Бывает же такое...

И свои губы в

международном                   

конверте       

В ООН отправляя,

чтоб тебе                               

не досталось...       

Ну а с кем                   

не бывает?

      — Глеб Рудольфович! Глеб Рудольфович! Погодите же! Ну постойте! Умоляю вас!       — Что там ещё? Усталым голосом спросила у Глеба у назойливыая фанатка.       Ярко-зелёные глаза, окаймлённые угольной подводкой с беспредельной надеждой взирали на кумира. Самойлов приподнял брови, что из-за грима сделало выражение его лица будто бы смиренным. Он осмотрелся вокруг и, не найдя никого из других фанаток, вздохнул:       — Пошли в гримёрную. Только быстро.       Едва не подпрыгнув от счастья, девушка мелким от шпилек шагом засеменила за Глебом.       — Спасибо вам большое за фотографию, — лепетала она тёмно-бордовыми в меру пухлыми губами. — Вот! Это для вас… Выпейте только сами, пожалуйста!       Девушка подала Самойлову пузатый флакончик с небесно-голубой жидкостью.       — Она… Светится?       Он понял, что говорит совершенно глупость, но отвязаться от этого смутного подозрения не мог.       — Это из-за освещения… — соврала фанатка, залив своё бледное красивое лицо нежным румянцем.       «Ну и хрен с тобой!» — мысленно произнес он, откупорил пузырёк и, вдохнув едкий серебристый это мог, залпом выпил. Какая-то таинственная сила толкнула его на этот шаг, неизвестно, но дело было сделано, а довольная фанатка неспешно удалилась.

***

      Глеб проснулся от звонка телефона.       — Алло. Да, Лер, слуш… — его голос оборвался, как только он осознал, КАК звучит его голос.       — Глеб? Алё, Глеб, с тобой всё хорошо?       Самойлов повесил трубку и бегом помчался к зеркалу. Голубые глаза мазнули по стеклянной поверхности… Короткой острой щетиной как не бывало, а на груди…       — МАМА!!! Я — БАБААААА!!!!!!!

***

      — Глебка, к тебе гости… — протянула Германика, смотря в глазок.       — Милая, — сказал (а) Самойлов (а) голосом лучшей подружки, — я не хочу никого видеть, кроме тебя.       Режиссёрша капризно скривила губки.       — Ну… Там твоя бывшая… То ли Таня, то ли Аня.       Сердце Глеба подпрыгнуло высоко-высоко, прямо до глаз, отразившись в небесном взгляде алой вспышкой.       — Дорогая, ты не перестаёшь меня удивлять, — усмехнулась Лера, привыкнув звать возлюбленного *возлюбленной*.       Входная дверь распахнулась, из деятельность две пары глаз с длинными подкрученными ресницами.       — Глеб, ты? — не сдержала своего удивления бывшая жена музыканта.       — Да я, я! Долго объяснять, проходи.       Чистова поражённо смотрела на розовые плюшевые подушки, разноцветные сердечки на стенах и… И на Германику, которая обвила ноги своей любимой и кое-как сдерживалась, чтобы не залезть ей под юбку.       — Да, Анют, я теперь такая же как ты, — промурлыкала Самойлова и с выделенной интонацией добавила: — Женсчина.       Лера потянулась и с глубочайшим удовольствием поцеловала возлюбленную.       — Моя Глебка!       Сознание Ани перестало это воспринимать.       — Фух… Ну и ну. Треш какой. А я-то думаю, чего тебя давно не видно. И не слышно…       — Всё забыть меня никак не можешь? — улыбнулась Глебушка.       Ответ на этот вопрос был слишком очевиден.       Стоило только голубоглазой барышне взглянуть на Германику, как она уныло отпустила её. Лишь одним властным движением руки Глебка привлекла к себе Аню.       Чистову поразила мягкость губ Глебы, а волосы прежде никогда не были настолько душистыми.       — Глебушка, — осторожным тихим голосом позвала Лера.       — Поцелуйтесь, — сказала, буквально приказала Самойлова.       Девушки неуклюже столкнулись носами и внимательно посмотрели на Глебу.       — Не верю, -проговорила Глеба. Увидев их удивлённые, непонимающие лица, добавил: — Неискренне это. Я же вижу…       Тогда она нежно обхватила горло Чистовой, попутно опалив её ушко жарким дыханием. Рукой Самойлова добралась до трусиков Леры и немного оттянула резинку, шепнула:       — Раздевайся.       Девочка её послушалась и стала избавляться от своих элементов одежды, стараясь не смотреть, как её хозяйка всё ближе к постели нагибает Аню.       Германика деликатно покашляла, привлекая к себе внимание. Нехотя Глебушка посмотрела на неё.       — Теперь раздевай её.       Закинув ногу на ногу, она стала внимать тому интимному процессу. На пол полетела расстёгнутая клетчатая юбочка с разными медными пуговицами, малиновая блуза с шёлковым скользким бантом. Чёрно-белые лодочки и заколка для волос.       Две прелестные обнажённые девушки подошли к Глебке и вдвоём стали её целовать. И развязная Лера, и восхитительная Аня знали, что их возлюбленная не любит полностью раздеваться, потому легко положили её на кровать целиком в красном платье-рубашке.       Германика ласково провела руками вверх по стройным ногам и невесомо прикоснулась к влажному нижнему белью. Спустя мгновение она уже целовала её разгорячённую плоть и проникала внутрь влажным гибким языком, заставляю выгибаться Глебу в миллион раз сильнее.       Чистова расстегнула несколько пуговиц рубашки юркими руками с острыми ноготками обводила руками грудь Глеба, сжимая её и оттягивая соски. Самойлова кусала губы, металась, но не сдержала стона, когда Аня убрала руки а то я груди стала обводить ими лицо. От лёгкой щекотки ногтей талантливого дизайнера мурашки электрическим током пробежали по всей коже возлюбленной Глеб. Глебка шумно вздохнула зажмурила глаза.       Не успела она открыть глаза, как красный длинный ноготок скользнул сквозь сладкие, стиснутые губы. Глеба облизнула его, повторно выгнувшись. Наконец она громко простонала и кончила, когда Лера вошла в неё ещё глубже, доставая зубами до клитора.       Девушки встали и посмотрели на измученное ласками лицо Самойловой. Каждая из них приникла губами к её губам и стала доводить свою любимую до исступления.

***

      — Глеб! Глеб! Проснись!       Самойлов увидел перед собой лицо Кости и закричал.       — Ну чего ты орёшь-то? Итак всю ночь кряду простонал.       Глеб крепко зажмурился и резко открыл глаза. Провёл рукой лицо и спросил:       — Что со мной?..       — Да ничего, — спокойно ответил Бекрев. Он отошёл от Глеба, позволяя ему сесть. — Вчера фанатка абсента принесла, а ты и решил попробовать. В итоге заснул сном младенца, стонущего как шлюха.       «Так это был сон!» — с облегчением подумал он и не увидел больше у себя никакой груди. — Господи, спасибо!»       — Кстати, Глеб, — произнес Дима из-за угла, — тут к тебе Аня Чистова пришла.       В помещение прошла Анна, с блестящими тёмными волосами, безупречным макияжем и маской безразличия.       — Глеб, ты забыл тогда, — начала она холодным тоном, — шкатулку. Музыкальную.       На последнем слове голос её дрогнул, но лицо осталось непроницаемым.       — Да… — кивнул Самойлов. — Оставь её у себя.       — Но зачем? Это же твоя вещь, — снова резко сказала она.       Глеб вздохнул.       — Пусть на память останется. Всё равно не чужие ведь люди.       Дима и Костя вышли на улицу и закурили. Рядом с ними стоял темноволосый человек в очках с карими глазами. На вид ему было лет сорок. В левом ухе у него была серебряное кольцо.       Мужчина достал сигарету и сказал:       — Я свою дочь не видел шестнадцать лет…