Заключённая номер...

Дверь открылась с присущим ей неприятным лязгающим звуком. Любому нормальному человеку он бы показался как минимум жутким, но Эс давно уже усомнился в своей нормальности, а отчасти и в человеческой природе. Это не имело большого значения, но становилось удобным инструментом самооправдания в мелких сложных ситуациях вроде вопроса, почему ему нравится этот звук. Может быть, он чувствовал некоторое спокойствие от мысли, что всё как прежде. Этот лязг как будто подтверждал, что он всё ещё надзиратель, который пришел допрашивать заключённого, а не кто-либо ещё. — Прости, что заставил ждать. — вежливо произнёс он. — Опаздывать нехорошо. Эс вздрогнул. Что ещё за фокусы? Обычно заключённые просто отвечали «Да ничего, я сам чуть не опоздал» и всё в таком духе. Впервые он слышит от кого-то обвинение в непунктуальности. — Вообще-то имею право. — строго сказал надзиратель. — Не тебе меня в чём-то обвинять. — Я никого не обвиняю. Я просто констатирую факт. «Похоже, она не сильно дружелюбно настроена. Что ж, тем приятнее будет показать этой наглой девчонке, кто тут главный.» — подумал Эс. А вслух сказал: — Это не имеет значения. Главное, что мы оба наконец наедине. Начнём допрос. — и аккуратно опустился на стул напротив собеседницы. Он уже видел этого человека. Среднего роста девушка с глазами, в зависимости от освещения переливающимися серым или зелёным цветом. Волосы средне-русого оттенка, непременно уложенные в тугую высокую косичку. Черты лица не слишком изящные, даже крупноватые, но в целом — типичная японка, как и все… только глаза очень большие, широко распахнутые, будто её нарисовал мангака. Одета, как и все, в униформу, скреплённую ремнями, на которых молочно-белыми рунами написано «заключённая номер 12». Интересно, почему 12, разве не должно быть 11? Наверное, ошиблись. Ну тем веселее. Под униформой видна розовая юбка, на шее какой-то кулончик с изображением луны. Модница, значит? Любой девочке нравится быть красивой, ничего удивительного. Однако у неё определённо есть фирменный стиль. Она не просто цепляет на себя всё блестящее и шуршащее, она твёрдо знает, какой хочет подать себя собеседнику. Возможно, даже готова одеться скромнее, но гармоничнее. Стремится не бросаться в глаза, а врезаться в память, да? Да поверь мне, малышка, нет в тебе ничего особенного. В реальном мире таких как ты — тысячи, а у меня самого минимум пять. Да, тебе это всё подходит, но это не значит, что «эксклюзив» и «оригинал». Такая же копирка, как и тебе подобные, ты обычная. И я не собираюсь тобой любоваться, я тебя допрошу и засужу, вот и всё. Даже у заключённой номер 4 больше шансов вскружить мне голову, чем у тебя. — Итак, для начала имя, фамилия, возраст. — Уже называла. — Напомни. «Уже называла»… У неё ветер в голове? Как же она бесит. — Ацуно Камико, пятнадцать лет! Учусь… училась… в восьмом классе! У нас небольшая школа, но уютная. А вы? Мы ведь одного возраста, вы тоже где-то учитесь? — Я, считай, на домашнем обучении. Все необходимые знания получаю прямо на рабочем месте. С упором на юриспруденцию, естественно. Не отвлекайся от темы, сейчас мы говорим о тебе. Итак… Камико. Как тебе в Милграме? Ничего не тревожит, никто не обижает? — серьёзно произнёс Эс. — Я со всеми дружу. И дают, что прошу… Правда, есть кое-что, что меня смущает… — Говори. — У меня… отдельная комната. А я боюсь одиночества. Не могу спать одна. Я могу попросить у вас разрешения… жить с кем-то ещё? Эс очень удивился. Таких претензий он ещё не слышал. — Для чего тебе моё разрешение? Если кто-то согласится тебя пустить, то живи на здоровье. Только вещи свои храни в своей камере и не сильно мешай. — Ура! — обрадовал Камико. — Я скажу Махиру-сан, что вы разрешили! — А сама Махиру тебе разрешила? — Эс уже приготовился возмущаться. — Да уже давно! Ей самой лучше, когда кто-то рядом. На самом деле мы практически весь этап спим вместе, просто я хотела уточнить, разрешаете ли вы? — А тебе не кажется, что если ты сомневаешься в законности какого-то действия, то нужно сначала спросить разрешения, а потом делать, а не наоборот? — Если бы вы сказали «нет», я бы прекратила. Но пока определённого запрета нет, я не могла этого не делать, ведь это было желание Махиру-сан. — пожала плечами девушка. Эс глубоко вздохнул. Эта девчонка бесила его всё больше с каждой минутой. — А разве не твоё? — А что мешает мне и Махиру-сан желать одного и того же? «Кроткий и мечтательный…» Ни тем, ни другим от неё даже не пахнет, кто вообще составлял эти досье? — Номер двенадцать. — медленно проговорил он. — Ты не в детском лагере. Не в своём доме. Не в сказке. Ты в тюрьме. Потому что ты убила человека. Прекрати вести себя так, словно это просто забавный сон. — А мне кажется, что Милграм похож на сон. Эс вздрогнул. — В таком случае для тебя он должен быть кошмаром. — Это уже зависит от вас, надзиратель. Вы ведь здесь главный. Вы имели право превратить нашу жизнь в ад, но ведь не сделали этого? И похоже не собираетесь. Ну так чего мне бояться? Эс отметил для себя, что она права. — Кстати, об этом… Вы ведь имеете здесь полную власть, так? В каком-то смысле. если сравнивать Милграм со сном… Можно сказать, что надзиратель — это мара, а заключённые — алисы, вы не находите? — Я не понял ни слова. — Ну, скажем так, надзиратель его создает и меняет, как ему захочется. А заключённые смотрят. — Я не создавал Милграм. — Но вы создали его атмосферу и наполнили сутью. Создали наш мир… Вы сделали «Милграм» таким, каким мы сейчас его видим. Не важно, кто построил это здание и придумал все эти правила. Как будут жить заключённые, что они будут делать и что в конце-концов всех их ждёт — во всём виноват надзиратель. Вы хороший снотворец, Эс-сан. — Спасибо. А теперь… Ты наконец собираешься вспомнить, что ты убийца? — Здесь все убийцы, разве это не само собой разумеется? Тут Эс не выдержал. Он громко и гулко стукнул кулаком по столу. — Моя задача. — процедил он сквозь зубы. — Моя задача разобраться в твоём преступлении и вынести вердикт. Здесь ничего «само собой» не «разумеется». Бывали случаи, когда убийство и убийством-то трудно назвать. Не всё так однозначно. — Но не со мной. Я действительно убила человека. Своими руками. И это определённо был полноценный живой человек, который ещё мог прожить свою жизнь. Но я его убила… потому что не могла не убить. — И тебя это не волнует? Попасть в тюрьму за такое преступление в подростковом возрасте… Как минимум… Это нагрузка на психику. — Мне было неприятно это делать. Даже страшновато. Но я не могла поступить иначе. И я не сомневаюсь, что поступила правильно. — И тебе совсем ничто не помешало? — Это было совсем легко. — А в моральном плане? — Нет. Камико смотрела на Эса со спокойным внимательным любопытством. Эс смотрел на Камико с презрением. — Ты осознаешь, что если я сочту твой поступок непростительным, то ты будешь наказана? — Да. Убийцы и должны быть наказаны. — Ты будешь страдать. — Наказание должно причинять страдание. Эс в очередной раз удивился. — То есть ты считаешь, что ты поступила правильно, но тебя не смущает, что тебя могут заставить страдать за твой «правильный» поступок? — Правильность поступка — ещё не гарантия того, что тебя за него не накажут. Были люди, которых наказывали за настоящие подвиги… Может, ты считаешь свой поступок правильным, а кто-то другой нет. Все люди разные. Добро и зло — иллюзорные понятия, существует лишь конфликт интересов. Если у меня было желание убить, то непременно найдётся и человек, который почувствует желание меня наказать. Это было ожидаемо. Моё заключение в эту тюрьму было естественным следствием моих действий. Весь мир состоит из желаний. Вот например… Вы, Эс-сан… Чего хотите прямо сейчас? — Сладкого. — усмехнулся Эс. Это было просто первое, что пришло ему в голову. Ни говоря ни слова, девушка расстегнула какой-то ремешок на униформе и достала из рукава конфету в блестящем фантике. — Ты… серьёзно? — поражённо произнёс надзиратель. — Никакого волшебства. — улыбнулась Камико, протягивая ему угощение. — Я взяла её для себя… Я люблю шоколад. Просто так совпало. Я везучая и у меня хорошая интуиция. Я иногда делаю какие-то совершенно незначительные вещи, а в будущем оказывается, что они могут мне пригодиться. Вообще, когда я пытаюсь думать головой, у меня всё валится из рук, а вот спонтанные решения всегда приводят к хорошим результатам, как будто сам мир слышит мои… желания. Только надо искреннее соглашаться с тем, чего хочет твоё сердце, иначе счастливым не станешь. — Да… ты права… — растерянно кивнул Эс, разворачивая и отправляя в рот конфету. Шоколадный шарик с крошками вафли внутри приятно таял во рту. И вправду конфета, настоящая и очень даже вкусная… Странно. — Я рада, что мне удалось исполнить ваше желание. — Спасибо… Теперь я понимаю. — Эс облизнул губы, встал со стула и начал ходить по комнате. — Вот что имел ввиду Джекалоп, когда назвал тебя марионеткой. Тебе так нравится концепция «конфликта интересов», что тебе доставляет удовольствие исполнять желания окружающих и наблюдать за последствиями. Выражаясь твоим языком, тебе нравится видеть себя «марой», а окружающих «алисами». Это снимает с тебя моральные ограничения… Даже прекрасно зная, что есть добро и зло, ты можешь просто не пользоваться этими понятиям. В твоих глаза «правильными» являются поступки, соответствующие «искренним желаниям». И я тоже понравился тебе потому, что я делаю то, о чём меня просят. — Можно сказать и так. — Ха! На мой взгляд, твоя логика сквозит лицемерием… А если два человека загадают прямо противоположные желания? — Выполню то, которое было загадано первым. Кто не успел, тот опоздал. — А если одновременно? — Выполню то, которое захочу сама. Может, одно из них окажется легче другого. Или сам человек понравится мне больше, чем другой. — Ты и вправду та ещё идиотка… — усмехнулся Эс. — Видишь себя не человеком, а просто некой силой, которая даёт другим шанс обернуть ситуацию в свою пользу. Эдакий «божественный инструмент». Твоя задача лишь привести их туда, куда они стремятся, а что будет там с ними, уже не твоё дело. Раз уж ты называешь их алисами, можно сказать, что ты в этом случае… «Белый кролик». — Почему мне так нравится слушать, как вы анализируете мой характер? Вы во всём правы. — Хорошо, а что если ты не сможешь выполнить чьё-то желание? — Например? — Ну вот например… если кто-то из заключённых попросит тебя убить меня. Ты ведь не сможешь этого сделать. Заключённые не могут причинить вред надзирателю. — Но я могу подготовить ловушку, в которую вы попадётесь сами. Или например отравить вас. Эс внезапно подавился остатками конфеты. — Яд тебе никто не выдаст. — У нас есть моющие средства, они токсичные. Я вполне могу подсыпать вам стирального порошка в чай. Тут Эс не выдержал и расхохотался. — Нет, ты правда… идиотка! А если серьёзно, что будет, если от тебя потребуют невозможного? — Я расстроюсь. — пожала плечами Камико. — У тебя определённо мозги набекрень… Я сейчас… ой, ох… кха-кха… Он оперся на стол и сглотнул слюну. — Не смеши меня так. Знаешь, ты бесишь… Тебе хочется не то, что врезать… Тебя хочется просто отсюда убрать. Ты здесь выглядишь какой-то лишней. — Если хотите, то я уйду. — Вот так возьмёшь и уйдёшь? Из тюрьмы? Отсюда даже я не могу уйти… Ты идиотка… идиотка… — Вы тоже не можете покинуть это место? — заинтересованно спросила Камико. — Да, не могу… — Эс с большим трудом подавил очередной приступ смеха. — В таком случае чем вы отличаетесь от заключённых? Лицо Эса резко помрачнело. — Тем, что я надзиратель. Не задавай глупых вопросов… Вообще вопросы здесь задаю я. В этот момент послышалось шуршание, скрипение и прочие шумы, свидетельствующие о том, что в стенах тюрьмы заработал какой-то загадочный механизм. Затем раздался гулкий колокольный звон и одна из стен комнаты как ни в чём не бывало начала отъезжать в сторону, открывая проход в большое тёмное пространство. — А это… зачем? — испуганно спросила Камико. — Допрос окончен. Пора извлекать песню и начинать суд. — Песню… суд… Ах да, Махиру-сан рассказывала… Мои воспоминания… — Именно. Но если хочешь, можем ещё чуть-чуть поговорить. Тебе есть что мне сказать напоследок? — Есть, наверное… Эс-сан, а… Кто вы? — Я надзиратель. Больше ничего о себе не знаю и знать не хочу. — Но вы же не бездушная машина, верно? Даже если у вас нет прошлого… У вас ведь наверное, есть… желания? — Это не то, о чём я хотел бы говорить. — Эс нервно поправил перчатку. — Я имею право не отвечать. Камико вдруг странно посмотрела на него. — Весь допрос мы говорили только обо мне… — Для этого и предназначен допрос. Хочешь знать больше обо мне? Обо мне знать нечего. У меня кроме работы ничего нет. Я — тот, кто будет судить твои грехи. Точка. — Просто я посмотрела на эту стену и почему-то подумала… Вы тоже… механизм? — Что? — возмутился Эс. — Какие глупости. Я живой. И я человек… — и мысленно прибавил — «Наверное.» — Но если вы делаете лишь то, для чего вы предназначены, никогда не ошибаясь и ни на что не отвлекаясь, то получается, что вы работаете, как механизм. — Я не понимаю, к чему ты клонишь. — Да к тому, что… — во взгляде девушки вдруг проскользнула странная радостная хитринка. — Не находите ли вы, что мы похожи? — Не нахожу. Ты преступница в тюрьме, а я надзиратель. Нас ни в чём нельзя сравнивать. Даже не думай. — Но вы ведь тоже своими действиями исполняете чьё-то желание. Кто-то ведь вас… создал. Это то, что я хотела спросить… Кто ваша… Нулевая алиса? Эс чуть не выронил коробку. — Я не знаю… — Вы не помните кто вы, не можете отсюда выбраться, не знаете, кто всё это устроил. Эс-сан, а вы вообще… Существуете? Эс вдруг почувствовал, что если сейчас же не заткнёт этой наглой девчонке рот, то снова испытает это противное ощущение, до которого его уже не первый раз доводили и которое не раз уже доставляло ему проблемы. Однако на ум ничего путного не приходило. Поток мыслей понёсся с бешеной скоростью и выхватить из него что-то, что могло быть достойным ответом на столь странный вопрос, возможности уже не было. Начало сбиваться дыхание. Эс понял, что нужно это прекращать. — Заключённая номер двенадцать, Ацуно Камико… спой о своём грехе.