разлёгшись и затянувшись. Сперва Орфей не понимает. — Ну, как же. Интересно. Я ведь ещё и детектив. — Богатенькому маменькиному сынку интересен обычный старатель? — Я бы не назвал тебя обычным. Посмею заявить, что ты, пожалуй, один из тех, кого я не хотел бы забывать. — Уж постарайся.       Орфей давится выпущенным в него дымом под негромкий смех. И ему самому отчего-то становится весело — совсем немного. Нельзя расслабляться.       Но почему бы и не задремать на чужих мышцах ненадолго? Человеческое тепло Орфею не противно, хоть он в нём и не нуждается.       ***       Просыпаясь в своей крошечной квартирке, он не чувствует привычной головной боли, сопутствующей всем его кошмарам. Напротив — Орфей будто бы впервые за много лет нормально отдохнул.       Интересно, что он видел сегодня?       Вспомнить не светит, но мысль об этом практически не тяготит. Пусть и совсем на чуть-чуть.