1
4 июля 2024 г., 20:23
они не видели лица сынхана на протяжении многих месяцев. не слышали его голос, смех, легкие шаги, когда он бродил по комнате туда-сюда. теперь вместо этого кот с яркими зелеными глазами обследовал свои любимые места в общежитии.
ынсок был первым, кто узнал о такой… особенности сынхана, когда они были трейни и делили комнату вместе, ругаясь, как обычно. в то время он все еще видел в сынхане младшего брата, относился к нему подобным образом и реагировал на его раздражение еще большим раздражением.
его настоящий младший брат бежал к своим родителям в слезах, но сынхан… ну, кто бы, черт возьми, мог подумать, что в моменты глубочайшего разочарования сынхан превратится в кота?
ынсок пялился на животное на соседней кровати, в то время, как тот прошипел и вскинул свой хвост.
— …сынхан? — в сомнениях спросил он, снимая свои наушники. ынсок клялся, что еще секунду назад просто дразнил сынхана, играя в игры на телефоне, а сейчас… сейчас здесь, на постели сынхана, кот.
кот снова зашипел, и как только ынсок сел, чтобы дотянуться до него, тот убежал, несясь через комнату и избегая рук ынсока. потребовалось несколько минут, несколько ударов головы о тонкие стены и глубокая царапина на предплечье, прежде чем ынсок смог достать его, крепко удерживая кота.
— сынхан, сынхан, успокойся, — ынсок едва избежал когтя, который почти полоснул по его щеке. их стафф не был бы доволен этим. — сынхан, пожалуйста. мне жаль, хорошо? я перестану, клянусь, я перестану.
и он схватил крошечную морду этого кота и взглянул прямо в зеленые глаза, почти видя, как боль в них исчезает, когда ынсок погладил его большим пальцем. в мгновение ока ынсок уже держал лапку сынхана, все еще глядя на него жалобным взглядом. но ынсок не переставал держать его морду, не опускал свой нежный взгляд. до тех пор, пока сынхан не расслабился полностью и обнял его (насколько это было возможно), спрятавшись в плече ынсока.
— ты иногда такой злой.
сынхан фыркнул, пыхтя через тонкую ткань спальной рубашки ынсока.
— почему ты просто не рассказал мне?
ынсок не мог не смеяться, даже если это отозвалось цепкой хваткой на тонкой коже предплечья. успокоившись, через время уже ладони сынхана нашли ранку на его коже, единственное доказательство того, что что-то странное произошло минуту назад.
а потом настала очередь сынхана извиняться, снова разрываясь в рыданиях.
— все в порядке. клянусь, я в порядке, — ынсок заверил его, снова коснувшись щеки. он так легко успокоил сынхана. но у него все еще были вопросы.
— эта…. особенность. как часто подобное случается?
сынхан опустил голову и прикусил губу.
— нечасто. когда я не могу контролировать свои чувства. и это плохо.
эти негативные чувства продолжали появляться. всем остальным не понадобилось много времени, чтобы узнать; один за другим, по мере того, как их дебют становился все ближе и ближе. иногда он превращался после маленьких ссор, обсуждения ошибок во время тренировок, общих споров среди парней, которые учатся жить вместе. но все ответили одинаково, когда это произошло: с извинениями, спокойными голосами, и самим животным на голове, пока сынхан не успокаивался и не пялился на них с глубоким смущением.
их менеджеры опешили, когда сынхан внезапно трансформировался посреди практики и прятался за диваном почти полчаса, не зная, как справиться с этими проблемами. и сынхан со своими сверхбдительными чувствами увидел раздражение даже в их бровях, ощутив страх. страх, что его могут принять за обузу, что он был обузой.
они были так близки к дебюту, все они, но всё разваливалось из-за него, потому что сынхан иногда не мог контролировать это, потому что все было слишком и...
— все в порядке, — прошептал шотаро на ухо сынхана, обняв его в углу тренировочной комнаты. он шептал это снова и снова, пока сынхан не почувствовал, как все его тело передает мурлыканье в объятиях шотаро, пока он не смог снова дышать. а потом он снова стал человеком. и ему было стыдно, и он боялся, но все было хорошо. ни разу никто не заставил его почувствовать, что это не так. с ним все будет хорошо.
— нормально иногда чувствовать себя плохо, сынхан, — шотаро был всего лишь на три года старше, но его слова имели огромный вес, имели много смысла. — мы будем с тобой, даже если тебе плохо, — да, он имел это в виду, но не совсем.
шотаро встает рано, чтобы сделать зарядку и разогреть свое тело для грядущего дня. Осталось около двух недель до съемок нового музыкального видео, а это значит, что хореография уже должна быть идеальной. ну, по крайней мере, идеальной по его стандартам. он благодарен, что все хотят идти в ногу с ним, хотят сделать все возможное.
но прежде чем покинуть общежитие, чтобы спуститься в гараж, он проверяет все места сынхана. под его кроватью? нет. на холодильнике? там тоже нет. корзина для белья? как и ожидалось. шотаро поднимает сынхана и качает головой.
— сончан убьет тебя за то, что помял его штаны, ты это знаешь? наш непослушный котенок, — дразнит он. сынхан опускает голову и позволяет себе устроиться в руках шотаро.
— я продолжаю предлагать купить тебе когтеточку, если хочешь.
сынхан издает неудовлетворительный звук, как всегда делает, когда говорят о покупке ему кошачьих вещей. они благодарны, что он был в курсе основ, таких как миска для еды и лоток в углу балкона. но любой разговор об игрушках или мебели приводил к царапинам на руках — единственный способ, которым он мог действительно общаться с ними.
шотаро держал его в одной руке, проверяя наличие еды и воды в мисках, чтобы ему хватило этого на весь день. ситуация с едой тоже была комичной. сынхан в течение длительного времени отказывался есть корм, воротя нос от всего, что не было человеческой пищей. но однажды он облизал банку с влажным кормом, что сохи купил в магазине внизу, и понял, что его кошачьи вкусовые рецепторы изменились, и он должен принять себя таким, вместо того, чтобы бороться за то, чтобы вести себя как человек.
было много подобных случаев в последнее время. просто все приняли ситуацию как есть, вместо того, что вести себя так, будто ничего не случилось.
никакое количество объятий и заботы не вернет его назад. они пытались, все они. это происходило не потому, что сынхан был расстроен из-за них. он был расстроен… миром? всеми? собой?
они не знали. и потому, что они не знали, не было возможности это исправить. нельзя исправить его.
(сынхан слышал их, как шотаро и сончан шепотом говорили об этой ситуации ночью в гостиной, думая, что сынхан глубоко спит в постели сончана. он был… чем-то, что нужно исправить. это имело смысл, но это также заставило его упасть глубже в свои размышления, и когтями царапать собственную шею. сончан увидел его раны на следующее утро и заплакал, пока отвозил к ветеринару).
у шотаро не было времени думать об этом сейчас. все, что он мог делать — это заботиться о сынхане, взять его под свою ответственность. еще один груз на плечах, на который шотаро не подписывался, но кто мог просить о таком? они были всего лишь детьми, которые хотели исполнить свои мечты, кроме шотаро, который начал делать это раньше остальных. очевидно, что ему одному было под силу справиться с этим всем.
но он не думал в подобном ключе. ему все равно, если это означает, что о сынхане заботятся, ему становится лучше. он надеется — с каждой опустошенной миской еды, каждую ночь, когда сынхан мурлычет во сне — что все, что они делают, утоляет в нем боль, которую шотаро даже не может себе представить.
чанён ухмыляется, когда шотаро стучит в его дверь с недовольным сынханом на руках.
— не пойдешь с нами в спортзал? — спрашивает шотаро, опуская сынхана на пол. тот сразу же заскакивает на кровать чанёна и начинает мять одеяло.
— думаю, я потянул плечо вчера. я лучше отдохну, — сказал чанён, а затем поднял сынхана над своей головой.
— хён, давай просто потусуемся, хм? — сынхан выпрыгивает из захвата и приземляется на спину чанёна, в каком положении он обычно обнимал его сзади. чанён скучает по этому, скучает по ощущению чужого веса и его прикосновениям, комфорту, который сынхан всегда давал ему.
все знали, что чанён был тревожным человеком, и все пытались развеять его волнения по-своему. сынхан-хён делал это сквозь прикосновения, проявляя терпение, пока чанён не начинал снова дышать с помощью сынхана. с ним было легко разговаривать, он был тем, кто понимал эмоции чанёна, заставляя того смеяться при любой беседе.
чанён скучает по разговорам с сынханом, по тому, как он обычно отвечал. даже так ему было комфортно, потому что он говорил сынхану все, что хотел.
— честно? я ничего не хочу. я просто устал, — сынхан снова прыгает на его плечо, мешая говорить. — мы репетировали хореографию вчера целый день. ты видел это? — он достал телефон и включил запись последней практики. сынхан перепрыгнул к нему на колени и начал смотреть, укладывая голову на сложенные лапки.
сынхан был тем, кто научил его пересматривать свои тренировки без резкой критики, помнить, что его способности отличаются от способностей вонбина, его период трейни был короче, чем у сончана, и сравнивать себя с шотаро-хёном уж точно не стоит. сынхан был тем, кто сказал чанёну, что тот уникальный и разносторонний, и что их движение руками он сделал более эффектным, ведь они так долго старались достичь подобного эффекта.
чанён пялился на них шестерых, желая, чтобы вместо этого он был на месте сохи-хёна, прячась за кем-то другим. по иронии судьбы, когда их было семеро, становилось гораздо труднее спрятаться.
сынхан-хён всегда говорил ему тренироваться усерднее, позволять себе сиять.
— ты заслужил это, — сказал бы он. — ты заслуживаешь того, чтобы тебя видели.
и медленно, в течение нескольких месяцев, чанён боролся с собой, чтобы поверить в это, боролся за свою уверенность. боролся из-за всех, кто его поддерживал, и особенно из-за сынхан-хёна.
чанён укладывает щеку на голову сынхана.
— ты тоже заслуживаешь того, чтобы тебя видели, хён. я скучаю по тебе.
сынхан только мяукает в ответ. (он пытается сказать: "я здесь! я здесь! я же никуда не уходил!” но он знает, что имеет в виду чанён.)
не поймите его неправильно. сохи любит, когда сынхан остается с ним в его комнате.
ему не особо импонируют коты, но это же просто сынхан. это все еще он! сынхан больше не может тянуть сохи за ухо, но он все еще свисает с его рук и постоянно прыгает на колени. сохи и чанён дразнят его, как обычно, за исключением того, что теперь они могут отвлечь его лазерной указкой и наблюдать, как он сопротивляется кошачьему желанию преследовать луч.
и да, он скучает по голосу сынхана, скучает по тому, как он баловал сохи — даже если бы предпочел умереть, чем признаться в этом ему — но все равно весело быть рядом с сынханом. просто сейчас все немного по-другому.
проблема в его шерстке. не то чтобы сохи аллергик, но сынхан любит спать на его груди. а потом перекатывается во сне и в конечном итоге душит сохи, который просыпается от шерсти во рту и носу, а мурлыкающее нечто использует его шею как подушку.
опять же, сохи никогда бы не признал, что это здорово, что он скучает по тому, как сынхан зависал с ним раньше. он снимает с себя спящего сынхана и перемещает его к изгибу руки, прижимая ближе к себе. сынхан мурлычет, как всегда. ему спокойно. сохи рад это видеть.
к сожалению, аллергический ринит прерывает это нежное утро, и сынхан просыпается от глубокого сна, когда сохи чихает ему в лицо (сохи определенно менее мил в такие моменты).
сохи даже начал носить маску в своей комнате, когда приходил сынхан. тот пытался смахнуть маску, а сохи уклонялся от когтей и снова кричал на него за то, что почти поцарапал лицо. в последнее время это случается часто: сынхан пытается привлечь внимание сохи, а сохи ругает его за это.
— сынхан, — скулит сохи, когда снова ловит его на своей подушке. он поднимает сынхана и кладет его у подножия кровати, а затем быстро смахивает черный мех со своей наволочки. — ты знаешь, что завтра мы будем тренироваться в прямом эфире. я не могу проснуться с насморком, чувак.
он слишком занят тем, чтобы снять каждый кусок меха с подушки, чтобы заметить, что сынхан снова царапает себя. только когда сынхан воет, сохи поворачивает голову и паникует, когда видит, как его розовая плоть выглядывает через его блестящий черный мех.
сохи хватает его, прежде чем тот сможет сбежать, а сынхан рычит и извивается еще сильнее, все еще будучи способным дотянуться до шеи, чтобы еще немного поранить себя.
— сынхан, остановись. прекрати, — предупреждает сохи, хотя сынхан никогда бы его не послушал. если только...
— сынхан, не заставляй меня достать воротник, — он застывает в чужих объятиях (черт возьми, чон сончан и этот глупый ветеринар. я никогда не вернусь к воротнику. никогда!).
сохи смеется и обхватывает мордочку сынхана, прижимая к своему лицу, даже если после этого он будет чихать. это весело. он справится.
да, сынхан-кот все еще немного надоедлив, иногда даже слишком, чтобы как-то с этим справиться, но сохи это нравится. нравится, как сынхан начинает облизывать кончик носа сохи, вызывая щекотку, нравится, как тот залезает под простыни, чтобы шерстка не попала в нос сохи, нравится ощущение сынхана рядом с ним, пока они засыпают. нравится обнимать сынхана. как и всегда.
как ни странно, вонбин чувствует себя ближе к сынхану сейчас, чем раньше. может быть, это потому, что он принял ситуацию быстрее других.
— что, если он не станет человеком до камбэка? — прошептал чанён спустя неделю после того, как сынхан обратился в кота и валялся на полу, отказываясь от еды и чужих объятий. — если…
— что, если он никогда не вернется назад? — озвучил вонбин то, что боялись сказать остальные по многих причинам. из-за камбэка, из-за будущего группы, из-за их дружбы, семьи, поклонников, из-за самого сынхана… сынхана, чья печаль тяжелее, чем у них самих. прошло уже несколько месяцев. им не стало легче, но сынхан все еще здесь. и все, что они могут сделать, — это заботиться о нем.
вонбин пытался успокоиться из-за мысли больше никогда не видеть сынхана в человеческом облике. он будет скучать по этому чувству юмора, скучать по той энергии, которую он получает от сынхана, когда они на сцене — все эти вещи и многое другое.
но он забывает о своей собственной тоске, когда спрашивает себя: каково это — быть в положении сынхана? каково это, когда так много людей ждут, когда ты просто поправишься, почувствуешь себя лучше? они пытаются быть в порядке, стараются поддерживать сынхана, но спрашивая и умоляя сынхана раскрыть правду, сказать, что же все-таки не так, это не поможет. это неправильно.
если сынхан навсегда останется котом, здесь нечего будет решать. и вонбин продолжит встречать его с улыбкой, продолжить поднимать его с пола и прижимать к своей груди.
вонбин не спрашивает его о самочувствии, не говорит, как скучает по нему в образе человека. он не говорит сынхану об их расписании, как и не говорит о том, сколько всего сынхан пропустил, из лучших побуждений, как и остальные мемберы.
все, что он делает — лежит с ним часами напролет, иногда играя в игры на телефоне, иногда поглаживая сынхана. кто-то наконец разделяет его лень — что сказать, они оба черные коты в этой группе.
и кажется, что сынхану тоже нравится проводить с ним время, оставляя глубокие царапины на двери, когда вонбин забывает впустить его. ынсок открывает ему дверь с другой стороны, и сынхан забегает в комнату, прыгая на постель вонбина.
— в следующий раз, я научу его самостоятельно открывать дверь, — смеется ынсок и закрывает за ними. сынхан недовольно мяукает и ложится возле вонбина, сворачиваясь в клубок.
— извини, я не слышал тебя, — вонбин сгребает сынхана в охапку и целует в макушку. — я почти заснул.
сынхан все еще недовольно мяукает, но кажется более спокойным, когда проходит время, поэтому он лежит на спине, открывая живот для вонбина. сынхан, должно быть, чувствует себя комфортно, чувствует себя в полной безопасности рядом с ним. это честь для вонбина.
сейчас же, если честно… у вонбина есть секрет.
бывают ночи, когда он засыпает, обнимая сынхана, и его мурлыкание служит белым шумом, чтобы помочь вонбину угомонить его расстроенные мысли.
и иногда посреди ночи он просыпался и видел сынхана — человека-сынхана, спокойно спящего рядом с ним, с рукой вонбина под головой.
вонбин, честно, не знает, почему это происходит, но он все еще никому не сказал. это случалось трижды за последние пару месяцев, и вонбин не сказал ни единой душе. даже шотаро.
почему? потому что сынхан, видимо, чувствовал себя комфортно, чувствовал себя счастливым в своих снах. и почему вонбин должен реальностью разрушать это?
если он расскажет кому-нибудь об этом, они будут знать, что сынхан может превращаться обратно. и тогда что? они будут пытаться исправить это, сделать это таким образом, чтобы сынхан изменился, чтобы сделать лучше — для него и для всех.
вонбин не хочет, чтобы сынхан чувствовал, будто бы его необходимо менять. он хочет, чтобы сынхан отдохнул, хочет, чтобы все пришло со временем.
и он хочет держать лицо сынхана в своих ладонях и улыбаться, глядя на его длинные ресницы, уголки губ, чувствовать тепло его дыхания на своих руках. это тянется слишком долго. он правда скучает по лицу сынхана.
он погладил щеку сынхана, пока тот спал, провел кончиком пальца по линии носа, еле заметной ямочке на щеке и меж бровей. губы сынхана на секунду вытянулись в теплой улыбке от этих прикосновений, и вонбин отстранился, чтобы не вырвать сынхана из безмятежной дремы. вонбин сделает что угодно, чтобы защитить этот момент сынхана, защитить его.
затем глаза сынхана распахнулись.
вонбин застыл, не имея возможности двинуться или убрать руку с лица сынхана. они оба моргнули, уставившись друг на друга в темноте, но сынхан все еще был спокоен, даже когда приблизился к вонбину, укладывая руку на талию. ближе, ближе и ближе — пока его потрескавшиеся губы не прижались к щеке вонбина, и теплое дыхание не пробежало вдоль его челюсти; он бормотал что-то, что вонбин не мог разобрать из-за шума крови в ушах, и сынхан снова заснул.
вонбин не сделает этого. не так, пока сынхан сворачивается в клубочек под боком.
на следующее утро сынхан будит вонбина лапкой на плече и шершавым языком, облизывающим его.
— сынхан, — скулит вонбин, обнимая сынхана, как плюшевую игрушку, настолько крепко, что это вызывает дискомфорт. но тот не пытается убежать, не оставляет глубокие раны, находясь в объятия вонбина. вместо этого он прижимается еще ближе, утыкаясь макушкой челюсть вонбина.
вонбин ничего не может сделать, чтобы облегчить боль в моменты, когда сынхан просыпается. лучшее, что он может делать, это дать ему спокойствие во время сна.
сончан довольно давно не соседствовал с шотаро. технически, они не были одни в общежитии, но... сончан старается не проходить мимо комнаты сынхана, что находится в конце коридора, если может.
он тот, кто вечно помогает; но он не может помочь исправить это. сончан верит в упорную работу, верит, что не было бы ничего, что он не мог бы сделать, выучить или улучшить. поэтому, столкнувшись с проблемой, которую не в силах исправить, сончан ломается. он плакал, когда видел, как сынхан вредит себе, и плачет, когда видит шрамы под его шерсткой.
когда тот снова станет человеком, а его разум и сердце отдохнут достаточно, эти шрамы останутся? сончан всегда будет помнить, как это тяжело им далось?
сончан будет помнить. он исписывает страницу за страницей в своем блокноте, желая понять, что произошло, желая сделать все лучше. он читает книги, смотрит видео, сидит и говорит с шотаро часами.
шотаро хорошо передает свои мысли, когда они заходят слишком далеко, обсуждая что-то, с чем у него было достаточно опыта на протяжении многих лет, когда они знали друг друга. годы, когда они боролись вместе.
— я хочу говорить с ним, понимаешь? если бы мы могли сделать что-то, чтобы понимать его, я бы… — сончан вздохнул и опустил голову на свои колени, ожидая, пока рука шотаро не начнет перебирать его волосы на затылке и массировать кожу головы. сончан хотел бы… сончан всегда находит выход. он тот, кто всегда помогает. он может исправить всё.
фантастическая идея пришла на ум с помощью чанёна и его вечно забитой интернетом головы. кнопки. кнопки со словами на них. так легко и просто, учитывая, что им не придется даже учить сынхана алфавиту.
сончан провел целый день, устанавливая кнопочки в гостиной, как будто он на миссии, как будто он одержим. сынхан наблюдает со своего места на диване, занимаясь своими делами. сончан не сдается.
— ну… ты можешь говорить с нами с помощью этого, — сказал сончан, когда кот наконец-то спустился и сел рядом с ним. сончан нажал пару кнопок для тестирования.
еда. вода. дом. наружу.
— если ты захочешь спуститься на этажи ниже, — объясняет он.
здесь было больше кнопок.
на руки. царапаться. ухаживать. спать. есть. счастлив. злой. грустный. (сынхан прищурился). сончан даже купил кнопки, где можно записать их голоса. сынхан-и. шотаро-хён. ынсок-хён. сончан-хён. вонбин-хён. сохи. чанён. скучаю по вам. люблю вас. спасибо.
— давай. попробуй, — с ожиданием в глазах и закушенной губой, сончан сделал шаг назад, чтобы дать возможность сынхану рассмотреть кнопки. — как ты себя чувствуешь?
сынхан склоняется к каждой, читая названия. и тогда он опускает лапку, разбивая сердце сончана вдребезги.
«сынхан-и. грустно. грустно. грустно. грустно.»
сончан начинает плакать, пока эхо голоса из кнопки отражается от стен комнаты, и сынхан кладет лапу на его колено и начинает мять кожу. конечно, ему грустно. конечно. не нужно быть гением, чтобы понять это, и сончану, конечно, не нужно было покупать все эти чертовы кнопки, когда доказательство было прямо перед ним, в виде черного кота, смотрящего на него яркими глазами.
сынхан встает и смотрит на кнопки, расхаживая между ними. он мяукает, чтобы привлечь внимание сончана, и сончан утирает слезы, пытаясь улыбнуться.
— давай, сынхан. поговори со мной, — он тянется вперед и гладит макушку кота. — хён здесь. хён слушает.
«сынхан-и. сончан-хён. скучаю по вам. скучаю по вам. спасибо.»
ынсок любит сынхана. он уверен, что его тоже любят, хотя сынхан говорит об этом вслух гораздо меньше, чем ынсок.
он жалеет, что упустил подобные моменты. он должен был записывать голос сынхана, который говорил: «ынсок-хён, ты же знаешь, что я люблю тебя, так?»
сынхан всегда был таким дерзким, но ынсок знал, что он правда имел это в виду.
да, это правда. сынхан пялится в окно целый день, пока ынсок играет в игры, иногда поглаживая сынхана по голове.
ни один из них не встает со своих мест, за исключением похода перекусить или сходить в туалет.
это похоже на то, как они вели себя раньше, когда между ними только начались какие-то взаимоотношения. сынхан был доволен тем, что просто находился рядом с ынсоком, и ынсок с радостью заползал в кровать сынхана ночью, держа его рядом, чтобы компенсировать все время, когда он не обращал на него внимания. и именно в эти моменты сынхан казался счастливым.
его было легко любить. как же легко было его любить.
сынхана не труднее любить в этом положении, просто труднее разговаривать. труднее уговорить выйти из его шкафа. труднее заботиться, по иронии судьбы. он отказывается есть, даже когда ынсок забирает его и относит к миске. ынсок открывает банку с кормом и пытается предложить сынхану поесть, но тот отталкивает ее и пытается уйти.
— сынхан, ты можешь поесть что-нибудь? хотя бы немного, — уже умоляет ынсок, но бесполезно. сынхан не уходит, не кушает, но напрягается в объятиях ынсока, даже когда его обнимают и относят обратно в спальню.
это просто один из тех дней. бывают дни, когда для него подобное положение сложнее, чем обычно.
он слишком хорошо знает перемены в настроении сынхана; ынсок бы постучал в чужую дверь и не получил ответа. затем он входил и находил сынхана в виде кота под простынями, потом сидел с ним и гладил его шерстку, пока тот снова не уходил в себя, прижимаясь к коленям ынсока.
— плохой день? — спросил ынсок. сынхан просто кивнул.
это были короткие эпизоды, маленькие вспышки в другой, хорошей жизни. последние несколько месяцев... были чем-то за пределами понимания ынсока, далеко за пределами его контроля. но сынхан не является тем, кого нужно контролировать. он — существо, созданное для того, чтобы его любили, чтобы его глубоко любил ынсок.
он прекратил попытки заставить сынхана поесть, вместо этого позволяя ему сесть на свою грудь.
— замечательно. давай ложиться, а? — бормочет ынсок.
сынхан засопел, но ынсок знал, что тот еще не спит.
другие мемберы также упомянули, что сынхан бросается к ним и остается рядом гораздо дольше, чем это было прежде. он все еще нуждающийся, болтливый, и никто не знает, что делать. даже сончан с его глупыми маленькими кнопками на полу в гостиной ошеломлен, когда все, что сынхан говорит, это «грустно», снова и снова.
яркие зеленые глаза смотрят на него в темноте. такое ощущение, что сынхан снова вернулся в свое человеческое тело, глядя на него исподлобья, лежа на груди ынсока. он такой комфортный, маленький. ынсок всегда баловал его.
нет, он никогда просто не потакал сынхану. ынсоку это в нем понравилось. понравилось, что он был таким особенным с самого начала, за исключением того, что его привязанность была оттенена чем-то большим, когда между ними что-то изменилось. есть так много того, по чему ынсок скучает, когда дело касается сынхана, так много, что он хочет сказать. так что он начинает с самого важного.
— сынхан, — он мягко поднимает кота и приближает к своему лицу. — я люблю тебя.
зеленые глаза даже не колеблются.
— ты же знаешь, что я люблю тебя, верно? — снова спрашивает он, чтобы подразнить, но сынхан не моргает. — я все еще люблю тебя, так же сильно. если даже я так долго не видел тебя. если даже ты никогда не ответишь.
сынхан садится, кладет лапу под подбородок и издает недовольный звук, как будто говорит: "конечно, я люблю!".
ынсок снова опускает лапку на свою грудь.
— о, да? как? — он дразнится.
сынхан пытается ответить, без конца тычась макушкой в щеку ынсока. один, два, раз за разом, пока щека ынсока не розовеет и он не смеется, когда сынхан фыркает.
— ладно, ладно, я понял. я тоже люблю тебя, — ынсок держит сынхана за маленькую мордочку и оставляет поцелуй на кончике носа. (сынхан облизнул его щеку в знак извинения). ынсок чешет за ушком, наслаждаясь мурлыканьем сынхана. — мне неважно, сколько придется ждать. ты можешь остаться вот таким сколько тебе необходимо, но я все еще люблю тебя.
(«ты уверен?» — спрашивает сынхан своих мяуканьем).
— да, — уверяет его ынсок. — ты знаешь, что я не изменюсь. и это… это тоже не изменится, — он садится и берет сынхана на руки как ребенка, и данную позицию сынхан ненавидел, но спустя месяцы это ощущается комфортно. — знаю, ты будешь против, но я правда хочу купить тебе переноску, — сынхан коротко рычит в противовес. — знаю, знаю, но я ненавижу оставлять тебя здесь. я мог бы… я мог бы брать тебя в путешествия, быть с тобой, чтобы ты не находился в одиночестве.
(ынсок этого не понимает. он не знает, каково это — быть в ловушке в контейнере на несколько часов в громком самолете. и даже если его выпустят из клетки, там так много звуков, зданий и запахов, и…)
— есть много, о чем подумать, знаю. но сынхан, я… — ынсок обхватывает его мордочку ладонями и заставляет взглянуть на себя. — в будущем так много хорошего, чего мы еще не видели, чего мы не знаем. и я хочу, чтобы ты был с нами, сынхан. в любой твоей форме. ты заслуживаешь этого.
ынсок целует его в макушку, бормоча прямо в шерстку:
— хорошие вещи случаются, сынхан. всегда.
сынхан не двигается. создалось ощущение, будто он спит, расслабляясь в руках ынсока.
и этого для ынсока достаточно. достаточно, чтобы сказать, что он надеялся, что что-то из сказанного каким-то образом удержится в голове сынхана. слова ничего не изменят, любовь тоже может не справиться, но ынсок будет продолжать любить его, несмотря ни на что.
и в мгновение ока ынсок уже держит в своих руках сынхана, смотря на него со слезами на глазах.
это немного похоже на сон, что-то настолько странное. ынсок боится двигаться, говорить, даже просто дышать — в страхе, что все это исчезнет. но сынхан шмыгает носом, прячет лицо в шее ынсока и продолжает плакать, согнувшись пополам.
— ты… — ынсок не может говорить, не может сделать ничего, кроме как обхватить тело сынхана и крепко держать, если тот решит свалиться на пол.
сынхан возвращается в человеческое тело, когда может контролировать себя, и плохие чувства остаются в той форме, в которой он не может говорить или делать что-либо. теперь ынсок понимает, почему этому суждено было случиться: чтобы сынхан отдохнул, исцелился, взял паузу от мира, который, как казалось, хотел отобрать у него абсолютно всё.
сынхан человек — значит ли это, что ему стало лучше? почему тогда он все еще плачет, горько рыдая в воротник рубашки ынсока?
ынсок отодвигает его от своей груди, держа лицо сынхана обеими руками. его зрачки расширились, а щеки запятнаны слезами. все еще красивый. всегда. ынсок не может не поцеловать его, совсем мягко, наслаждаясь соленостью мягких губ. прошло слишком много времени, слишком много месяцев без него. ынсок тоже нуждался в нем.
— ты здесь, — шепчет он в губы сынхана. — я скучал по тебе.
сынхан не перестает дергаться, обдавая губы горячим дыханием, а его голос дрожит, когда он говорит:
— я тоже скучал по тебе.
— ты в порядке? — спрашивает ынсок, все еще не уверенный в происходящем. сынхан кивает, но даже этот маленький жест заставляет его снова рыдать, еще одна дорожка слез течет по его щеке. — тогда почему ты плачешь?
сынхан сглатывает, не торопясь с ответом. ынсок пытается отодвинуться, пытается дать ему немного места, но он не может. он хочет быть рядом, хочет обнимать сынхана. он не знает, как долго это продлится, если слезы сынхана являются признаком того, что это мимолетный момент, который ынсок должен будет запомнить как просто обещание того, что может случиться.
— это… это все еще здесь, хён, — признается сынхан, и ынсок всё понимает. это не уйдет, не так просто. — все еще тяжело. очень тяжело. я не могу…
сынхан глубоко вздыхает и старается взглянуть на ынсока, поймать его взгляд.
— но я хочу. я хочу верить тебе, хён. я хочу быть счастлив. больше всего на свете.
что-то хорошее случится однажды. желание, отчаянная мольба и обещание.
