Take This Lonely Heart

«Меня ломает не твоё отсутствие.

Это ломка по тому времени, когда

меня без тебя не ломало»

Фредерик Бегбедер

[Paolo Buonvino & Skin — Renaissance]       *Вырезка из газетной статьи от 12.12.2123*       Пока расследование по делу о клевете в адрес Бакуго Кацуки продолжается, полиция не прекращает поиски автора опровержения.       Для ознакомления статью прикладываем ниже.       Даже несмотря на произошедшее полугодом ранее, многие продолжают акцентировать внимание на внешности и характере тех, кто бесстрашно зачищает нас, несмотря ни на что. Да, вы правильно поняли — речь пойдёт о герое: об одном из тех, кто оказал значительное влияние на битву в конце весны. Кто пострадал не меньше других, но кто продолжил сражаться вопреки боли и полученным увечьям.       Вы можете посчитать меня его очередной фанаткой, которая не видит дальше «красивого личика» или предпочитает амплуа «плохих мальчиков», но нет. Разочарую, но извиняться не буду, потому что я прекрасно понимаю, кем в действительности является этот человек. Бакуго Кацуки такой же, как все. Он — обычный старшеклассник, желающий стать героем. Грубый, агрессивный парень с отвратительным характером и полным отсутствием совести или хотя бы намёков на неё. Многим неокрепшим умам вполне может понравиться такой типаж, однако эта статья посвящена не восхвалению или критике, а другому: тому, о чём мы — обычные гражданские — постоянно забываем. И, по всей видимости, забыли и на этот раз.       Бакуго Кацуки — всего лишь старшеклассник — подросток, стремящийся стать героем и помогать окружающим. Тот, кто доказал свою силу и стремление побеждать злодеев не просто словами, а действиями. Отчаянными. Смертельно опасными.       Вы можете подумать, будто я продолжаю слепо верить в его лучшие качества, хотя я даже не пытаюсь отрицать тот факт, что он — эгоистичный зас****ц, стремящийся получить внимание окружающих. Да, он такой, но у него ещё предостаточно времени измениться. Стать лучше. Добрее.       Однако, по неизвестной мне причине вместо того, чтобы проигнорировать его действия или помочь, вы предпочли закопать ПОДРОСТКА — я не побрезгую этим словом, но он всё ещё ПОДРОСТОК. Вы, кто мог сейчас гнить в могиле или развиваться останками по ветру, осмелились написать подобный несуразный бред, который из-за ваших красивых слов начали поддерживать другие. И да, сейчас я обращаюсь ко всем авторам статьи: «Бог смертоносных взрывов: Динамит — герой или скрытый злодей?»       Наверное, сейчас вы все вместе празднуете «выстрелившую» статью своей дешёвой газетёнки и ликуете от того количества одобрений, которые продолжают сыпаться в вашу сторону от читателей. Как бы не так.       Поначалу я даже соглашалась с некоторыми вашими доводами. Искренне считала, что впервые за долгое время появилась адекватная критика на действия Бакуго. А потом осознала, как между красивых фраз опрятно ложится несоответствие причинно-следственным связям.       Теперь, думаю, мы можем покончить с прелюдиями и перейти к разбору самой статьи.       Итак, всё начинается с красочного вступления, где авторы идеально заложили негативный окрас: «герой, но…», «сражался, но…», «он мог, но…». Так много «но», что мне даже хочется задаться вопрос, а откуда вы вообще информацию собирали? Хотелось бы спросить — но всё слишком быстро перетекает к основной части, которая и заставила меня писать столь долгое вступление.       Всё начинается с неподтверждённых слов якобы анонимного учителя из средней школы, согласившегося дать интервью, касательно скверного поведения Бакуго ранее. С одной стороны, здесь всё выглядит логично и понятно. Впрочем, мне стало интересно, и я зашла на официальный сайт средней школы Орудера, которую, как несложно выяснить, закончил Динамит, и проверила, были ли в момент его обучения или выпуска учителя, подходящие под описание: «мужчина в возрасте тридцати лет с голубыми волосами». Каково же было моё удивление, когда я не обнаружила в списках всех возможных работников школы в период обучения Бакуго того, кто мог бы подходить под подобное описание.       Конечно, сейчас вы можете задаться вопросом: откуда я узнала, что среди всех возможных школ префектуры Сидзуока Динамит закончил именно Орудера. Ожидаемый вопрос, на который я предпочту заранее ответить, дабы избежать ненужных восклицаний. Изуку Мидория, который учился с Бакуго Кацуки в одной школе, единожды упомянул это место в интервью от 13.06.2123.       Выкопировки с официального сайта средней школы Орудера, ссылку на сам сайт, а также интервью с ответами на вопросы от Изуку Мидории прикладываю ниже:       <…>       Кроме того, в статье упоминается инцидент с похищением. Я не стану акцентировать внимание на каждом моменте, а обращусь к конкретному отрывку, который привлёк моё внимание больше всего: «мы не можем исключать тот факт, что Динамит был завербован Лигой Злодеев ещё в тот промежуток времени, после чего выступал в качестве двойного агента».       Давайте разберём эту ситуацию немного более досконально. Бакуго Кацуки, который никогда не скрывал свою вспыльчивость, внезапно становится двойным агентов, и учителя, являющиеся профессиональными героями, совместно с одноклассниками Динамита, которые — хочу отдельно обратить внимание — также являются будущими героями, совершенно не замечают подобного? Лично у меня складывается впечатление, будто бы Академия Юэй нанимает исключительно безолаберных преподавателей, которые не способны следить за своими учениками, а всех студентов класса 1-А неожиданно сделали сторонниками Лиги Злодеев. Надеюсь, журналисты не хотели сказать именно это, потому что иначе их слова воспринимать весьма сложно.       Пройдёмся дальше: «Также известно, что Динамит не сумел с первого раза сдать экзамен на лицензию…». Конечно, в контексте общей подачи информации от авторов той статьи подобная фраза звучит как явная предпосылка того, что Бакуго является двойным агентом злодеев. Однако, согласно ежегодной статистике, после первого года обучения лицензию получают лишь 58% студентов, и 93% — среди учеников Юэй. Кроме того — будем честны — на месте Лиги Злодеев было бы куда эффективнее иметь шпиона среди получивших лицензию, нежели среди проваливших.       Среднюю статистику за последние пять лет я высчитывала самостоятельно, однако со списками сдавших вы можете ознакомиться по следующему источнику:       <…>       «В тот же момент, когда Динамит начал понимать, что злодеи проигрывают, он молниеносно перешёл на сторону героев. По-другому и не объяснишь, как он умудрился проиграть Томуре Шигараки, но победил ВЗО…». Данный отрывок настолько же абсурден, насколько восприятие авторов происходящего в той злополучной битве. Ни для кого не секрет, что трансляция началась с запозданием в полчаса с момента начала сражения, и никто не знает о происходящем до начала. Для гражданских большая часть информации засекречена, как и для журналистов, которые, пользуясь неосведомлённостью населения, пытаются вставить кусочки пазла в незаполненные пространства.       Никто не знает, при каких обстоятельствах Динамит проиграл данное сражение, поэтому нельзя отрицать и тот факт, что он был вынужден подставиться для защиты кого-то из своих товарищей. Однако, даже несмотря на совершённые действия, его по-прежнему считают опасным для общества. Если не отчаянная глупость, то я даже не знаю, чем ещё подобное может быть.       Где бы вы ни были, если вы знакомы со стилистикой автора или сами являетесь таковым, убедительная просьба связаться с полицейским участком округа Сидзуока по номеру телефона <…>.

***

[Malo’ — Let It Go]       Ритмичный пульс в висках стягивал нервы в стальную хватку, вынуждая всё чаще моргать в отчаянных попытках смахнуть слёзы. Очередное бесполезное деяние, которое едва ли могло помочь в данной ситуации, но которое она пыталась совершать из раза в раз в надежде, что не упадет ещё ниже. Хотя, казалось бы, куда ещё ниже?       Звук смывающейся воды разбился лишь грохотом упавшего ободка унитаза. И даже это едва ли могло удивить. Чего ещё ей следовало ожидать от дрожащих пальцев, которые только и могли, что вытирать с подбородка непереваренный обед? Вот именно — ничего.       Да пошло оно всё.       Мирей медленно переместилась к ближайшей вертикальной поверхности, затылком коснувшись холодной керамики ванны, и уставилась в потолок. Ей нужно было перевести дыхание. Всего лишь пара минут. Пусть яркий свет комнаты бешено резал глаза, она не собиралась двигаться до тех пор, пока не переведёт дыхание. И почему-то казалось, что это самый логичный вариант, пришедший в голову. Даже несмотря на то, как вопиюще орало раздраженное горло, умоляя хотя бы об одном глотке воды.       Казалось, уже следовало привыкнуть к несварению, появившемуся посредствам нервного срыва и предпринять хоть какие-либо действия. Например, рассказать родителям или, как минимум, обратиться за помощью к Исцеляющей Девочке? Нет же, зачем? Блевать ведь после каждого приёма пищи было куда прозаичнее. Да и, расскажи она хоть кому-то, определённо столкнулась бы с тонной вопросов, подправленных сухой попыткой выйти на истоки проблемы, о которой хотелось говорить также рьяно, как запихнуть в себя ещё хотя бы один кусок еды.       Прекращай думать об этом.       Короткая команда мозга вынудила глаза чуть приоткрыться, чтобы перевести взгляд на край ванны, за которую пальцы в следующую же секунду ухватились, дабы помочь телу подняться. Встать и добраться до раковины оказалось не настолько сложно, как показалось поначалу, а от ощущения холодной воды, скользящей по пальцам, становилось спокойнее, но уже не так, как раньше. Впрочем, едва ли что-то походило на тупое «как раньше».       Ещё неделей ранее ледяная вода отрезвляла разум, позволяя вновь здраво мыслить, а приступы тошноты появлялись лишь в те моменты, когда рассуждения касались запретной темы. На еженедельном семейном ужине она могла переварить хотя бы один приём пищи, а ночью была в состоянии поспать от силы три часа. Сейчас же вода вызывала лишь неприятный озноб, тошнило только от одного упоминания еды, а сон стал походить на двадцать минут дрёмы несколько раз в сутки. Ровно до момента начала очередного кошмара.       Ты такая жалкая, Рейши Мирей.       Мысли о собственной бесполезности тихо процеживались сквозь рой бесконечных планов и задач, которыми переполнялась память в попытках убежать от истинных истоков её состояния. Они повторялись. Напоминали. Измывались над несчастными остатками самоконтроля. Будто бы маньячно играли со своей жертвой в ожидании, когда та наконец сломается.       Жалкая. Жалкая. Жалкая.       Это крутило в сознании так часто, что губы непроизвольно начали повторять слога в попытках распробовать на вкус. Каждый удобный момент. Когда просыпалась. Когда подолгу залипала в одну точку. Когда оставалась наедине с собой. И даже сейчас, когда закрыла кран и подняла голову, уставившись на собственное отражение.       — Жалкая.       Тишина откликнулась полным безмолвием на губами произнесенное слово, однако от признания своего ничтожества Мирей не ощутила ожидаемого спокойствия. На самом деле, она вообще ничего не почувствовала, кроме давящей на глаза усталости.       Было странно и непривычно сдерживать порыв не выйти на балкон, дабы остудить голову и хоть немного взбодриться. Однако, подобное поведение вызвало бы лишь больше подозрений со стороны родителей, которые и так с опаской поглядывали на своё чадо на протяжении всего ужина.       А ведь остался ещё десерт…       Мирей резко встряхнула головой, отгоняя нежелательные мысли прочь. Она сможет. Справится. Как справилась на прошлой неделе. Ей всего лишь требовалось сосредоточиться больше на диалоге, нежели на своих мыслях и тошнотворных порывах. Попросту слушать и коротко отвечать. Желательно просто слушать и не говорить. Пусть в таком случае и существовал риск опять же вызвать больше подозрений и создать дополнительный прецедент для беспокойства, но уж лучше так, чем полное абстрагирование от разговора.       Раздражает.       Закрыв за собой дверь, Мирей вышла из ванной, направившись обратно в столовую.       Сладкий запах дома пропитывал каждый уголок коридора, а яркий свет от множества ламп нещадно бил в глаза. Это определённо не являлось тем, по чему она скучала, хотя, оглядываясь назад хотелось попросту согласиться с промелькнувшей в голове мыслью о том, что она вообще не по чему не скучала, а скорее наоборот — хотела как можно дольше не находиться здесь. Не сейчас. Не в таком состоянии. Не со всеми этими проблемами, свалившимися на голову.       Ей попросту хотелось как можно скорее вернуться в общежитие. Подготовиться к урокам. Составить график дежурств. Засесть за проект. Откорректировать незаконченные расчёты. Дописать ещё один раздел. Что угодно, но не находиться здесь.       Честно говоря, за прошедшую неделю она сделала не так уж и много. Несмотря на сотню планов, большую часть времени проводила, глупо пялясь в стену, погружённая в размышления, нежели работала. Она пыталась сосредоточиться на корректировках, в отчаянии считая, что это поможет облегчить её вину, слушала рок, дабы не чувствовать себя усталой, однако по-прежнему мыслями возвращалась к моменту, когда Бакуго поднял голову и посмотрел на неё. Так спокойно и безразлично, что даже по прошествии стольких дней до конца не могла поверить, что это был он. Не кто-то, а он. И это пугало. Настолько сильно, что большинство кошмаров начинались именно с одного единственного взгляда и короткой фразы. Всего лишь одной фразы.       Теперь, ты довольна собой?       Ледяные пальцы коснулись висков, ладонью прикрывая глаза, дабы отогнать опасные мысли. Ей действительно не следовало думать о подобном. Не следовало рассуждать о том, что могло произойти дальше. Ведь как бы сильно любопытство не двигало её желанием узнать, сознание давало команду об экстренном пробуждении каждый раз после его слов. Каждый. Чёртов. Раз. Потому что даже этого хватало для ощущения озноба во всём теле и приступившего к горлу желания сорваться.       Ровно то, чего она не могла себе позволить, прекрасно понимая, что сломается ровно в ту же секунду.       Мирей нарочно замедлила шаг, когда показалась чуть приоткрытая дверца столовой, дабы ей хватило времени привести мысли в порядок и перестать мантрой прокручивать неприятные события.       Шаг.       Она искренне не хотела заходить. Не хотела делать вид, будто бы всё хорошо и она попросту ужасно вымотана от учебного графика и своих обязанностей старосты.       Второй шаг.       Наверное, было проще солгать, притворившись больной и остаться на выходные в общежитии, но в таком случае нельзя было отрицать возможный визит матери, решившей проведать свою дочь.       Третий шаг.       Вообще, ей следовало просто проинформировать родителей о своей усталости и попроситься пойти спать, нежели продолжать терроризировать себя. Однако, нарушить семейную традицию и, что ещё хуже, солгать? Едва ли она так могла поступить. С кем угодно, но не с семьей.       Ещё один шаг и…       — Ты говорила с Тамико?       Пальцы замерли в миллиметре от дверной ручки, когда из комнаты послышался серьёзный голос отца. Точно такой, который она за всю свою жизнь слышала лишь дважды. Первый раз — когда решался вопрос запрета использования причуды со стороны Мирей. И второй — в день, когда они приняли решение вернуться в Японию.       — Да, но всё по-прежнему. Она, правда, ничего не помнит. Для детей это нормально: забывать травмирующие моменты ради сохранения рассудка.       — Я знаю, но на данный момент пропавшими без вести считаются четырнадцать детей. Четырнадцать, Рамона. И это только те, о чьем исчезновении удалось узнать. По прогнозам реальное число может составлять три десятка, минимум.       — Я понимаю, дорогой, но мы не можем сейчас давить на Тамико. Это очень опасно.       Даже находясь за дверью, Мирей прекрасно слышала тяжёлый вздох отца и опустившийся на стол бокал. Громче обычного. Словно немое предупреждение об опасных попытках продолжать ему перечить.       — А что с Мирей? У неё какие-то проблемы? Почему она выглядит как труп?       — Похоже, ей оказалось куда тяжелее влиться в обычную школьную жизнь. К тому же на неё слишком много взвалили, а она не привыкла делить ответственность.       — Если так продолжится, переведи её обратно на домашнее обучение. Не хватало ещё дочь похоронить из-за её неумения социализироваться.       — Может тебе стоит просто поговорить с ней?       — А ты не справляешься?       Мирей ощутила, как ногти плавно впились в холодную кожу ладоней, дабы не потерять связь с реальностью, пока продолжала нагло подслушивать диалог родителей. Это было неправильно — она прекрасно понимала — но прекратить и зайти в столовую, сделав вид, будто бы ничего не услышала, выглядело как ещё более глупое решение.       — Это было грубо, знаешь ли.       — Прости. В последнее время, не пойми что происходит. Количество пропавших детей лишь продолжает увеличиваться. Полиция талдычится в стену уже месяц. Никаких новых зацепок помимо клейма Тамико нет. Мне уже весь мозг выели, дабы я позволил полиции поговорить с ней. Если она так ничего не скажет, то в действительности придётся, а этого хотелось бы избежать. Так параллельно всему этому, каждый раз, когда я вижу родную дочь, она выглядит всё хуже, как будто скоро её ногами вперед придётся выносить.       — Думаю, ей попросту следует…       — Чего стоишь здесь?       Тихий голос практически над ухом вызвал по всему телу дрожь. Холодную и пробирающую до позвоночника. Заставляющую замереть и перестать дышать. Будто бы это могло помочь слиться с местностью или вовсе раствориться в пространстве. Тупая глупость, пришедшая на ум в первую очередь, медленно таяла под покровом осознания происходящего.       Пусть прежде они общались крайне редко — да и негласно предпочитали держать некоторую дистанцию по причине отсутствия хоть каких-либо точек соприкосновения — они по-прежнему оставались роднёй. И это было тем единственным, что объединяло.       — Брат…       — Нет, домработница.       Мужчина, старше самой Мирей на десять лет, стоял, прислонившись к стене. Так спокойно и расслабленно, будто его совершенно не беспокоила мысль оказаться раскрытым. Хотя, Тадэо всегда было всё равно на подобные детали. Исключительное безразличие и холод, текущий — как казалось самой Мирей — по венам. Отчасти она даже завидовала той невозмутимости, которая окутывала старшего брата, но каждый раз приходила к выводу, что то являлось исключительной маской, в одночасье надетой ради собственной защиты.       — Они разговаривают просто… Не хотела отвлекать…       Взгляд медленно вернулся к двери, пока слух на несколько секунд сосредоточился на голосах внутри. Всё также. По-прежнему спокойный разговор. По-прежнему тема, касающаяся первой дочери. По-прежнему не замечены. Или же родители притворялись, что ничего не замечают.       — А ты подслушиваешь.       А она подслушивала.       Точное замечание, короткой фразой вонзившееся в совесть и вынудив девушку ощутить полный хаос своих бездумных поступков. Действительно мерзкое чувство, когда прежде они предпочитали не хранить секретов друг от друга. Элементарное правило семьи, появившееся ещё до рождения самой Мирей, теперь, казалось, разрушалось на глазах. И далеко не отцом и матерью, а их дочерью. Той, кто невольно замер перед входом, решив утолить любопытство, нежели ясно дать понять, что секретные разговоры следует прекратить и продолжить позже.       — Не говори им.       Тихая просьба прозвучала подобно мольбе. Потому что даже сама Мирей не понимала, почему позволила этому произойти. Ей не следовало останавливаться. Всё, что от неё требовалось, так это зайти со словами «прекращайте уже ваши крайне секретные диалоги, я хочу десерт», а не подслушивать. Но она этого не сделала. И даже никак не могла понять, в какой момент стала такой. И это пугало.       — Я подумаю.       — Пожалуйста…       Это пугало настолько, что она даже не обратила внимания, как переступила гордость, повернув голову на брата с тем единственным коротким словом.       Пожалуйста.       Это было не то, что следовало говорить, но желание остаться безнаказанной за свой поступок сияло ярче потребности сохранить лицо. Тем более перед Тадэо, которого она не видела целых девять лет. Он не был отцом, который мог разочароваться в любимой дочери. Он не был матерью, что с должной трепетностью относилась к своему второму чаду. Он был всего лишь старшим братом, которого оставили на попечение бабушке. Тем самым старшим братом, о котором она знала, но никак не могла понять.       Даже сейчас. Чуть прищуренный взгляд. Пробивающая до дрожи усмешка, словно безмолвное одобрение её действий. И по-прежнему скрещенные на груди руки.       — Слабачка.       Словно он видел её насквозь. Смотрел в душу. Читал мысли, но предпочитал делать вид, будто бы ему всё равно. И именно такое поведение вызывало уйму вопросов, ответы на которые оставались висеть в воздухе без возможности прикоснуться к ним, дабы понять.       — Не скажу, если расскажешь, что с тобой происходит.       — Это личное.       — Как и диалог родителей.       Усмешка на его губах расползлась чуть шире. Практически одновременно с приподнятыми бровями в одобрительном жесте. Как будто бы его искренне забавляло происходящее, хотя его стремление к правильности превышало даже чувство справедливости отца.       Тадэо мог сделать, что угодно. Поступить так, как хотел сам. Он мог рассказать. Мог сохранить тайну. Мог беспрепятственно зайти в столовую, а мог продолжить стоять здесь и слушать. Его непредсказуемость так странно давила на мозг, что Мирей толком не знала, что ей следовало делать.       Она хотела рассказать. Искренне считала, что ей не следовало держать всё в себе. Тем более сейчас, когда она находилась на такой тонкой грани нервного срыва, что с лёгкостью могла упасть в пучину невозврата.       Нет.       Глупость и отчаяние, смешавшиеся в странный сумбурный ком и требующие найти хоть какую-то опору, дабы выжить. Не более того. Ей не следовало поддаваться подобного рода эмоциям. Это был всего лишь страх. Наивный душевный порыв, появившийся из-за желания быть понятой и принятой хотя бы близкими. То самое чувство, которое вело к отчаянию, что в свою очередь приводило лишь к пустоте. Ровно то, чего ей не следовало испытывать.       Она была Рейши Мирей, а не жалкой глупой девчонкой. Она стояла выше подобных чувств. И лишь по этой причине она должна была разобраться со всем самостоятельно, а не втягивать в свои подростковые проблемы взрослых, у которых и без неё имелось предостаточно трудностей.       — Прости, но я не могу.       Тихая фраза, нарушившая молчание в несколько секунду, а в ответ Тадэо всего лишь безразлично пожал плечами. Словно предполагал такой исход.       — В таком случае родителям будет интересно узнать, что помимо излишнего любопытства у их драгоценной дочери появились секреты.       Словно изначально знал, каков будет ответ, когда плечом оттолкнулся от стены и сделал первый шаг в сторону двери, сразу же встретившись с едва ощутимой хваткой младшей сестры.       — Стой.       Но замер. Несмотря на то, что мог с лёгкостью смахнуть руку девушки и пойти дальше. Попросту бросил небрежный взгляд и обречённо вздохнул. Будто бы Мирей сама была виновата, а полученный результат являлся скопом необдуманных поступков.       — Раскрою тайну: родителям надо о многом поговорить, поэтому сегодня вы останетесь ночевать здесь. Так что… мне всё равно, когда они узнают правду. Сегодня или, например, завтра утром.       — Ты…       Он блефовал. Наверняка планировал надавить до такой степени, чтобы она сдалась. Мирей прекрасно понимала этот момент. Нутром чувствовала. Но так и не могла найти верного решения среди нескольких имеющихся вариантов. Потому что они стремительно быстро разбивались всего лишь одним немым вопросом: а что, если он настроен серьёзно? Что, если блеф — наглая игра собственного воображения, которое отчаянно хотело верить в ложь, нежели в правду? Что, если на самом деле он расскажет?       — Ты ничего не скажешь им.       Голос так предательски сквозил неуверенностью в каждом срывающимся с губ слове, что дрожь от страха и неизвестности грядущего ледяной крошкой просочилась в позвоночник, нутром вынудив ощутить каждый миллиметр собственной ничтожности.       — Я?       Особенно, когда в ответ в глаза ударила резкая насмешка с отчётливой примесью превосходства. Не наглости, как у Бакуго…       — Ты слишком плохо знаешь меня, сестрёнка.       Как у Бакуго…       Рука, прежде, держащая запястье Тадэо, резко упала, пока взгляд, прикованный к выражению лица брата, медленно терял образ мужчины, вновь двинувшегося в сторону столовой.       На выход.       Ей следовало остановить его. Прямо сейчас. Сорваться с места. Вновь схватить за руку. Согласиться с условиями. Рассказать. Объяснить. Попросить не рассказывать родителям. Наплевать на всё и переступить через уже и так растоптанную гордость. Однако вместо этого она так и продолжала стоять, словно нижняя часть тела слилась с паркетом.       У тебя минута, чтобы…       Звук прикрывшейся двери слился с мыслями, раздающимися в голове, а ей уже было всё равно. Пока воспоминания умело вырисовывали каждое мгновение того момента. Словно она вновь очутилась там: в его комнате. Словно прошедшая неделя оказалась игрой воображения, а их последний разговор, что так часто прокручивался в голове, происходил только сейчас.       Нет. Она не могла. Не должна была позволять подобному происходить. Нельзя и всё. Собраться с мыслями. Стиснуть руки в кулаки. Резко зажмуриться. Она была дома. Рядом с родителями. Не там. Здесь. В безопасности. Рядом с семьей…       Время пошло.       С семьёй, которая в любую секунду могла отвернуться от неё, узнав правду. Потому что после такого едва ли её могли простить. За ложь. За попытку отомстить, а не отпустить ситуацию. За то, что осознанно гробила своё здоровье.       Ведь правда выглядела куда очевиднее. Даже, если под давлением неуравновешенного сознания она только и могла, что медленно сходить с ума.       Собираешься потратить минуту на объяснения?       Пальцы судорожно сжимали волосы в нещадных попытках хоть как-то утихомирить боль внутри.       Она искренне верила и надеялась, что счастье её родителей радовало её. Что именно это было необходимым для обретения спокойствия. Она хотела в это верить. Она заставила себя поверить в это. Неосознанно. Произвольно. Просто потому, что должна была. Просто из-за чувства долга. Ведь это так просто: она должна была испытывать эмпатию к своим близким. Должна была… а что вообще она должна была? Где вообще это прописано? В каком-то законодательстве? Она не могла вспомнить ни одного закона, в котором указывалось на сострадание.       Но жестокий факт бил сильнее, чем с размаху отвешенная пощечина. Её это совершенно не радовало.       Нет.       Не так.       Это не приносило покоя. Это нервировало. Заставляло думать. Заставляло осознавать, что это не было тем, чего она так хотела. Работа. Работа. Работа. Нескончаемое усердие. Куча всего необходимого. Окружающие её идиоты, которые совершено ничего не могли без заранее выданного по пунктам составленного плана действий. Даже та чёртова вывеска, которую одноклассники без её вмешательства угробили бы, так и не донеся до класса во время фестиваля.       Ты должна быть доброй. Должна быть смиренно. Должна быть благодарной.       Должна.       Должна.       Должна.       Мирей резко сорвалась с места, чувствуя очередной приступ тошноты. Перед глазами всё медленно начало плыть от приступающих слёз, но всё, что она могла, так это продолжать двигаться. Нужно было добраться до ванной. Как можно скорее. По привычному маршруту. Просто добежать. Запереть дверь. Упасть на колени перед унитазом и попросту избавиться от остатков ужина, которые, как ей казалось, ещё остались в желудке. Впрочем, даже здесь Мирей ошиблась.

***

[RHODES — Run]       Школьный коридор по своему привычному обычаю пронизывали каждый уголок ярким дневным солнцем от панорамных окон, откуда открывался по истине захватывающий вид. Особенно с их девятого этажа. Лес. Вдалеке виднеющиеся здания общежития. Ворота. И склон с сотней домиков, заканчивающийся безграничным морем. Живописный вид, который, казалось бы, приковывал к себе взгляд и невидимой рукой останавливал, дабы вынудить запечатлеть столь прекрасную картину, подправленную ясной погодой и долгожданным хоть и небольшим потеплением. Однако… солнце резало глаза. Потепление вызывало раздражением из-за отсутствия отрезвляющей прохлады. От осознания окружающего спокойствия ей хотелось запихнуть пару пальцев в рот.       — И после этого она заявила, что с моим беспечным характером мне только йогурты и рекламировать! Представляешь?       Особенно в скопе с нескончаемым нытьем Аики, что шла рядом последние две минуты.       Хотя, желание подруги выговориться после случившегося скорее играло на руки. Потому что это можно было игнорировать. Периодически смотреть на неё. Возможно, кивать. И молчать.       В конце концов, за время их общения Мирей выяснила для себя одну странную деталь: ей вполне хватило бы короткого итогового ответа, основываясь исключительно на первых нескольких секунд бурчания Аика.       Какой ужас.       Мне так жаль.       Надеюсь, всё разрешится.       Обычно подобных вариантов было достаточно. Особенно в те моменты, когда Мирей толком не знала, что следовало говорить. И это работало. Аика охотно принимала сочувствие подруги и редко терпела попытки дать советы, потому что…       Рея, ты ведь толком не понимаешь, о чём идёт речь.       Потому что однажды услышала подобный упрёк, решив больше не лезть не в своё дело. Тем более после того, как оставила подругу и их идею на проект на попечение своему однокласснику, девушке с факультета общего образования и одному старшекурснику с факультета поддержки. Посему, оставалось только слушать. Или попросту делать вид, будто бы это нытьё в действительности интересовало больше желания присесть где-нибудь в уголочке и подремать полчаса до окончания обеда.       Главным, в данной ситуации, являлось не пропустить сквозь рой мыслей ту самую сигнальную фразу, как например…       — Чёртова Каме! Считает себя лучше других, поэтому и несёт весь тот бред. Нет. Ну, ты представляешь, Рея?! Не было ни одного для, чтобы она не высказала своё фи! Это так раздражает!       Как, например, сейчас. Резкий взгляд в сторону подруги, понимающий кивок и…       — Надеюсь, всё разрешится, Аи.       Щёки девушки резко надулись подобно шару и на секунду даже показалось, будто бы Аика собиралась заплакать от того уровня безнадежности, так отчётливо читающегося в её глазах. Казалось, но вместо этого подруга лишь одобрительна кивнула, а Мирей мысленно записала очередной успех в списке полезных дел.       — И чтобы я без тебя делала? Спасибо, что хоть ты меня понимаешь.       Мирей ощутила стремительное прикосновение к предплечью, которое тут же обвили руки Аики, отчего на секунду сонное безразличие пробила искра совести. Впрочем, та слишком быстро погасила под давлением усталости. Наверное, будь сознание хотя бы немного в более трезвом состоянии, действия подруги оказали соответствующий эффект для прекращения непрестанных размышлений и попытки сконцентрироваться на монологе. Вот только Мирей так и не смогла.       Даже толком не понимая, каким образом вообще умудрилась заметить светлую шевелюру колючих волос на лестничном пролёте, но тут же направилась в его сторону, сохранив в сознании лишь одну единственную фразу, которую слишком отчётливо ощущала на языке:       — Погоди секундочку.       — Что? А как же обед?       И ей было искренне плевать на обед. Плевать на то, что она оставила ошеломлённую подругу позади. Плевать на то, что сейчас шла в разы быстрее обычного. Попросту плевать на всё.       — Я нагоню тебя.       Единственная фраза, сорвавшаяся с губ, пока ноги неистово несли вперёд. Лишь бы успеть. И плевать на последствия.       Возможно, ей следовало поговорить о происходящем и с Аикой. Рассказать. Попросить совета. Она ведь могла помочь. Как подруга. Как единственный доверенный человек, знающий правду. Но простое понимание происходящего резало эту мысль легче заострённого ножа. Да и ответ уже давно созревал в голове. Где-то между прокрученными воспоминаниями и пересотканным восприятием произошедшего.       Ведь, в конце концов, Тадэо узнал о случившемся.       — Хочешь, я ему ебальник набью?       — Едва ли ты сможешь это сделать…       Пусть тот разговор оказался не настолько простым, как хотелось бы. Даже очень сложным и отчасти невыносимым, но удивительным образом сумевшим поставить мозг на место. На то самом место, с которого Мирей в одночасье умудрилась сдвинуть его в пользу эмоций.       — Предпочтёшь решить проблему самостоятельно?       — Да.       Каждый вопрос старшего брата звучал завуалированно. Словно словами он прощупывал почву, нежели в действительности собирался помогать сестре. Мирей чувствовала это слишком хорошо. Как сейчас, когда судорожно прокручивала его слова в голове, так и тогда, когда сидела в кресле, согревая пальцы кружкой горячего какао.       — Тогда совет: выскажи прямо. В тот момент, когда он будет ждать подобного в последнюю очередь.       Сейчас или никогда.       Она даже толком не успела для себя осознать, когда мысли так стремительно среагировали на команду. Почему-то даже не задалась вопросом, стоило ли делать подобное сейчас. Всего лишь сорвалась и пошла, вопреки огромному количеству нюансов. Её не волновало, что всё вокруг могли узнать. Плевать она хотела на реакцию окружающих, но почему-то казалось, что только в этот самый момент она реально могла сделать то, что хотела.       Что планировала.       Что собиралась.       Что так долго мусолила в голове, формируя слова в необходимые предложения.       Пусть это было рискованно.       Она понимала.       Пусть это был самый отчаянный поступок, от которого у неё скручивало желудок в тугой узел, напоминая об одном несчастном яблоке, съеденном за завтраком.       Она знала.       Пусть это напрочь могло разрушить их тайну, которую они негласно поддерживали ради сохранения конфиденциальности и отсутствия реакции со стороны фанаток Бакуго.       Она была готова пойти на риск даже с этим.       Потому что иначе всё могло обратиться в прах. Все её старания. Все её действия. То, сколько в действительности она вложила в проект.       И даже то, сколько сил потребовалось на попытки понять того, кого, казалось бы, понять попросту невозможно. Она не хотела это терять. Не хотела, чтобы Бакуго так просто исчез из её жизни. Просто потому, что она искренне хотела сохранить эту связь настолько долго, насколько получится. Потому что ещё никто и никогда не смотрел на неё так, как смотрел он. И потому что даже родители не защищали её так, как защищал он. В каждом своём действии. Абсолютно каждом. [HCK9 — When the Sun Sank]       — Эй, семпай!       Она резко схватилась за перила обеими руками, слегка наклонившись, чтобы не потерять Бакуго из виду, пока тот продолжал спускаться по лестнице, как ни в чём не бывало.       Это было так странно. Глаза ужасно болели, заставляя чувствовать пуд песка внутри каждый раз, когда приходилось машинально моргать. Сознание не прекращало выдавать информацию мозгу с такой медлительностью, что мир вокруг казался заторможенным. А шум… этот чёртов белый шум в голове становился всё громче и громче, скрипучим писком проникая в уши и тягуче касаясь перепонок, обволакивая их холодными иглами, каждая из которых медленно резала слух. Мерзко и отвратно. Вот только эти слова едва ли могли описать весь спектр реальных ощущений. Они приходили постепенно, по ровно накатанной дорожке, увеличивая лишь степень боли. Пока шум в ушах блокировал восприятие истошного вопля голоса разума. Пока усталость удерживала инстинкт самосохранения.       Словно за одну секунду она успела сойти с ума и реабилитироваться.       Чёрство ощущение сухости в горле вынудило нервно проглотить слюну, отчего стало только хуже. Нервозное щекочущее ощущение в глотке начало нарастать с такой стремительной сильной, что Мирей так и не сумела сдержать приступ кашля, едва не подавившись. Мысль о том, что она едва ли не умерла от собственной слюны, прошлась по касательной сознания, толком не осев осадком на фильтре восприятия. Просто-напросто столь нелепая смерть действительно могла настигнуть только её.       Хотелось сжать руки в кулаки с такой силой, чтобы ногтями разобрать кожу до мяса. Хотелось в ту же секунду сорваться на бег, чтобы в какой-то момент по прошествии бесчисленного количества километров, выплюнуть лёгкие и сдохнуть. Хотелось сорвать кольца вместе с пальцами и куда-нибудь сбежать, лишь бы не вспоминать этот разъедающий взгляд алых глаз, готовый забраться под кожу.       Чёртовски отвратительное чувство.       Особенно, когда оно так хорошо ощущалось внутри, пока никто вокруг даже понятия не имел о происходящем. И это раздражало. Нет. Всё вокруг раздражало. Гул голосов студентов академии, что разносился по коридорам. Шум ветра за окном. Топот его шагов, от опускающихся стоп на новые ступеньки. Всё это с каждой новой секундой становилось всё громче и невыносимее. Особенно его шаги. Особенно его совершенно не дрогнувшая спина.       — БАКУГО КАЦУКИ, МАТЬ ТВОЮ, Я РАЗГОВАРИВАЮ НЕ С ТВОЕЙ СПИНОЙ, А С ТОБОЙ БЛЯТЬ!       Особенно её крик, от которого сорвался голос. Нет. Не только голос, всё. Она не сразу заметила, но ощутила, как внутри лопнула последняя нить до предела натянутого каната, когда белый шум в ушах усилился до неописуемой боли, заставив на секунду ощутить невыносимую головную боль. А после наступила тишина. Благоговейная. Такая долгожданная и успокаивающая, что получилось по новой посмотреть на происходящее. Наверное, ей бы стало стыдно за собственные слова. Возможно, пришлось бы долго извиняться за сказанное. Вероятно, этим она окончательно поставила крест на их взаимоотношениях. Вот только ничего из этого не успело даже частицей просочиться в мозг. Кроме одного единственного странного ощущения в носу, похожего на образующиеся сопли при неконтролируемой истерике. От ощущения которого рука произвольно потянулась, чтобы убрать нежелательную влагу. От осознания которого хотелось как можно быстрее отвернуться, чтобы не пристыдить себя.       Вот только щеки оставались сухими, как и наполненные песком глаза. Слёз не было, а горячая капля, оказавшаяся на тыльной стороне ладони совершенно не походила на ожидаемую жидкость. Ни цветом. Ни плотностью. Потому что эта субстанция напоминала цвет глаз Бакуго, что, наконец, посмотрели в её сторону. С ненавистью в первую секунду и с нескрываемым удивлением в последующие.       Эй, семпай, мне правда стоило так повысить голос, чтобы ты наконец обратил на меня внимание?       Нет. То было хуже. Удивление, что медленно перерастало в дикий ужас. Почему-то в то мгновение ей казалось, что это лучше описывало данную ситуацию. Так хорошо читаемо, что хотелось всему миру показать, насколько идеально за прошедшее время она научилась читать того самого Бакуго Кацуки. Вот только… всё же что-то здесь было не так.       Никак не пойму, почему ты так на меня смотришь? Почему твой взгляд переполнен ненавистью? Да, я накричала на тебя сейчас. Да, сотворила полную дичь раньше. Но ты виноват не меньше моего. Так почему?       Всё вокруг медленно начинало становиться менее чётким. Подобно волнам, касающихся береговой линии. Или ей так только казалось. Усталость в голове так неохотно принимала поступающую информацию, что Мирей толком даже не могла понять, что в действительности успело произойти.       И почему-то она так и не ощутила давления от насильно раскрывающихся губ, хотя до последнего была уверена, что говорила.       Мне правда очень жаль, но тебе не кажется, что не стоит так реагировать на простые слова? Я совершила ошибку, но уже всё исправила! Тебе правда не стоит так злиться.       Это не было похоже на черно-белый фильм. Совершенно не напоминало расплывчатую картину. Скорее… точно. Это больше походило на движущийся эскиз, только в более детальной прорисовке. Потому что даже сквозь пелену она видела его силуэт, медленно двигающийся в её сторону с прежде незнакомым выражением лица. Переполненным ужасом. Что-то яростно кричащим. Будто бы смотрела не на самого Бакуго, а на того, кто до ужаса походил на него. Но… даже это вызывало панику.              Не походи, пожалуйста. Я никогда не боялась тебя, но сейчас ты действительно пугаешь. Просто остановись. Пожалуйста. Не приближайся. Иначе я…       Но она уже ничего не могла. Не сдвинуться. Ни отойти. Её глаза окончательно закрылись, пока тело продолжало падать.       Всё слишком быстро погрузилось во тьму, чтобы внутренний голос успел договорить последние слова. Лишь остаточным кусочком собственного сознания она услышала взрыв. Ощутила, как тело дёрнулось. Почувствовала глухой удар от соприкосновения головы с чем-то мягким, когда до ушей донесся тихий, но быстрый стук сердца. И уловила далёкий, но такой знакомый голос, зовущий её, что хотела тут же отозваться на собственное имя, если бы только могла.

***

[PVRIS — Are You Ten Years Ago]       Тишина слишком странно давила на сознание, вынуждая прокручивать недавние события вновь и вновь. Идеально чистый кабинет Исцеляющей Девочки резал глаза, вынуждая смотреть исключительно в пол, а от запаха… хотелось и вовсе покинуть пределы медпункта, если бы не лежащее на постели тело девушки, которое он просто-напросто не мог оставить.       Присмотри за ней, пока меня не будет.       Единственные слова Исцеляющей Девочки, сказанные прежде, чем та покинула свой кабинет, по-прежнему звучали в сознании Кацуки, пока взгляд неохотно касался тела Мирей. Слишком отличающаяся от того, что было парой неделей ранее. Исхудавшая. Побледневшая. С огромными мешками под глазами, которые едва ли не кричали, что мелкая дурында вообще решила забить на сон. На впалые щёки, с контрастом выделяющие скулы он даже внимание не хотел акцентировать, что уж говорить про обкусанные губы, которые ещё недавно девчонка хоть блеском мазала. Абсолютно отвратительное зрелище. Мерзкое. И вызывающее раздражение.       Ему искренне хотелось прибить её. Только от одного короткого взгляда. Попросту добить, чтобы не мучилась. Заткнуть крик собственного сознания, который непрестанно твердил не трогать её, и избавить от мучений. Себя. Её. Их обоих.       — Раздражает.       Даже это слово, произнесённое больше губами, не могло помочь избавить от странного ощущения. Словно лишь он и только он был виноват в произошедшем. Не она, что довела себя о такого состояния, а он.       Пальцы пробрались сквозь светлую шевелюру, сжимая корни волос в попытке утихомирить гул собственных размышлений.       БАКУГО КАЦУКИ, МАТЬ ТВОЮ, Я РАЗГОВАРИВАЮ НЕ С ТВОЕЙ СПИНОЙ, А С ТОБОЙ БЛЯТЬ!       Он никогда бы не подумал, что сможет услышать подобную фразу. Сказанную слишком громко. Слишком чётко. Слишком раздражённо, чтобы продолжать игнорировать. Тем более от неё. Тем более от мелкой язвы, которая прежде бросалась едва ли ощутимыми колкими фразами. Но не на этот раз.       На секунду ему даже показалось, что Мирей зачем-то репетировала свою речь, если бы не сорвавшийся голос в середине, приведший к истерическому крику в окончании предложения. И лишь по этой причине он обернулся, пусть изначально собирался продолжать игнорировать девчонку. Просто поддался инстинктам, повернул голову и в сотый раз поблагодарил своё шестое чувство за способность работать как в обычных, так и в критических ситуациях.       Потому что то, что предстало перед его глазами, могло перерасти в куда более тяжёлый случай. Из-за его эгоизма. Нежелания среагировать. Игнорирования рациональности.       Нет.       Блять.       Нет.       Всё уже прошло.       Разрешилось.       Не было никакого смысла думать на тему, что если.       Да, Мирей могла пострадать, но не пострадала. Он среагировал быстрее. Увидел. Предпринял все необходимые действия, не позволив случится худшему.       Даже, если руки по-прежнему тряслись, пока мысли продолжали прокручивать иллюзии её мертвого тела, упавшего с лестницы и свернувшего шею. Этого не случилось.       Она была здесь. Лежала меньше, чем в метре на кушетке, и спала.       Всего лишь переутомление. Не переживай. Я передам её матери, так что подожди, пока она не придёт.       Лёгкие пронзил глубокий вздох, побуждающий спину выпрямиться и перенести вес тела в другое, более привычное положение, когда затылок коснулся спинки стула, а руки свободно убрались в карманы брюк.       Он не хотел думать о случившемся. Не хотел продолжать прокручивать в памяти те события. Но каждый раз невольно возвращался к ним. Всего лишь от воспоминания её слов. Всего лишь из-за одного в секунду брошенного взгляда. И осознания, что даже Мирей в то мгновение ни черта не поняла.       Когда у неё пошла кровь из носа, каплей упавшая на тыльную сторону ладони. Когда мелкая язва обратила внимание на сгусток алой жидкости, невольно приподняв дрожащую руку. Когда вновь посмотрела в его сторону с полным непониманием и ужасом. Когда её глаза начали медленно закатываться, одновременно с ослабевающим телом, падающим в начале лестничного пролёта.       Он не хотел думать об этом. Однозначно не хотел. Но… не мог. Просто из-за пробившего желудок страха, дёрнувшего к ней. Даже вопреки рекомендациям врачей не использовать причуду правой рукой.       Потому что те действия совершились по наитию. Лишь бы успеть. И ведь успел. Перепрыгнул через пролёт, оттолкнувшись ногами о перила. Ускорился взрывом и сумел перехватить, врезавшись спиной в стену в одну из последних секунд до соприкосновения её головы с углом чёртовой ступени. Попросту схватил. Прижал и наплевал совершенно на всё.       — Я вообще-то считал, что никто не может раздражать меня настолько сильно, знаешь ли. Горло прорезал звук собственного голоса, а Бакуго так и продолжал сидеть с закрытыми глазами, чувствуя, как с каждым разом вдох становился всё раздражительнее.       Если бы та ситуация закончилась лишь на героическом спасении, едва ли Кацуки в действительности стал бы предавать этому огромное значение. Вот только… нет, не только. Было кое-что ещё. То, что могло не давать покоя даже сейчас. Её подруга. Та самая девчонка, которая постоянно оказывалась в поле зрения, когда Кацуки невольно бросал взгляд на Мирей. Та самая девчонка, что просто стояла и смотрела вместо того, чтобы среагировать раньше его.       Конечно, возможно в данной ситуации сыграл шок или что-то подобное, но это определённо было странно. Хотя…       Это не моё дело.       Так он в одночасье решил, грубо выкинув то событие из своей памяти.       Пофиг.       Плевать.       У него и без этого имелось предостаточно проблем. Начиная с восстановления и заканчивая мелкой язвой, которая сейчас…       Блять.       Зубы со скрежетом проскользили друг по другу, когда Кацуки бросил один… Всего лишь один чёртов взгляд на Мирей, сразу же пожалев о сделанном.       Этот день определённо следовало отнести к наихудшим дням в его жизни. Из-за произошедшей ситуации. Из-за мелкой язвы. Из-за того, что даже сейчас чёртова дурында пришла в себя и продолжала делать вид, будто бы спала, хотя так очевидно хмурила брови в отличие от своего обычного спящего состояния, когда её губы были чуть приоткрыты, а лицо совершенно расслабленно.       И это раздражало куда сильнее ожидаемого.       Он не мог облегчённо выдохнуть от того, что она пришла в себя. Нет. Блять. Попросту не имел права. Никак и точка. Он не мог так просто успокоиться всего лишь от осознания, что она нагло продолжала делать вид, будто бы спала. Особенно после произошедшего.       — Думаешь, я никогда не подниму руку на девушку из-за того, что мне станет совестно? Поверь, ты очень сильно заблуждаешься. Захочу — сделаю. Но, знаешь, что больше всего бесит? Чёртово осознание, что ты и без моей помощи можешь угробить себя. Я даже спрашивать не хочу, какого хера происходит в твоей голове. Думаешь по праздникам. Причинно-следственные связи расставляешь наобум. Иногда у меня возникает вопрос, точно ли ты человек, а не призрак или инопланетянин. А потом я задумываюсь над твоими действиями и понимаю, что ты — глупая обиженная идиотка, Рейши Мирей.       Вот только, даже несмотря на свои слова, сказанные в пустоту, мысли так спонтанно разрывались на спокойствие и ярость, что хотелось разрушить буквально всё. Подчистую. Наплевав на последствия. Запретив себе даже думать о возможных вариантах. Потому что он не мог чувствовать то, что испытывал.       Бакуго резко поднялся со своего места, раздражённо направившись в сторону выхода. Потому что плевать он хотел на просьбу дождаться. Даже думать не хотел о последствиях. Она пришла в себя, и для него этого было вполне достаточно.       — Ещё раз сделаешь так, точно прибью, чтобы не мучалась. И да, на будущее, ты когда спишь, рот приоткрываешь.       Пусть теперь лежит в полном одиночестве и думает и содеянном. Пусть самостоятельно пытается понять, как оказалась живой и в безопасности.       Не его дело.       Он не мог влюбиться в столь непонятное создание. Смесь язвительности и безудержного безразличия скорее следовало относить к категории излишне опасных личностей, вероятность смерти которых подле него возрастала в геометрической прогрессии, нежели к реальным людям.       Да. Он не отрицал, что она нравилась ему своим скептическим бесстрашием, но он не мог влюбиться в неё. Это было слишком. Никаких причин. Никаких предпосылок. Да, она всегда была рядом. У неё был красивый голос. Она обладала взглядом, что слишком стремительно приковывал к себе. Но на этом всё.       Он не мог.       Дура.       Даже в тот момент, когда он вышел. Даже, когда слышал звук своих ботинок, опускающихся на пол. Он слышал. Прекрасно ощущал на кончике языка вкус того последнего слова.       Чёртова. Мелкая. Дура.       И это выбешивало до ощущения холода кончиками пальцев.       Потому что в тот момент, когда она пришла в себя, в голове стало тихо.       Потому что, даже несмотря на то, что он ушёл, сознание продолжало твердить одно и тоже.       Она в порядке.       Как будто бы его в действительности волновало подобное сильнее, чем раздражало. Как будто бы это, в действительности, что-то могло изменить.

***

[UNSECRET — Forgiveness (feat. Katie Garfield)]       Нет ничего более мерзкого чем апатия. Самое отвратное чувство из всех существующих. Когда заканчиваются слова. Силы. Эмоции. Когда страх перед очередным кошмаром пропадает из-за элементарного безразличия и усталости организма, а не благодаря появившейся смелости встретиться с кошмаром лицом к лицу. Когда в действительности заканчиваются слёзы и силы пытаться их выдавить. Когда по щелчку пальцев становится понятно абсолютно всё и ничего одновременно. Когда ватные ноги двигают тело к мини-холодильнику за очередной дозой кофе не из-за появляющейся усталости от трехчасового сна, а исключительно по причине затекших конечностей. Когда руки ритмично потирают глаза, мизинцем приподнимая оправу очков, не от усталости или вновь поступивших слёз, а по вбившейся молотком в мозг привычке делать подобное действие. Когда лёгкие тихо вдыхают холодный ночной воздух, пока взгляд странно блуждает по темноте в надежде увидеть там то, чего и быть не может. Когда мир в одночасье сжимается, нагло демонстрируя свою ущербность, но при этом не стирая память, чтобы никогда не забывать.              Мерзко.       Отвратно.       Настолько удушающе, что невозможно описать.       Тихая какофония незнакомых звуков, которые по истечению нескольких часов белого шума становились родными, привычными и присущими лишь одному индивиду. По-другому, Мирей и не могла описать то, что испытывала последнюю неделю. Она бы могла суметь пройти все стадии принятия с гордо поднятой головой, вот только понимание произошедшего слишком быстро пронзило барьер восприятия и осколками вонзилось сразу во все области, отвечающие за осознание.       Конец.       Именно так в одночасье Рейши обозвала то событие, которые не надеялась застать. Чёртова оплошность, ставшая началом неизбежного и показавшая действительность всего окружающего.       Казалось бы, как одна ошибка может так сильно сказаться на происходящем. Как одна ошибка способна создать хаос, несоизмеримый ни в каком масштабе.       Вот только, конец лжи не означал начало правды. Она могла солгать ему сейчас, загнав себя в очередной оборот спирали, дабы вновь столкнуться с подобным.       Она, в одночасье закрывшаяся ото всех, испытывала странное непонятное состояние. Никто ведь даже не заметил, хотя она толком даже не знала, что конкретно должна была сделать, дабы все вокруг хоть немного обратили внимание на неё. Стала тише. Отвечала односоставными предложениями. Переложила слишком много обязанностей старосты на своего заместителя. Не слушала большую часть всех уроков, нагло пялясь в окно. Начала избегать своих одноклассников. Но этого оказалось недостаточно, а по итогу…       Ещё раз сделаешь так, точно прибью, чтобы не мучалась. И да, на будущее, ты когда спишь, рот приоткрываешь.       Тяжесть в глазах давила хуже песка. Всё вокруг очень странно ощущалось, словно ненастоящее что ли. В голове по-прежнему звучал странный шум, но глухой, всего лишь мешающий думать. Руки немного тряслись. А тело реагировало на происходящее куда медленнее обычного.       Периодически она залипала в одну точку, полностью теряя связь с реальностью. Словно засыпала. Вот только глаза даже при огромном желании держала открытыми.       Как и сейчас, когда сидела в полной тишине в своей комнате после выговора матери, пытаясь анализировать произошедшее, но настолько же безуспешно, как и попытаться вспомнить всё, что случилось после того, как она накричала на Бакуго.       Словно слепое пятно, Мирей так ничего и не смогла воспроизвести в памяти. Нет. В одном она точно была уверена, Кацуки спас её, однако на этом всё благополучно заканчивалось. Ни разъяснений. Ни хоть каких-то обрывчатых воспоминаний. Лишь сухой факт и ничего более, что определённо побуждало спросить. На самом деле, она толком даже не была уверена, как долго просидела, глядя на экран телефона, пока рассуждала, что именно ей следовало написать. Как лучше начать. Мысли отказывались формироваться, пока пальцы то и дело, что писали и стирали уже успевшие появиться предложения. По крайней мере, до того момента, пока молниеносно не прочла то единственное сообщение, в одночасье пришедшее от него.       19:38       Невыносимый засранец       Мы можем поговорить?       Она не сразу поверила уведенному. На секунду отложила телефон. Протёрла глаза. Сделала глоток кофе. Проморгалась, случайно залипнув на единственный источник света в виде излишне яркого монитора ноутбука. Глубоко вздохнула. И…       Не показалось.       Он действительно написал подобное, вопреки всем возможным исходам.       Не послал.       Не оттолкнул.       А самолично изъявил желание о переговорах.       Ровно то, о чём Мирей едва ли могла мечтать, но почему-то в одночасье написала ответ, толком не успев его обдумать. Одно слово. Одно предложение. И сорвавшееся со стула тело, ринувшееся надевать пальто, будто бы её оппонент уже выжидал.       Так глупо и отчаянно, что с одной стороны ей ужасно сильно хотелось прибить себя, но с другой…       Едва ли что-то имело значение.       Тем более сейчас.

***

[St. Mary & Drowsy — Lungs]       Холодный воздух обволакивал сознание. Пустота неистово притягивала взор, требуя сосредотачивать всё внимание на двигающихся вдали голых ветках, нежели на собственных мыслях. И это пугало. Не то, что она не могла сконцентрироваться, а то, какое безразличие окутывало разум каждый раз, как мысли о безмятежной ночи поглощали её с головой.       За прошедшие две недели подобное успело войти в привычку: откорректировать несколько абзацев, потянуться, сделать глоток остывшего кофе и посмотреть в окно, залипнув на несколько минут. Последнюю часть едва ли можно было назвать неким подобием отдыха, однако это по-прежнему присутствовало в ночном расписании Мирей, как что-то важное, без чего девушка не могла существовать.       — Пришла.       Она остановилась в метре от скамейки, на которой неподвижно сидел Кацуки. Согнувшись. Опустив голову. Переплетя пальцы. Словно нарочно подбирал самую удушающую позу из всех, которые только мог принять. И от этого становилось только тяжелее. Особенно в сочетании с этим холодным тоном, который, казалось бы, понижал и так невысокую температуру на улице.       — Да…       — Садись.       Она даже представить не могла, насколько в действительности он сдерживался. Даже подумать не могла, что он попросту запретил себе смотреть на неё. Так и продолжал сидеть в полусогнутом состоянии, настойчиво глядя вниз. Даже, если безумно хотел поднять голову. Посмотреть в её сторону, чтобы оценить её состояние. Но запрещал, скрывая интерес тонной недовольства и негодования.       — Я лучше постою.       Пока она — скорее руководствуясь выработанными инстинктами, нежели рациональностью — продолжала перечить.       — Сядь уже.       — Скамейка холодная.       И это раздражало. Для той, кто облажалась и пришла с повинной, она вела себя слишком дерзко. Хоть в её голосе отчётливо ощущалось проявление вины, действия и нескончаемая упёртость демонстрировали обратное. Особенно от её столь отстранённых ответов, которые так и хотелось запихнуть ей обратно в глотку.       Но он проглотил. В последний раз. Просто резко подвинулся в сторону, так и не перестав смотреть под ноги.       — Сядь.       Он не видел, как Мирей поджала губы. Как вжала шею. Как скрыла большую часть лица под шарфом. Он не видел этого. И не хотел видеть, прекрасно понимая, что в ту же секунду смягчится. Проявит к ней чёртову жалость. Ровно то, что сейчас делать не собирался.       Ему хватило единоразовой поблажки в виде отправленного сообщения о встрече, когда мысли о чёртовой девчонке нагло пробрались под кожу, вынуждая снова и снова вспоминать о произошедшем на лестнице. Второго исключения он уж точно не собирался делать. Даже для неё… по крайней мере сегодня.       Ему не потребовалось долго ждать. Всего лишь пара секунд напряжённого молчания после его сурово произнесённой команды, пока мелкая язва усаживалась рядом. Пока мысли сформулировались в адекватное предложение без тонны оскорблений, которые безумно сильно хотелось выплеснуть, глядя в турмалиновые глаза. Пока дурында прекратила вжиматься в чёртов шарф как черепаха — в панцирь. И пока она не начала говорить.       — Я хотела…       — Если решила подохнуть от истощения, то делай это не на территории академии, где готовят будущих героев, и не на глазах у будущих героев.       Чтобы попросту на одном выдохе высказать всё накопившееся. Нагло перебить. Наплевать на правила приличия. Сдержать желание придушить дурынду на месте. И заставить в полной мере ощутить чувство вины. Лишь бы запомнила. Лишь бы усвоила. Лишь бы…       — Хорошо…       Лишь бы высказала хоть что-то в противовес его словам, а не смирительное согласие, будто бы это вновь повторится.       Повторится…       Стоп. Нет. Нет и нет. Она не могла проложить это. Не имела никакого права.       — Хорошо? ТЫ ЭТО СЕРЬЁЗНО СЕЙЧАС ГОВОРИШЬ?!       — Прости…       Чёрт. Да каждое её слово сквозило страхом. Каждый односоставный ответ. Так очеидно, словно она была беззащитным ребёнком, который ничего не мог противопоставить разгневанным родителям, нежели девушкой, что уже умудрилась сотворить достаточно прецедентов, за которые её следовало прибить на месте.       — Ёбаный пиздец.       Пальцы резко сжались в попытках утихомирить нарастающий гнев. Хотелось попросту отвесить ей подзатыльник. Всего лишь раз. Один единственный. Несильный. Пусть в таком случае существовал риск убить мелкую дурынду, но всё же… Почему-то сейчас казалось, что лишь это может помочь избавиться от накопившегося негодования, но надо было держаться. Если не ради самой Мирей, то хотя бы ради собственного здоровья.       Помни, тебе не следует нервничать лишний раз.       И он выдохнул. С трудом. Через силу.       Ага, как же. Не нервничать, когда главный источник всех моих проблем сидит меньше, чем в метре от меня.       Но всё же сумел найти в себе остатки самоконтроля, которые и так изрядно истрепались за прошедший день, чтобы продолжить диалог, а не послать нахер всё вокруг, включая чёртову дурынду. И плевать на вспыхнувшие в голове мысли, которые в данной ситуации действительно казались до ужаса абсурдными.       — Как вообще в твоей голове появилась мысль спроецировать свои личные обиды на проект, от которого зависит итоговый бал? У тебя — мисс первое место по успеваемости!       — Ты знал?       — Знал что? Что ты, не умеющая контролировать эмоции дурында, которая обиделась на прозвище, а, хочу заметить, я им тебя не называл месяца два, если не больше, и решила загробастать проект, нарочно урезая показатели? Да, блять. Знал.       — Но почему тогда ты допустил такое? Если знал… это ведь и твоя оценка тоже.       Бакуго медленно поднял голову, впервые взглянув на неё с момента, как Мирей пришла, и тут же пожалел о содеянном. То ли из-за непрошедших мешков под глазами, которые слишком хорошо виднелись даже при таком ущербном освещении. То ли из-за этого жалобного выражения лица. Он не знал, но отчётливо ощущал нарастающий гнев и отвращение при виде мелкой язвы в таком амплуа. Потому что ей совершенно не шло такое.       — Не знаю.       Мысленно он захотел отвернуться. Молниеносно вернул голову в прежнее положение, лицезрея каменную кладку под ногами. Что угодно лишь бы не смотреть на её настолько уставшее и отчаянное выражение лица. Мерзко. Отвратно. Раздражающе. Но настолько же запоминающееся.       Казалось, что этот образ никогда не исчезнет из его памяти после увиденного. Будет до последнего преследовать. Напоминать о себе. Досаждать. Выжимать последние соки, лишь бы сбить концентрацию. Пока Кацуки попросту продолжал пытаться сосредоточиться на ответе.       — Без малейшего понятия.       Когда мысли так яростно записывали в памяти отвратительной облик мелкой язвы, он только и мог, нескончаемо повторить её вопрос в попытках найти хоть один логичный ответ.       Хотел посмотреть, насколько далеко ты была готова зайти? Понадеялся, что после твоих действий с тем инцидентом, ты сама всё исправишь? Слишком поздно понял?       Однако ни один из тех вариантов, которые казались наиболее логичными, не выглядел правдоподобно и, тем более, не подходил ему. Один словом: тупо. Или же он правда не знал ответ на вопрос так же, как и не знал, почему продолжал смотреть на неё вопреки нарастающему негодованию.       — Врёшь ведь…       — Мои причины совершенно не должны тебя касаться.       — Но касаются, — а ведь её отчаянный тон, который в мгновение перешёл с защиты на нападение, звучал даже забавно. — Ты сам сказал, мы в одной лодке, но не я одна сделала пробоину. Она была с двух сторон, семпай!       — …       Он так ничего и не смог ответить. Тяжело вздохнул, подавив дикое желание посмотреть на неё с нескрываемой угрозой смерти. Отвернулся, стиснув зубы и запретив себе ощущать тот едва заметный проблеск ликования от осознания, что девчонка вновь начала перечить, бесстрашно глядя на него, будто бы ей ничего не угрожало. Хотя нет. То скорее относилось к привычке нежели к осознанному действию, что подтверждалось страхом, отчётливо виднеющимся во взгляде голубых глаз.       — Вина за случившееся лежит не только на мне. Да, я виновата в том, что позволила личным обидам коснуться работы. Да, я виновата в том, что нарочно урезала большую часть показателей. Мне жаль. МНЕ, ПРАВДА, ЖАЛЬ! Это моя ошибка. Мой косяк. Но ты не можешь сделать только меня виноватой. Если бы ты изначально не выдал это оскорбление. Если бы извинился за те свои слова, ничего этого бы не произошло! Я тебе совершенно ничего тогда не сделала, чтобы получить такое отношение. Дура с зонтом? Я знала это лучше тебя!       Он медленно откинулся назад, убрав руки в карманы брюк и вдохнув полной грудью. Холодный воздух, просочившийся в лёгкие, отрезвлял. От ненужных размышлений. От желания настучать девчонке по голове за проявленную наглость и бесстрашие. От всего. Просто возвращал к началу, дабы продолжить этот раздражающий диалог. И то оказался одним из немногих случаев, когда Кацуки искренне был благодарен вечерней зимней прохладе.       — Извини.       Губы произнесли это единственное слово машинально, будто делая одолжение, а внутри всё так странно сжалось, словно следовало добавить хоть толику искренности.       — Какой уже смысл от твоих извинений? Почему нельзя было сразу не говорить такое?       — Потому что тебе вообще не должны были задевать мои слова!       А в ответ последовала тишина. Недолгая, но давящая. Достаточно ощутимая, чтобы нарочно подать сигнал мозгу вопреки всему не открывать глаза. Лишь бы не смотреть. Потому что Бакуго прекрасно понимал — как никто другой — уже успел воссоздать в своей голове образ мелкой дурынды с широко открытыми от удивления глазами и чуть приоткрытыми губами, которые так ничего и не смогли выдать в противовес его слов.       Он ведь был прав. Какая разница, как тебя оскорбили, если мнение этого человека не имеет для тебя никакого значения? Или ему скорее следовало подумать над тем, почему его прозвище так отразилось на девчонке, что прежде росла в тепличных условиях? А разве это не очевидно? Он ведь собирался в будущем стать героем номер один. Уже являлся знаменитостью. Одним из сильнейших будущих героев, если не сильнейшим. Слишком очевидно, не будь это Мирей.       — Но задели… да, такой я человек. Излишне чувствительная и обидчивая. Увы, но я ничего не могу с этим поделать!       Сколько бы времени они не провели вместе, он так и не сумел понять логику действий мелкой язвы. Пытался, но безуспешно. Подобно попытке прочесть чьи-то мысли без наличия соответствующей причуды, он каждый раз оказывался в настолько шатком состоянии, когда думал, будто контролирует ситуацию, а после напарывался на невидимую стену, что хотелось попросту подорвать всё вокруг. Но тщетно. Глупо. Бесполезно.       Это оказалось настолько же безнадёжно, как и считать, будто ему удастся контролировать течение их диалога, а оказалось… Всего лишь глупые предрассудки, которые оставляли за собой один единственный вопрос. Последний, который Бакуго вообще был в состоянии задать самому себе, но никогда бы не смог произнести вслух.       Рейши Мирей, что блять творится в твоей голове?       — Не можешь с этим ничего поделать? Чушь. Начни хотя бы сразу говорить, что тебя не устраивает.       — Я пыталась, но каждый раз обида не позволяла.       Кацуки вновь коснулся взглядом лица мелкой язвы и тут же отвернулся, мысленно отвесив себе подзатыльник. Забыл под давлением мыслей и вновь испытал тот же самый неконтролируемый диссонанс противоречивых эмоций.       — А сейчас, значит, позволяет.       — Потому что ты уже третий раз спасаешь меня…       — Четвёртый, если быть точнее. Долг, к слову, растет. Уверена, что будешь дальше пытаться вернуть его? А то пока что от этого только больше проблем.       Хотя нет. Противоречивые эмоции являлись всего лишь глупым отголоском реального желания, которое он попросту отказывался воспринимать за действительность. Особенно сейчас.       — Я же извинилась. И всё исправила. Такого больше не повторится.       — Ты сейчас про обморок от истощения или проецирование обид на проект?       — И про то, и про другое.       Он попросту не хотел видеть её в таком состоянии.       — Уверена?       — Абсолютно.       — Хорошо. В таком случае…       Его пальцы резко сжали её щёки, без хоть какого-либо намёка на нежность или проявление заботы. Впрочем, едва ли его в действительности волновало что-то кроме желания донести истинный смысл своих слов. Чтоб запомнила. Чтоб не забывала. Чтоб прокручивала в своей непредсказуемой голове каждый раз, когда решала поступить по-своему.       — Ещё раз увижу тебя в таком состоянии, убью. Поняла?       Его взгляд был по-настоящему пугающий. Дикий и неконтролируемый. Говорить про тон его голоса и вовсе не хотелось, потому что создавалось ощущение, будто он звучал изнутри преисподней. Бакуго прекрасно понимал это. Видел в отражении удивлённых турмалиновых глаз. Слышал в звуке собственного голоса. И ведь она не хотела смотреть. Хотела сбежать как можно быстрее, но в ответ ощутила лишь усилившуюся хватку. Настолько, что на мгновение показалось, будто что-то хрустнуло. Пусть тот тихий глухой звук больше напоминал хруст костяшек, нежели что-то действительно опасное для здоровья.       — Я не услышал ответа.       Хватка чуть усилилась, вынуждая и так удивлённые турмалины ещё сильнее раскрыться.       — Х… хорошо.       — Не смей больше доводить себя. Уяснила?       — Да.       — Я тебе челюсть сломаю, чтобы тебя запихнули в больницу и позаботились о твоём здоровье.       — На жидком питании много не наберешь.       — По крайней мере, о проблеме сообщат твоим родителям.       Он резко отпустил её подбородок, всего лишь на секунду задержав руку, дабы убедиться, что хватка оказалась несильной и не причинила никакого вреда для ослабшего организма дурынды. Всего лишь на секунду, которой оказалось вполне достаточно, дабы успокоить скрежет совести касательно недавних действий. И лишь после Кацуки поднялся и прошёл несколько шагов вперёд, каждые полметра делая незаметный со спины глубокий вздох, чтобы успокоить излишне разбушевавшееся негодование и остудить голову. Вот только пальцы по-прежнему горели от соприкосновения с её холодным подбородком. Тонкими покалываниями пронизывая кожу и распространяя странное тепло по пальцам. Ровно то, чего прежде он никогда не ощущал.       Она ведь нравится тебе.       Мысленно он ощутил, как мышцы на лице напряглись только от одной промелькнувшей в голове фразы. Нравилась ли? Да, блять, нравилась! Нравилась настолько, что хотелось запереть её в какой-нибудь мягкой комнате, дабы обезопасить совершенно от всего. Нравилась настолько, что он написал первым. Нравилась настолько, что, наплевав на негодование и элементарное желание проучить, он инстинктивно бросился спасать её на лестнице. Нравилась настолько, что сейчас был готов простить ей всё. Абсолютно всё. Все ошибки. Все прежде совершенные действия. Лишь бы вновь увидеть её здоровое выражение лица, а не тот огрызок полудохлого скелета, который он наблюдал сейчас, но для этого ему требовалось утрясти все нюансы. Даже, если желания продолжать диалог не было совершенно никакого.       — Сколько ты поправила?       — Всё.       — Все сорок семь страниц?       — Пятьдесят четыре, если учитывать дописанный раздел.       Он не видел её выражения лица, но даже по тону прекрасно ощущал то прохладное и безразличное «как будто в этом что-то есть».       Пятьдесят четыре       То есть помимо исправления всех прошлых несостыковок в части расчётов и описания, она умудрилась дописать раздел. На шесть дополнительных страниц. Находясь в этом неадекватном состоянии и совершенно без сна. За полторы недели.       Вырубить сейчас. Донести до кампуса. Отдать её одноклассникам и продолжить разговор завтра.       Даже ярость едва ли подходила к описанию того состоянии, в котором оказался Кацуки, когда сознание за несколько секунд умудрилось переварить услышанное и прийти к логическому выводу. Слишком неконтролируемо. Слишком безудержно. Вплоть до хаотичных импульсов по всему телу, не поддающихся элементарнейшим попыткам сдержаться.       — Окончательно ебанулась?       Но нет. Он не мог так поступить. По крайней мере, не с мелкой язвой. И то оказалось единственным удерживающим фактором, который спасал от полного падения в пучину полноценного негодования.       — Я же обещала…       Даже в те моменты, когда её слова звучали настолько наивно и невинно одновременно. Даже, когда, не глядя в сторону дурынды, Кацуки прекрасно представлял то выражение лица, с которым сидела Мирей. Даже, когда всячески пытался подобрать правильные слова, чтобы не надавить, но оказать достаточное влияние на её последующие действия.       — Блять. Значит так. С этого момента. Не завтра. Не после завтра. А сейчас. Ты забываешь о существовании этого дерьма, пока я не увижу улучшения в твоём состоянии. Запомнила? Спать ложишься максимум в девять вечера. Спишь до шести утра. Завтракаешь…       — Я не завтракаю.       Сознание дало резкую трещину в восприятии реальности, стоило ему только раз услышать её голос.       — Значит, НАЧНЕШЬ, БЛЯТЬ! ТЫ СДОХНУТЬ РЕАЛЬНО ХОЧЕШЬ ИЛИ ЧТО? СОВСЕМ ГОЛОВОЙ ПОЕХАЛА, НЕНОРМАЛЬНАЯ?       И дело заключалось не в элементарной попытке перебить её. Не в тихом голосе, донёсшемся со спины, а в кристально чистом понимании, что помимо всех остальных нюансов эта чёртова идиотка ещё и не ела по утрам. Попросту блять пила грёбаный кофе и на этом всё заканчивала. Как будто бы чёртовой гипотонии ей оказалось мало и проблемы с желудком выглядели для неё весьма заманчиво.       Блять. Нет. К чёрту. Нахер. Всех. Каждого. Вместе и по-отдельности.       Эту мелкую язву. Их чёртов проект. Его чувства. Происходящий сейчас диалог.       Похуй совершенно на всё.       Так он думал, пока сознание не разрезал странный звук, в мгновение ока успевший стереть все яростные мысли, нескончаемо бороздившие сознание. Это было так странно осознавать. Тихий всхлип, напрочь разрушивший тщательно сотканное спокойствие. Последовавшая после него тишина в голове. И полное непонимание того, что вообще следовало сделать.       — Не реви.       Тихий всхлип заставил нервы натянуться до предела. Он ощутил это слишком отчётливо, чтобы даже пытаться опровергнуть. Даже внимания не обратил на то, с какой силой стиснул зубы, чтобы подавить вспышки дикого яростного крика от едва слышимого звука, но сдержался. Вопреки всему своему негодованию. Потому что затих и прислушался.       — Прости…       Она плакала. В действительности плакала, а не шмыгнула носом от просачивающегося под кожу холода. Тихо рыдала, периодически подавая признаки жизни подобными несуразными шмыгами. Словно считала, будто он не слышит.       Но нет же. Он улавливал каждый блядский звук. Каждый её рваный вздох. Каждый скрежет ботинок о каменную кладку. И даже нехотя, представлял ту позу, в которой она сидела. С закрывающими лицо руками. С поджатыми губами. С этими прекрасными сияющими турмалиновыми глазами, которые почему-то переполнялись болью и отчаянием.       И это убивало.       Не физически — ментально, но так отчётливо, что хотелось исчезнуть, лишь бы перестать слушать эти невыносимые всхлипы. Что угодно, лишь бы блять не здесь. Потому что он совершенно не знал, что ему следовало сделать в данной ситуации. Как поступить. Как помочь. Как успокоить. Не понимал и даже понятия не имел, как ему следовало поступить кроме выдавливания из себя коротких фраз, сказанных всё тем же грубым тоном.       — Прекращай рыдать.       — Прости…       Словно он совершенно был беспомощен в данной ситуации. Он — Бакуго Кацуки испытывал беспомощность перед какой-то плачущей мелкой язвой! Смех, да и только. Настолько глупая нелепость, что расскажи кто-нибудь о такой ситуации хотя бы полугодом ранее, он бы рассмеялся, заявив о полноценной нереалистичности. А теперь… что он вообще теперь делал? Стоял? Пытался убежать от происходящего? Искал способы успокоить? Нагло игнорировал моральную панику, успевшую просочиться в позвоночник и парализовать нижнюю часть туловища? Что именно он сейчас должен был сделать?       Даже, когда в следующую секунду он ощутил крепкие объятия, сомкнувшихся в районе торса рук и уткнувшегося в спину носа. Даже, когда панический сигнал мозга не двигаться опередил отработанные годами рефлексы. Даже, когда нескончаемый поток извинений влился в уши подобно патоке, скользящей по пальцам, пока контроль над телом постепенно начал возвращаться.       — Простипростипростипростипрости…       И только одно нескончаемо повторяющееся слово продолжало звучать в ушах, пока сознание продолжало пытаться понять, что в действительности произошло. Эта девчонка — Рейши Мирей, сейчас ведь в действительности обняла его? Ему не показалось? Точно ведь не глупая игра его воображения? По какой-то неведомой причине приблизилась сзади и обняла.       Окончательно страх потеряла, идиотка.       Кацуки отчётливо ощутил, как скрипнули зубы, но не от отвращения, а скорее от злобы. Она ведь действительно едва ли задумывалась о последствиях своих действий. Тем более сейчас, когда находилась в таком состоянии. И сейчас ему в последнюю очередь хотелось думать о том, что могло произойти, сработай рефлексы раньше осознания.       — Ещё раз извинишься, прибью.       Он ненавидел слёзы. Терпеть не мог, когда кто-то рыдал рядом с ним. Потому что каждый раз это порождало внутри непонятный вопль ярости и раздражения, который просто-напросто невозможно было унять. Но сейчас ничего этого не последовало. Просто мерзко — иначе Кацуки не мог описать данное чувство. Лишь глухой шум в голове и редкое отвращение к самому себе, которое цеплялось за волокна изнутри, пробираясь от желудка к глотке. Ровно то, отчего хочется избавиться как можно быстрее, если бы не ряд трудностей, которые сейчас он не мог игнорировать.       — Прос…       Она.       Она была той самой основополагающей трудностью, которую хотелось игнорировать в последнюю очередь. Не накричать. Не уйти. А сделать хоть что-то лишь бы успокоилась, пока мелкая язва только и продолжала рыдать.       — Хватит уже, Мирей.       Он понимал, что она побаивалась его. Отчасти. Но хотел. Просто испытывал дикое желание прижать её к себе настолько сильно, чтобы она поняла, насколько в действительности влияла на него. Насколько сильно ему на самом деле не хотелось слышат звук плача от той, кто был далеко не безразличен.       — Я не…       И почему-то в тот момент он толком даже не успел осмыслить содеянное. Попросту не позволил договорить. Разорвал её руки, что так цепко держали его. Задержал взгляд на фонаре за спиной при повороте, чтобы не увидеть её слёз. Резко притянул дурынду к себе. И не напрочь абстрагировался от собственного яростного крика.       Потому что да. ОН. СОВЕРШЕННО. НЕ. ПОНИМАЛ. ЧТО. ТВОРИЛ!       Но даже, несмотря на всё происходящее. Один раз. Всего лишь один раз он мог позволить совершить подобное. Потому что самое ужасное заключалось не в этих объятиях. Нет. Хуже. В разы хуже. Ему безумно нравился её запах. Нравилось прижимать её к себе. Нравилось ощущать эту чёртову близость.       — И ещё. Не смей больше доводить себя до такого состояния, уяснила?       И всего лишь одна мысль, пробивающаяся сквозь дикую ярость, покрытую масляной плёнкой отчаяния.       Я в полном дерьме.