Мусорный ветер

      Пустые улицы окраины города темнели в наступающей ночи. Фонари освещали лица редких прохожих, больше похожих на безликих призраков. Всё было пустым и блеклым. Магазины, дома, улочки, тропинки, деревья - всё казалось чьей-то незатейливой выдумкой, нереалистичной и нелогичной.       Никита глубоко вдохнул слишком холодный для мая воздух, ощущая, как лёгкие наполняются свежестью. Между ним и тем, кто преданно ждёт его в съёмной квартире в старой хрущёвке, бесконечно названивая, посылая наполненные тревогой голосовые, тлела глубокая пропасть, на дне которой пылали Никитины нежные чувства к другу. Мостом могла бы послужить взаимность, ждать которую было бы глупостью, но Никита ждал так же преданно, как Юра ждёт его дома. Он всего лишь друг, которому не суждено стать кем-то большим.       Некоторые окна пятиэтажек горели тёплым светом. За стёклами окон звенел смех радостной семьи, дружно сидящей за столом, громом раздавалась ссора не поделивших что-то своё собутыльников.       Юра сидел один в комнате с белым потолком, с которого уже начала слезать краска. Бежево-коричневая плитка была больше похожа на грязь, заляпавшую все стены. На столе остались чёрные прожжёные впадины, видимо, тушили сигареты. Юра ждал долго, не понимая, почему Никита ушёл и пропал, не брал трубки. Друг в последнее время вёл себя достаточно странно. Его лицо было похоже на белое полотно - неживое и холодное, отстранённое. Юра искал проблему в себе, но, как в тумане, тыкался в стену, не зная, как её обойти.       Несмотря на холод, сковывающий тело, заставляющий челюсть трястись, как лист на ветру, Никита не шёл домой. Он осел в подъезде на самой дряхлой лавочке. Когда-то она была синей, но сейчас об этом напоминали лишь редкие трещины, куда забились ошмётки засохшей краски. Небо, тёмное и беззвёздное, расстилалось над городом, словно огромное покрывало, скрывая всё живое под покровом темноты.       Безусловно, был ещё один человек на этой бренной земле, кто так же, как и Никита, с пустотой в глазах и битым стеклом на душе смотрел бы на колышащиеся от ветра ветки кустика, кто так же пропадал в бесконечных раздумиях, бередящих и без того тревожное и чуткое сердце, но Никита ощущал себя так, словно он один на всём белом свете.       Юра бездумно рассматривал чёрное небо, украшенное ярким месяцем, сквозь линзы очков и нервно тарабанил пальцами по столу. Кончики пальцев уже покраснели и немного саднили, но Юра всё равно продолжал настукивать неизвестный мотив, игнорируя боль. Чувство вины поселилось глубоко в сердце, не давая дышать полной грудью, оно змеёй обвивалось вокруг бившейся в бешеном темпе мышцы, задевая нервные окончания всего тела.       В окно подул слабый ветерок, раздувая словно парус прозрачную с вышитыми цветами занавеску. Может, Юра в очередной раз сделал что-то не так, когда попытался рассказать о красивой девушке, с которой он на досуге познакомился? Таких «девушек» было очень много, но все они существовали лишь в коротких рассказах Юры. На деле же он просто боялся хоть малейшим жестом, словом, фразой выдать себя и то, что он так надёжно скрывал от друга.       Никита достал из кармана пачку винстон и вытянул оттуда одну тонкую сигарету. Он курил редко - лишь тогда, когда внутри что-то нестойко пошатывалось, заставляя его хрупкий внутренний мир переворачиваться с ног на голову. С Юрой он начал курить часто, до безобразия часто. Юра своими весёлыми байками о сотых или тысячных - Никита потерял им счёт - подружках выводил его из равновесия. Никита замечал, как горят глаза друга, когда тот рассказывает о девушках, хвалится. Замечал потому, что никогда не видел, чтобы обворожительные очи его друга, светились, как два фонаря, рядом с ним, Никитой.       Он сделал длинную затяжку и выдохнул густой дым, который на пару секунд закрыл собой всё вокруг. На пару секунд Никита оказался в пустом, но таком сладком забытие, что, не раздумывая, сделал вторую затяжку.       Юра рассматривал узоры на занавеске, вышитые белыми нитками, думая о том, как Никита постоянно бледнел, когда речь заходила о представительницах прекрасного пола. Его лицо принимало цвет дешёвой туалетной бумаги - серо-коричневый. В такие моменты Юре хотелось потрепать того по волосам, погладить по острому плечу и, в конце концов, признаться, что не было никаких девушек и не будет, потому что...       Юра оставил своё право любить, оставил право на надежду. Он больше не мечтал о том, чтобы в один прекрасный день они друг другу всё расскажут, и Никита ответит так, как хотелось бы Юре.       Сигарета потухла, оставив после себя горький привкус и тлеющий кончик. Никита потушил её о лавку и кинул в мусорку, что стояла рядом. Засунув пачку обратно в карман, он подумал о том, что будет говорить, когда придёт домой после двух дней отсутствия, выключенного телефона, миллионы пропущенных звонков и сообщений. Скажет, что ходил к подруге, он же может позволить себе то, что так часто позволял себе Юра.       Никита прикусил губу и нахмурил брови. Ему не хотелось врать тому, кого так безнадёжно любит всем своим сердцем. Ему хотелось подойти и крикнуть громко-громко Юре о том, что телом и душой он лишь его, Юрин, ничей больше, чтобы тот услышал. Может, не понял, не принял, но услышал. Понять и принять - это слишком много. Об этом можно даже не мечтать. Никита встал со скамьи и медленно, словно подбитая лань, побрёл к великому и ужасному подъезду, скрывающему за собой многих людей, но один из них всё-таки был особенным.       Юра поднялся из-за стола и прошёл в коридор. Накинув жилетку, он наспех оглянулся, рассматривая одинокую кухню, где все эти два дня он сидел, понуро смотря в окно, ожидая, что увидит там того, кого так хотел видеть.       Он открыл дверь и спустился на лестничную площадку. Надо было размять ноги. И руки тоже, поэтому он нервно перебирал пальцами чётки, лежавшие в глубоком кармане жилета. На некоторых этажах площадка была освещена, а на некоторых - нет, но мышцы ног помнили расстояние и высоту ступеней, так что Юра даже не смотрел вниз, лишь думал о том, какие у Никиты холодные руки с длинными и цепкими пальцами.       Каждый шаг, сделанный по направлению к подъезду, давался Никите с ощутимым трудом. С каждым пройденным метром голова начинала кружиться всё сильнее, перед глазами отчётливо виднелся образ Юры, сидящего за столом и выжидающе смотрящего то в окно, то на дверь. Сердце сжималось оттого, что Никита позволил себе так эгоистично пропасть, исчезнуть на пару дней фантомом, но он точно знал, что ему это было нужно.       Зайдя в подъезд, Никита услышал чьи-то размеренные шаги откуда-то сверху. Если бы не знакомые шлепки тапок о ступени, он бы подумал, что это какой-то сосед или бабушка, решившая вынести мусор. Но такие тапочки были только у Юры, в форме утки, подошва которых на песке оставляла характерные черты. Сами по себе они были массивные, поэтому и звучали громче.       Юра словно находился в вакууме: ничего не слышал, ничего не видел. Мозг, уставший от постоянной нагрузки, против воли своего хозяина продолжал думать о том, где он накосячил. Никита, безусловно, узнал, что его собственный друг, с которым они и в огонь и в воду, неровно к нему дышит. Но как? Где Юра прокололся? Может, когда слишком долго задержал взгляд на точёном профиле, или когда слишком недвусмысленно коснулся руки Никиты, стараясь охладить свой воспалённый разум о его льдышки.       Если бы Юра тогда не проявил слабость, то Никита сидел бы напротив него в той маленькой кухоньке. Они бы общались о чём-то отстранённом, например, о новом фильме, вышедшем в прокат, или об ужасной майской погоде, которая ни коем образом не напоминала весну. Но Юра всё испортил, как всегда. Он готов был отдать всё, чтобы Никита был рядом, пусть он остался бы всего лишь другом, он хотя бы остался... Сейчас Юра парой неосторожных движений потерял всё, что действительно играло роль в его жизни. Если Никита ушёл навсегда, то он, несомненно, прихватил с собой множество частичек Юриного сердца.       Табачный дым забивал собой лёгкие, не давая вдохнуть. Такая по-мазохистски приятная боль приводила Никиту в чувства. Он снова закурил, прямо в подъезде, но его это не волновало. Ему это нужно. Очень нужно почувствовать тонкий прутик сигареты, так правильно лежащей в его пальцах. Только с этой отравой он ощущал себя живым, не потонувшем в суете города, своих переживаниях, тревогах, бесконечных мыслей, которые вновь и вновь возвращались к Юре.       Сквозь облако дыма Никита увидел хмурого Юру в жилетке, накинутой на чёрную домашнюю футболку, которую Никита когда-то давно случайно отбелил, поэтому сейчас её цвет был больше похожим на грязно-серый, в его излюбленных спортивных штанах с двумя полосками, про которые Юра всегда говорил, что «на третью полоску бюджета не хватило» и так заливисто смеялся со своей глупой шутки, что его смех отпечатался трогательным шрамом на сердце. Сейчас он был именно шрамом, ибо при воспоминании о нём, душа противно ныла, заставляя глаза слезиться.       Юра не сразу заметил облокотившегося о стену и нервно курящего Никиту. Его пальцы сильно дрожали, казалось, что сигарета упадёт на бетонный пол, усыпанный засохшими плевками, крышечками от пива и скорлупой семечек. Внутри всё перевернулось, желудок, который не видел еды уже почти двое суток, прилип к рёбрам и отчаянно заныл, требуя пищи, рука невольно сжала чётки так, что те затрещали, пульс глухо раздавался в ушах, заполняя собой всё пространство.       Не зная, как реагировать на это, Юра просто встал, глядя даже не на друга, а словно сквозь него. Он хотел схватить Никиту за руку, прошептать тому, что он ждал и будет ждать, если надо - неважно, день, неделя, месяц, год или вечность. Главное, чтобы Никите не было противно от него, чтобы в глазах друга не появилось отвращение. Юра не выдержит, если тот будет рядом из жалости.       Никита смотрел на остолбеневшего Юру с небольшим презрением. Ему до сих пор обидно, и при виде стоящего напротив друга, Никите становилось жаль самого себя. Бедного, несчастного мальчика, который страдает от неразделённой любви. Мысль о том, что Юре тоже нелегко пришла только после того, как Никита заметил, что жилет висел на друге, как на вешалке, увидел, как сильно осунулось его лицо, под глазами залегли тёмные круги, а губы, всегда притягивавшие взгляд Никиты своей яркостью, стали бледными, как звёзды в мегаполисе.       - С тобой всё хорошо? - опомнившись, начал Юра, стараясь не выдать своего состояния. Он видел стеклянные глаза Никиты, поэтому шагнул навстречу, но, мысленно дав себе нехилую затрещину, оставил попытки приблизиться.       Эти слова перерезали последнюю нить трезвого мышления, и Никита как с цепи сорвался. Резко оттолкнувшись от стены, он подошёл вплотную к другу и схватил того за плечи. Несмотря на то, что Юра был выше, выглядел он беззащитно и слабо.       - Нет, не всё хорошо! Знаешь, я смылся, потому что в конец устал слушать о твоих многочисленных девушках. Я старался это проглотить, не обращать внимание, сдерживать себя, - Никита заглянул другу в глаза, уже не пытаясь подавить чувства, что били через край, он поддался и плыл по течению. - Долго и упорно я убеждал себя в том, что не имею абсолютно никакого права претендовать на тебя, что это мои проблемы. Я всё это понимаю, но больше так не могу. Ты тот человек, который лишь своим присутствием скрашивает всю мою тусклую жизнь.       Юра ошалело слушал, не догоняя, это реальность, или он упал в обморок от истощения? Даже если это сон, галлюцинация, принятие желаемого за действительное, он всё равно должен ответить, высказаться, выпустить то, что давно ело его изнутри. Больше не слушая тираду Никиты, Юра перебил его:       - Все те девушки ненастоящие. Я их придумал, потому что боялся, что ты в один прекрасный день заметишь, как я долго пялюсь на твой нереальный профиль с острыми чертами, как я стараюсь якобы невзначай коснуться твоего запястья или длинных пальцев, которые, честно говоря, сводят меня с ума, - голос от долгого молчания был хриплым. Юра говорил сбивчиво, с придыханием, медленно, но над словами особо не задумывался. Говорил, что говорилось, что чувствовалось, что так долго не давало жить.       Настала очередь Никиты удивлённо открывать и закрывать рот в попытках вымолвить хоть что-то, но слова не находились. Он схватился за жилет Юры, сминая его у ворота, надо было что-то сжать, до боли в руках сжать, чтобы выразить то, что он испытывал. Под пальцами ощущались кости ключицы, красиво обрамлённые мышцами. Никита помнил, несмотря на то, что сейчас вся эта прелесть была скрыта старой футболкой, потому что часто задерживал там любопытный взгляд, когда Юра снимал одежду.       - Почему ты молчишь? - рука легла на плечо Никиты, но ответа не последовало. Юра испугался, что сказал что-то не то, поэтому наклонился к другу, чтобы посмотреть на выражение его лица. Однако Никита никак не хотел поворачиваться к нему, лишь уткнулся в широкую грудь и прижался к жёсткой болоньевой ткани, как забитый бездомный котёнок. Безвучные слёзинки скатывались с балонивой ткани жилета и разбивались о холодный пол. - Ты чего? - протянул Юра, увидев красный нос, слезившиеся глаза и поджатые алые губы друга. - Извини меня, пожалуйста. - отчаянно начал он, но был перебит тихим шёпотом Никиты:       - Это я должен извиняться, но я, - его голос дрогнул, а ком в горле стал сдавливать сильнее прежнего, предвещая новый приступ рыданий, - я просто рад, что мы, два идиота, наконец всё поняли, - он взял себя в руки, вытер слёзы и вымученно улыбнулся.       Не дав Юре переварить информацию, Никита провёл рукой по щеке друга, вызывая у того табун мурашек по всему телу. Вечно холодные пальцы остужали пылающее лицо, ласково прошлись по скулам, красивому носу с небольшой горбинкой и осторожно остановились на губах, но тут же съехали в бок.       Юра мягко, но настойчиво взял запястье и, поднеся пальцы ближе, поцеловал каждый кончик, каждую выпирающую косточку худой кисти.       - Я тебя... - захлёбываясь от собственных ощущений, проговорил Никита, но Юра, не дав закончить, нежно ответил:       - Я тоже.       Его «тоже» давало надежду на лучшее, что ждёт их впереди. Лучшее, где они, наконец, будут разговаривать. Ведь иногда для простого счастья не хватает всего лишь откровенного разговора.