Ведьма

Сигарета тлеет в руке. Девушка постукивает большим пальцем по фильтру, позволяя сгоревшей на кончике бумаге осыпаться в пепельницу. Руки трясутся. Кажется, что всё тело тоже. Она перекатывает сигарету, зажимая ее большим и указательным пальцем. Психиатр ты чёртов. Помогла бы себе. Одри делает слишком глубокую затяжку и чувствует, как огонь дошёл до самого фильтра. Скривившись, она тушит и выкидывает сигарету к пеплу. Легкое першение в горле от никотинового дыма заставляет прокашляться. Зависимости от сигарет ни в коем случае не было, но в особые душевные состояния хотелось поддаться искушению и, возможно, небольшой доле романтизации.. В любом случае, на первой сигарете она чаще всего останавливалась. В голову достаточно "давало" для замедленной реакции на все происходящее вокруг. Сегодня это "чаще всего", правда, обошло стороной и она достала вторую. Когда коллеги покинули «Астрею» для решения какого-то важного вопроса (а он был важным, судя по тому, что поехал даже Микаэль), то ноги сами принесли в бар. К камину. К тишине и хоть малейшей возможности расслабиться. Одри переводит уставше-напряженный взгляд на немалое количество дорогих бутылок алкоголя, нетронутых годами, и тело двигается к ним без отчёта головному мозгу. Словно она марионетка в чьих-то руках. Пока только в своих.. Возможно, их отъезд произошёл очень вовремя: её эмоциональное напряжение было настолько высоким, что риск подставить кого-то на деле стал существенным. Мик специально оставил Одри дома, чтобы она восстановилась после недавнего обморока. Но она знала, что от неё скрывают что-то важное, поэтому никуда не берут и ничего не рассказывают. Противное чувство осталось в душе неиссякаемым осадком. Эта эмоциональная мерзость, казалось, заставляла душу гнить быстрее, чем лёгкие от сигарет. Яркое желание провалиться сквозь землю. И напиться. Ещё не зажженая сигарета, которая была зажата меж губ в ожидании зажигалки, выпала изо рта, когда Одри все же сдалась перед желанием разреветься. Закрыв глаза ладонью, словно прячась от всего гребанного мира и от всех обвинений в её сторону с помощью своей нежной руки, слезы невольно потекли градом. Будь она проклята, если скажет, что не пыталась их сдерживать всю последнюю неделю. Будучи психологом, она знала о всей пользе слез, но другим помогать всегда было легче, чем себе. Жалко и не хочется принимать правду, что от себя никуда не убежать. Она могла и правда спрятаться от всего мира, хотя адекватность в последнее время стала покидать ее разум и вопрос о психическом здоровье вставал чаще. От того, что ей мерещилось, убежать было невозможно. Безопасна ли она сама для себя, черт возьми? Может, действительно нужно начать пить таблетки?.. Одри потеряла счёт времени и границы реальности стали размываться на фоне слез. И истерики. Среди множества бутылок она нашла крепкий ликёр, настоянный на травах. Хозяин этого бара, думается ей, простит уменьшенную на пару десятков миллилитров бутылочку. Но, возможно, если он брезглив, обидится на тот факт, что оценщица откручивает зелёную крышку и без всякого стеснения делает смелый глоток из короткого горла бутылки. Бархатистая (или обжигающая(сжигающая)) консистенция, как только произошло ядреное соприкосновение со слизистой и глоткой, заставила зажмуриться и резко выдохнуть. Оценив по достоинству крепкость, она, захватив ликёр, села на то же место. За барной стойкой, на высокий стул. Все же закуривая вторую сигарету. Одри успела лишь чиркнуть зажигалкой и втянуть воздух, поджигая табак, как сзади возник мужчина. Она не услышала, как он вошёл. Поняла, только когда заговорил: — Одри? Своё собственное имя, произнесенное Давидом с таким глубоким тревожным тоном, заставило по телу пустить волну мурашек. Впрочем, ее реакция была замедленной.. Перед тем, как повернуться, пытается вытереть слезы пальцами, но на самом деле лишь размазывает и без того растекшуюся тушь. — Позволишь мне? – вопрос для вида, ведь он всё равно без разрешения забирает у нее изо рта штуку данхил. Безжалостно сдавливает на три части об дно пепельницы. Она была целой, хочет возникнуть Одри, но смалчивает из-за резко закружившейся головы. Алкоголь, употребленный на пустой желудок, начинает действовать. Давид завинчивает крышку и убирает бутылку на место. Его брови нахмурены, и Одри не понимает, чего ожидать в следующую секунду – обычно все лезут сразу с расспросами. Коллега подхватывает оценщицу на руки, перенося в кресло перед камином, сажает её туда. Сейчас намёка на обыденное веселье не было. Он сел перед девушкой на корточки, всматриваясь в красные, раздраженные глаза. В этой темноте, благодаря свету от камина, можно разглядеть её лицо. Щечки покраснели из-за выпитого ликёра и повышенной температуры тела, глаза успели видимо опухнуть. — Ведьмочка, – он говорит почти шёпотом, словно ему физически больно смотреть на ее мучения, – моя девочка, что у тебя случилось? Ведьмочка, кажется, в ближайшую секунду словила бы панику, если б на её колени не опустились две тёплые мужские ладони. В этом жесте ни в коем случае не было никакой пошлости и даже намёка, никто и не задумался об этом, лишь бесконечная забота и.. Чертовски сильное волнение за неё. Слабость, помноженная ещё на три, окутала сознание: взгляд помутнел и желание уснуть прямо сейчас прервалось внезапным – жестоко приглушенным слабостью – потоком энергии из недр.. души? Остатков ее мозга? Откуда? — Почему вы все от меня что-то скрываете? Я.. я с ума схожу, Давид, мне, – Одри начинает учащенно дышать, пульс забивается в разы быстрее, — мне такое мерещится.. Его ладошка сжимается крепче и она чувствует, как правую коленку начинают активно поглаживать большим пальцем. Успокаивая. Как никогда Давид понимает, что её нужно просто выслушать. Сделать то, чего ей так не хватало. — Меня называют зверем мои же пациенты. Я не справилась со своей прямой обязанностью, правильно, что меня лишили лицензии, Давид, – слезы снова скапливались в глазах и падали, набираясь в уголках глаз крупными каплями. — Мне просто так страшно и мерзко от всего этого. Давид привстает и медленно, без резких движений, пропитанный любовью к этой девушке, касается сначала ее плеч, заглядывая в глаза. — Никому не отдам в обиду свою ведьмочку, – заправляет выпутавшийся из высокого хвоста волос за ухо, — никому не позволю сделать тебе больно, веришь мне? Вместо всяких подтверждений и громких слов Одри притягивает его к себе, упираясь лбом в широкую грудь, во всегда готовую принять литры ее слез черную рубашку. Юрист прижимает крепче к себе, поглаживая теперь спину, содрогающуюся от всхлипов. — И лицензию твою вернём. Не убила же ты кого? Хотя такая миленькая ведьмочка способна таить много чертей внутри, не так ли? – тихо смеётся Давид. — Только курить бросай. — Я не курю, – смеётся, шмыгнув носом. — Я видел. — Клянусь, я редко. — Ты точно врач, моя родная? Две сигареты.. ты убиваешь себя намеренно? Я не допущу такого исхода. Ещё и не завтракала с утра. Я знал, что тебя нельзя оставлять одну сейчас. Сердце чувствовало. Теперь не оставит. Больше никогда. И лицензию вернёт ей. И сигареты она бросит.. Ну, только иногда можно.