глубже понимания, грубее любви.

никогда не был он так жесток. бесчестие и мерзость, и клинок в руках его был так стремителен и безжалостен. не нужно было прикладывать так много усилий, чтобы убить кого-то столь слабого и не способного за себя постоять. акт насилия. кровь разливалась по рукам и лезвию, такому острому и угрожающему, она брызгала во все стороны и оставила свой след всюду. сожалел ли кику? да, сожалел, но таков приказ. но япония всегда очень аккуратно работал с ножевыми ранениями, всегда был ласков, когда доставал эти пули из чужого тела. кику рисовал его кровью по стенам и полу пальцами длинными. кику всегда заглядывал в чужие глаза и вдохновлялся их горением, но так старательно тушил в себе желание навсегда их уничтожить. кику был огромным холодным цунами, который накрывал беспощадно на своем пути. он сорвался. теперь, когда перед ним лежит окровавленный труп, никто не помешает этому моменту, никто не станет противиться и отвергать такого монстра как япония. он сможет достать эти прелестные янтарные глазные яблоки, сможет их облизать, оставить себе и поцеловать на память. он может их вручить первому попавшемуся солдату или правительству, сможет отдать их на сохранение империи и всегда будет помнить о том, как были они близки. внутри горла застрял ком. жаль не нож. и даже сейчас, кажется, когда за окном раздаются истошные крики и мольбы пощады, когда земля эта впитывает литры крови, японию не волнует никто, кроме того, кто так красиво остался прямо перед ним. губы подрагивают от тех чувств, которые переполняли кику. он хотел бы присвоить весь китай одному себе. акт непристойности. он давно разложил милое и одновременно отвратное себе тело на столе. изрезанные глубокие раны, из которых, кажется, уже вытекла вся кровь. кику не снимал перчаток, он боялся запачкать руки, но не стеснялся осквернить свою и чужую душу. было стыдно признавать, но чем ближе он становился к китаю, тем сильнее он нравился ему. больше его голос не резал слух, не мучил японца своей звонкостью и громкостью, не выдавал таких гадких слов, от которых кику только вертел носом, лишь бы не слышать... он мог наслаждаться этой мёртвой тишиной, чувствовать, как внутри него разгорается такое великое множество чувств к трупу... таких чувств не было, когда яо ещё был жив. какие неправильные ощущения, ведь от касаний к уже охладевшему телу мурашки бежали по коже. япония ювелирно стягивал с китайца его военную форму, видел огромное количество ран, насколько же последний был безрассуден, раз бросался в бой, зная о том, насколько был беспомощен. кику не думал и не волновался о чужой целостности и безопасности в будущем, ничего личного, раз он был готов осквернить чье-то тело прямо сейчас. покойник был таким же милым, как раньше, эти живописные изгибы тела, его худощавость и бледность. япония был готов сделать так много, что следы не зажили бы даже после регенерации. никто не узнает, и только стены могли запомнить этот момент. японец почти влюбленно обножал бездыханное тело, сопровождая свои действиями самыми мерзкими действиями, пальцами скользил прямо по нагой груди, по застывшим соскам и не ждал ничего, он опускал руки прямо к члену и аккуратно обхватывал его в ладони, целовал свежие раны и снова стремился за тем, чтобы их расковырять и разорвать еще сильнее нежную застывшую кожу. кику слизывал кровь и снова целовал, оттягивая собственную одежду, которая заметно сильно теснила его гадкие желания. он был очарован и влюблен всем своим грешным сердцем, стремился к тому, чтобы стать одним целым с телом того, кто на протяжении долгих лет его растил и заботился. это неправильно, так нельзя, правда? правда же? японии было плевать, кику был слаб перед яо. кику выбил бы из его тело все, что там зарождалось по отношению к нему. он сжимал худые ноги и притягивал ближе к себе, целовал труп и входил внутрь узких стенок чужой задницы, он двигался так, как хотел, он прижимал к себе окровавленное тело, тем самым пачкая белоснежную ныне форму. яо не издаст ни одного звука и никогда не узнает об этом акте бесчестия, но это к лучшему, ненависть им не к чему... японец шумно дышал и грязные шлепки плоти и плоть были его мелодией, хотелось больше, он и брал больше, укладывал яо поудобнее, царапал кожу и доходил до синяков, но снова вбивался внутрь со всей наглостью. это варварство, кику. но япония склонялся над китаем и шептал дрожащим голосом слова извинений, они совсем не сходились с его действиями. снова и снова кику нарушал чужой покой, снова и снова с его губ срывались всхлипы и стоны, он так хотел, так хотел тело яо, и вот он бездыханный лежит перед ним. губы впивались в плечи и кусали их до крови, хонда знал, что делает, но голова словно была переполнена совсем не здравыми мыслями. и вот он присвоил китай себе одному. японец изливается внутрь тела и устало дышит, опираясь на стол. он наблюдал за тем, как его густое семя вытекает прямо из китайца и это не могло не возбуждать. разве можно быть таким особенным, яо? разве можно так изводить кого-то собой? своим грязным телом и раздражающим характером? япония так и не снял перчатки, которые были запачканы в сперме и крови. он сожалеет... акт прощания. снова наступила тишина, пот стекал по лбу кику, он чувствовал слабость и жалость по отношению к тому, кого сейчас так жестоко осквернил. все застыло внутри. никто ему не отказал в этом. кику оденется, простится и поцелует со всей нежностью в последний раз. он был готов. был. и вот захлопнулась дверь глухого дома. а что было дальше? все и так знают, что было дальше.