Барбариски

      Харли обожает конфеты. Карамельки, ягодные леденцы, шоколадные батончики и чупа-чупсы — вот он, настоящий райский сад, а не эта обитель Персефоны, где она провела последние несколько месяцев. Утонуть бы под конфетной лавиной… Ах, какая сладкая смерть! Смешок срывается с губ против воли, и через секунду Харли уже заливисто хохочет. — Сла-а-адкая!.. Хах… Ах-хах… Сладкая… — слёзы выступают на глазах, она сгибается пополам, содрогаясь в судорогах, и всё равно не может остановиться. — Ты звала меня, детка? Айви появляется неожиданно. Быстро и бесшумно. Выплывает откуда-то из кустов с присущей ей грацией, и каждый стебель, каждый лепесточек в оранжерее тянется к ней, как слепые котята тянутся к кошке. Харли тоже пытается, резко развернувшись в сторону голоса, но тщетно — от истерического смеха дрожат коленки, тело абсолютно не слушается. Споткнувшись то ли об собственную обувь, то ли об недопитую бутылку виски, она почти падает обратно на землю, в гору цветных и шуршащих фантиков, но одна из гибких лоз вовремя ловит её поперёк талии. Свысока оглядев царящий под ногами хаос, Айви осуждающе цокает и качает головой. Её правая бровь ползёт вверх. Даже шорох листвы, наполнявший оранжерею до сих пор, стихает, будто все её цветущие детки разом прекратили перешёптываться, лишь бы не навлечь на себя мамочкин гнев. — Харлс, какого хрена? Харлс безнадёжно пьяна. Задрав голову, она щурится — яркие солнечные лучи пробиваются сквозь дырявый потолок, обнимают теплом каждый уголок сада и заставляют глаза слезиться ещё больше. Лоза опускает свою лёгкую, как пушинка, ношу, усаживает аккуратно. — О, цфетотек, тфы тут… — Харли покачивается, запихивает в рот две шоколадные конфеты сразу и печально чавкает, ни капельки не смущаясь. Под строгим взглядом Айви она уже не смеётся — только невинно хлопает ресницами и тянется пальцами к губам, чтобы утереть остатки шоколада. Айви мгновенно перехватывает её руку и, опустившись на траву рядом, сама вытирает краешек капризно поджатого рта. — Не могу понять, у тебя истерика или просто слишком хорошее настроение, — настороженный голос подруги и смягчившийся, пристальный взгляд возвращают Харли в реальность. — В честь чего саботаж? Глаза продолжают слезиться, но уже не от солнца. — Цветочек… — всхлип. — Ты видела последние новости? «О нет», — чётко читается на лице Айви. — Только не говори, что твой клоун снова что-то учудил, — мягкие прохладные ладони обхватывают лицо Харли, гладят по щекам, просят «Посмотри на меня». Харли смотрит — и всхлипывает во второй раз. Поёрзав, она достаёт из-под задницы свежую, измятую газету и тычет чёрным ноготком в пёстрый заголовок на первой полосе: «КЛОУН-ПРИНЦ ПРЕСТУПНОГО МИРА ПОКИНУЛ ПРЕСТОЛ: ПОПЫТКА СБЕЖАТЬ ИЗ АРКЭМА ОБЕРНУЛАСЬ ДЛЯ ДЖОКЕРА НЕУДАЧЕЙ». — Он что, наконец-то сдох? — цинично уточняет Айви, на что Квинн обиженно фыркает и указывает пальцем ниже. — Да нет же, злюка, читай! В Аркэме ужесточили систему безопасности и заменили всю охрану. Всю! Наняли какой-то пафосный отряд, подобранный лично Бэтменом. Ты понимаешь, что это значит? Мой Пирожочек больше не сбежит! Он же никого там не знает, он остался совсем один… А что, если его били? Или будут бить… А что, если… — Стоп! — Памела резво зажимает ей рот рукой. Поперхнувшись на полуслове, Харли проглатывает все свои страшные опасения и жалобно вскидывает брови. Редкие слёзы бегут по бледным щекам вперемешку с тушью. — Ты ведь знаешь, милая, он заслужил. — Но… — Тихо. Во-первых, никаких «но», это не обсуждается. Во-вторых, нахрен он тебе нужен? Разве тебе сейчас плохо? — Харли уверенно кивает, словно болванчик, и Айви, закатив глаза, делает глубокий вдох. — В-третьих… Ну брось, это же Джокер, мухоловка его подери. Он всегда возвращается. В словах подруги есть зерно мудрости, но тревога, тоска и паника, обернувшись трёхглавым змеем, жадно пожирают её нетрезвый мозг. Джокер не выходил на связь несколько дней. Раньше он постоянно находил способы сообщить о себе после очередной громкой новости — но почему-то не в этот раз. — Детка… — отвлекает её Айви от мрачных мыслей: сначала словами, затем руками, затем губами… Харли обожает конфеты. А Памела Айсли на вкус как барбариски — действительно сладкая. — Моя маленькая, — шепчет Айви ей на ухо, притянув Харли ближе и заскользив пальцами вниз, вдоль хребта. — Хватит волноваться об этом засранце. Он выкрутится. Тебе остаётся только ждать — так давай проведём это время с пользой, а? Подлый приём. Подлый, но действенный. Под пальцами Айви Харли моментально тает: окаменевшие мышцы расслабляются, мурашки бегут по телу, захлёстывая её предвкушением. — Да-а… — выдыхает она, подставляя шею под поцелуи подруги. — Да, рыженькая, ты права… Айви самодовольно усмехается, мол, «Как всегда!», и бережно укладывает Харли на траву целиком. Конфетные обёртки противно шуршат под ними, но никому уже нет дела до этого. Их накрывает волной нежности друг к другу — такой глубокой и самозабвенной, что Харли даже не успевает заметить, как остаётся без трико. — Почему ты вообще до сих пор носишь эту гадость? Ответить ей не даёт чужой юркий язык. Айви вплотную льнёт к ней обнажённой грудью и раздвигает коленом бёдра. Давит там, где надо. Рот наполняется слюной, а между ног стекает влага, насквозь пропитывая ткань красных трусиков. Харли жадно ловит каждый поцелуй, зарываясь пальцами в копну роскошных медных волос, и гладит, гладит, гладит. Всюду, куда дотянется. У Памелы идеально гладкая кожа — гладкая, как стебель прекраснейшего на свете цветка, тонкие умелые пальцы и длинные ноги, которые хочется зацеловать от кончиков пальцев до самой орхидеи. Сладкий барбарисовый аромат щекочет ноздри, вынуждая Харли чихнуть. Плющ смеётся, игриво щёлкает Харли по носу и спускается поцелуями к ключицам. Лямки её спортивного бюстгальтера медленно сползают с плеч, пока какая-то особо нетерпеливая лиана не срывает его одним движением. Взвизгнув, Харли вздыхает с облегчением — больше ничего не стесняет грудную клетку. Ничего, кроме желания окунуться в Памелу с головой, ощутить её каждой клеточкой тела изнутри и снаружи. Забыться в ней. — Тише, девочка, ну чего же ты кричишь? — восхитительные губы дриады снова накрывают её собственные. — Я ещё даже не начинала… Всё происходит так естественно и просто. Будто капельки росы по стеблю вниз, их ладони скользят по изгибам друг друга, ноги переплетаются лозами, а кожа сочится душистой влагой. Джокер пахнет совсем иначе. Горечь абсента, иголочками оседающая на языке, ядовитая шипучка — скользкая и гладкая снаружи, жгучая внутри. Его руки — всегда в перчатках — не знают нежности, хватают, сжимают и душат как в последний раз. Его губы не способны целовать — они растягиваются в жестокой улыбке, кривятся в оскале, выплёвывают оскорбления, приказы и угрозы, но никогда, никогда не произносят слов любви. Сделай Папочке хорошо, Харлс… Помоги сделать тебе хорошо, детка… Заткнись, пустоголовая ты Барби, да чтоб тебя! Давай, куколка, громче… Неподражаемая в своём величии сила Природы и разрушительная мощь атомной бомбы — слишком разные, чтобы сравнивать, но Харли до безумия любит их обоих. И всё-таки… Сегодня она выбирает барбариски.