Помогите мне вернуться в Дрезден

У этих варваров — странное представление о смерти. Нет, мы тоже готовы были отдать жизнь за идею. Но они совсем, совсем не такие, как мы. Взять, к примеру, этого. Маленький, лысый, злой. Кой чёрт принёс его сюда, на смоленские болота? Весна в этих краях всякий раз грязная, совсем как тогда, и колёса его машины застревали по дороге. Вернее, как здесь говорят, по бездорожью: это когда дороги нет, а по ней всё равно ездит транспорт и ходят люди. Удивительно: я до сих пор с трудом называю их людьми… Обескровленные, но ещё живые, в сорок втором они больше походили на böse Geister — злых призраков. Ещё снег не до конца сошёл с полей, а лысого хлебом не корми — дай порыть. Вгрызаясь лопатой в землю, он что-то бубнит про деда — коммуниста, политрука, убеждённого партийца. До чего же крепко в их мозги въелись эти странные убеждения! Да, они слеплены из другого теста. Я видел в одной деревне: худая женщина с серым лицом готовила лепёшки из глины и крапивы, чтобы накормить детей. Я видел её грубые пальцы с чёрными трещинами и вспоминал нежные руки Эрны. Что бы ни делала Эрна — садилась ли за руль Volkswagen Käfer, срезала в садике розы, проводила гребнем по белокурым волосам — всё это было прекрасно и тонко. Только образ Эрны ускользает от меня, уплывает в небытие… А те костлявые пальцы — казалось, они были готовы впиться мне в глотку! — вызывали у меня омерзение и тошноту, но я помню их детально. Я застрелил её безо всякой жалости. Такая же грязь была и той весной — моей последней весной. Ноздри до сих пор щекочет кислый запах сырого войлока: у русских были проблемы со снабжением. Они пытались прорваться с правобережья и были у нас как на ладони. Мы презирали их хлюпающие валенки и лохмотья, смеялись над непрактичными стеклянными флягами. Умирая, russische Schweine плевали нам в лицо. На поле всеобщее оживление. Лысый откопал ложку и показывает остальным — таким же сумасшедшим, которым не сидится дома. На ложке выбита какая-то русская фамилия. Ложку располовинило осколком — похоже, какой-то солдат за обедом не успел донести её до рта. Но её не выбросили, аккуратно отремонтировали проволокой. Находку передают из рук в руки. Восхищаются изобретательностью des russischen Iwans. Чудаки: нехватка алюминия для бытовых нужд вызывает у них не стыд за предков, а гордость за страну — ту, которой, как я понял из их разговоров, уже не существует. Ищут кости и медальоны: так у них называются эбонитовые колпачки с крышками, под которыми прячутся свёрнутые бумажки с фамилией и адресом семьи. Бумажки! У tapfere deutsche Soldaten всё устроено куда разумнее. Номерной знак, выбитый на алюминиевой пластине, — надёжность и гарантия. А эти дикари копаются в помойках. Удивляются, находя тюбики от крема, консервные банки из-под норвежской сёмги, бутылки из-под Liebfraumilch, шнапса и французского коньяка. Много лет подряд они приезжают сюда весной. И летом тоже. Почти всех я уже запомнил в лицо. Главного я зову Herr Kapitän. Он ведёт какую-то документацию, верит в бога и в то, что враждующие армии живут в мире на небесах. Конечно, откуда ему знать, что я — здесь. Сижу на пеньке… Лысый нас ненавидит. У него цепкий взгляд исподлобья и сложение боксёра-легковеса. Когда он говорит про нас, его глаза искрятся, а ладонь сжимается в кулак. Мне всякий раз кажется, что лысый видит меня или, по крайней мере, догадывается, что я здесь. Впрочем, я не уверен, действительно ли меня не видят — или стараются не замечать? За всё время, что я сижу на этом дурацком пеньке, на меня лишь однажды обратили внимание. Это было прошлой весной. Я сидел и смотрел, как там копают. За спиной хрустнул валежник, и из леса вынырнули двое. Небритые. Пехотинцы. Здесь такое бывает, но они всегда проходят мимо, не глядя. Эти не прошли. Тот, что помладше, фыркнул и толкнул в бок второго, с перевязанной головой: — Коля! Гляди-ка, фриц! — Ich bin Hans, — машинально возразил я и тут же понял, что это давно не имеет значения. Без особой надежды спросил: — Herr… Sprechen Sie Deutsch? — Какой я тебе херр? — поморщился перевязанный, плюнул и пошёл дальше — туда, где неугомонный лысый терзал лопатой землю. — Даже тут от вас покоя нет... Я больше не спрашивал. А двое встали неподалёку и тоже стали смотреть. — Внук, — сказал перевязанный, и складка на его лбу разгладилась. — Похож, — кивнул молодой. — Как ты думаешь, Коль, они нас слышат? Конечно, они нас не слышали. Не именно эти, а вообще. Более того: они там не слышали даже друг друга, и дело тут вовсе не в языковом барьере. Я понял это сегодня, когда они, уже собираясь уезжать, наткнулись на меня. Не на того меня, который сидел на пеньке, а на другого — которого забыли в яме вместе с трофейной советской винтовкой. Винтовку эту русские почему-то называли женским именем: не то Марусей, не то Аграфеной. Наверное, от тоски по дому и женщинам. Если, конечно, они умели тосковать и любить — так, как я любил свою Эрну. Моросило. Туман был полупрозрачным, как разбавленное молоко. Хотели уехать до темноты. Бренчали гитарой. Говорили о тех, чьи кости уже были перебраны и бережно уложены в специальные пакеты. Herr Kapitän учил кого-то, что считать нужно не по черепам, а по берцовым. Вахта была окончена: сворачивали палатки. Только лысый всё ходил вокруг — словно принюхивался. И вдруг: — Боец! Бросили всё. Сгрудились, взялись сначала за лопаты, потом — за садовые ножи. — Череп, осторожно… — Куда-а ты берцами! — Зубы, глядите-ка… Лет сорока, наверно. — Ух ты! Мосинка? — Не. Эсвэтэшка. — Парни, это немец, — сообщил лысый, едва показались кости. Замерли. Молчание. Herr Kapitän прищурился, переступил грязными сапогами. — Какой немец? «Светка» же… — Точно говорю, немец. — Да с чего ты взял?! — Чую, — бросил тот и вытащил из грязи какой-то комок. Я сразу понял, что это мой жетон — целый, почти нетронутый коррозией, из двух одинаковых половинок. Herr Kapitän счистил с алюминиевой плашки остатки земли. И — понеслось. — Срочно связаться с немцами! Ихний кадр. Жетон номер два-семь-три… Я даже привстал с пенька. Я поеду домой, в Дрезден? Ждали. Ругались, что нет связи — конечно, у этих русских всё не слава богу. Хотя какой у них бог? Как известно, Gott mit uns… Кто-то предлагал отъехать подальше, кто-то — залезть на берёзу. Наконец наладили, но тоже в своём роде. — Напиши Васе! — кричал в трубку Herr Kapitän. — Я говорю, Василию напиши! Пусть он срочно свяжется с фондом… Да потому что связи нет! Что?! Да потому что как я его оформлю? Ты с ума сошёл? Под монастырь меня хочешь?.. Вероятно, какой-то Василий должен был решить мою судьбу. Мои кости очищали от земли и выкладывали на грязный холщовый мешок. Копая, лысый был сосредоточен, как на ринге. — Herr Glatzkopf, ich hatte den Ring bei mir, — тихо сказал я, заглядывая через его плечо в разрытую траншею. — Фигасе, — удивился лысый. — Парни, гляньте! …Когда мы кружились в танце, её белокурые волосы разлетались по обнажённым плечам. Когда Эрна смеялась, я любовался её ровными жемчужными зубами. На тонком безымянном пальце левой руки блестело колечко — как у меня, только поменьше. — Lieber Hans, ich gebe die Ringe dem Graveur, damit er Inschriften zur Erinnerung drauf macht. So wirst du immer mit mir sein, Hans, — шептала Эрна. — Василий, твою ж дивизию! — кричал Herr Kapitän. — Ты написал им или нет? Не слышу! А?! Что?! Понял. Ждём. Да куда мы денемся с подводной лодки… Сгущались сумерки. Закат, как обычно в этих местах, разливался по небу алым. Лысый зажёг налобный фонарь: закапывал траншею. Кости и череп разложили поверх мешка на капоте. Притащили сухих веток. Рассматривали гравировку. Herr Kapitän сел неподалёку от костра, привалившись спиной к пеньку, и закурил. Мне показалось, что я снова чувствую терпкий запах Eckstein №5. — Как ты думаешь, что с ним случилось? Лысый стягивал грязные перчатки. — Штабной офицер. Эсвэтэшку дали в руки — и вперёд. — А потом? — Забыли в траншее. Так и лежал, пока землёй не заплыл… Кажется, я не удивлюсь, если сейчас он заговорит про Эрну. У костра пели: «И я поднимаюсь с винтовкой в руке, со ржавою кровью на ржавом штыке…» Но пели, конечно, не про меня, а про своих. Прошла вечность. Затихли разговоры и гитара. Herr Kapitän молчал. По его лицу блуждали отблески пламени. На ладонях блестела въевшаяся серебристо-серая пыльца: он высверливал патроны и ссыпал из них порох в пустую консервную банку. Кто-то подошёл, плюхнулся рядом. — Мы здесь до утра сидеть будем? — Не знаю. — Ехать надо, кэп. На работу завтра. И без того всю ночь пилить… — Ага. — Herr Kapitän угрюмо кивнул на капот. — А с этим-то что делать?   Их крики пробивались сквозь болотный туман и сливались в нечленораздельный поток звуков, поддерживаемых треском автоматных очередей. Когда они злым вихрем ворвались в траншею, я не успел ни выстрелить, ни даже вскинуть винтовку: она словно приросла к моей руке, и я не выпустил её даже после той, последней вспышки. Падая, я уже не думал ни о чём и почти ничего не чувствовал. Только запах горячей стали, пороха и земли — чужой, русской земли…   — Так позвоните им и скажите!!! — Пытаясь поймать связь, он забрался на пенёк, и я завис в воздухе над костром. — А кто должен?! Может, это я должен?! Да не ору!!! Да не на тебя… Нет, ну неужели неясно, что у нас тут — это не там у них?! Слез растерянный. Чиркнул спичкой. Затянулся. — Вася связался с фондом… — Ну? — спросил лысый. — Fahre ich nach Dresden? — спросил я. Сизое облачко дыма медленно рассеивалось. Нет, всё-таки это не Eckstein №5. — Говорят, мы должны… закопать его обратно. Потрескивал костёр. В лесу заливались вечерние соловьи. — То есть… как это? — не поверил лысый. — Ничего больше не трогать и… организовать ему охрану… Громкий хохот разнёсся по округе, где на много миль кругом, кроме этих, не было ни души. Только поля, леса, овраги и болота. А небо? Нет, понятно, что мы с ними делим воздушное пространство. Но небо — наверное, оно всё-таки общее для всех? — Может, ещё почётный караул к нему выставить? — …а они приедут — и будут разбираться, — закончил Herr Kapitän. Я вернулся на пенёк, и до меня долетали обрывки разговора. — Там что, думают, сюда можно трамваем… — В чём разбираться? — Кто такие, что тут делаем… Зачем нам всё это. — А зачем нам всё это? — А у нас есть коммерческий интерес? — Ну, например, бабла срубить с внуков… — Ха! А им надо? Говорят, у них там выплаты на без вести пропавшего… — Внуки спросят: и на кой вы его откопали? — Но это же их собственный! Как его… дойче зольдатен! — Можно подумать, мы каждый день находим немецкие жетоны… — Это официальный ответ из фонда? — спросил лысый. — Это официальный ответ из фонда, — кивнул Herr Kapitän и бросил окурок в догорающий костёр.   Собираются. Шуршат бумажками: на каждого бойца составляют акт эксгумации. Я сижу на пеньке. Мимо проходит лысый. В руках у него лопата и металлоискатель. Я безнадёжно бросаю ему в спину: — Hey! Entschuldigung… Он оборачивается. Услышал?! Я вскакиваю с пенька. Но он смотрит не на меня, а куда-то вверх. Улыбается. — Смотрите, парни! Журавли… Солнце садится. Журавлиный клин рассекает закатное небо. Кэп ссыпает кости в чёрный пакет — такой же, в каких лежат советские солдаты. — Прости, фриц. Никому ты, выходит, не нужен… — Ich bin Hans, — говорю я. — Ты собираешься его в болоте утопить? — мрачно спрашивает лысый. Кажется, он совсем не против, чтобы так оно и было. — Herr Kapitän, bitte tu das nicht! — Да не ссы. — Кэп сплёвывает себе под ноги. — Не зарывать же тебя обратно, в самом деле. В общую поедешь, на немецкое кладбище. Мемориал подо Ржевом… Мешок бросают в багажник. Жетон и кольцо исчезают в чьих-то карманах. Потом рёв мотора и — тишина.   Я стою на обочине глухого российского бездорожья и кричу: — Helfen Sie mir, nach Dresden zurückzuko-omme-en! Ветер далеко разносит мои слова. Но меня почему-то никто не слышит.   273 — номер по списку 0 — первая группа крови St. — штабной служащий Jnf.Feld.Ers.Batl-185 — 185-й полк запасного полевого пехотного батальона