Про вальс, шнурки и смех

Весна проникает в лёгкие и прорастает зелёными ветками чувств, а почки на ветках такие же пушистые как цыплята. И жить хочется так сильно, что рёбра трескаются, не в силах удержать всю любовь внутри. Жить не просто так, а будто ты действительно тут есть. Рвать цветы и топтать газоны, пачкая зелёным соком кроссовки, прыгать в реку и ловить сердцем звезды в два часа ночи. Все и сразу попробовать, все узнать, понять и использовать. Потому что ты можешь. Потому что ты человек и у тебя есть ноги, которые обегут миры. Так чувствует себя Хенджин, когда свисает вниз головой с дерева, цепляясь за ветку ногами и смотрит на перевёрнутый мир. Его мир сверкает изумрудами бутылочных осколков, шелестит листьями и поёт соловьиными трелями. Солнце слепит глаза и Хенджин молится, чтобы кто-то его наконец уже выключил, раздражает. Без него в перевёрнутом мире хуже не станет, там главное светило совсем другое — тощее и в очках. То самое, что сейчас так символично заслонило Хенджину солнце, подойдя поближе. — Если ты хочешь, чтобы кровь прилила к мозгу и ты поумнел, вынужден расстроить, это так не работает. — Сынмин, ты всегда такой зануда, или только когда рот откроешь? Хенджин перекручивается и залезает на ветку сверху. Во время этого манёвра не зашнурованные кроссовки спадают с его ног, Хенджин раздраженно вздыхает. Ему 15, а он не умеет завязывать шнурки, звучит как повод для шутки, но никто не смеётся. — Тебя учитель искала. Мальчиков для танца не хватает, — Сынмин кладёт свой рюкзак под дерево, садится на него сверху и достаёт книгу, мгновенно в неё утыкаясь. — Да не буду я с этой мымрой танцевать! — Юна не мымра, это ты идиот. — А ты что это, защищаешь ее? — Хёнджин поджимает губы, смотрит колюче и фыркает. И все-таки он совсем ребёнок. — Я не защищаю, но танцевать тебе с кем-то все равно придётся, — он поправляет очки, отрешенно смотрит куда-то вниз, — вот кого бы ты сам выбрал? Хёнджин задумывается, чешет макушку, на лице вдруг расползается улыбка. — Ой, знаешь, душнилу одну очкастую, только боюсь, если начну с ней танцевать, то ноги все отдавит, — он спрыгивает с ветки и поднимает свои кроссовки с травы. — Вообще-то я хорошо танцую, — не отрываясь от книги, бормочет Сынмин. — Врешь, — Хёнджин прислоняется к дереву спиной и закрывает глаза. — Проверить хочешь? — А если хочу? — Тогда обуйся сначала, чудила, — Сынмин глубоко вздыхает и поднимается со своего места, поправляя помявшуюся одежду. Хёнджин дуется, но кроссовки натягивает, правда вот со шнурками у него проблема, гипнотизирует их взглядом и ни слова не говорит. — Боже мой, иди сюда, — Сынмин наклоняется к чужой обуви и потихоньку начинает завязывать тонкие верёвочки, бережно так и совсем не туго, как ребёнку. Он старается, крутит узлы, не зная, что в этот же момент скручивается и чужая слабая душа. В итоге недолгой работы появляется пара ровных бантиков, а Хёнджин расцветает розовыми щеками, отворачиваясь, чтобы Сынмин не увидел. — Готов? — голос ровный и как будто даже совсем невзволнованный. — Да я вообще только тебя жду, — он утягивает удивленного Сынмина за собой подальше от возможных препятствий. Хёнджин пытается подтвердить свои «невероятные» танцевальные способности, на что Сынмин только раздражённо цокает. — Ты что вообще вальс танцевать не умеешь? А как выпендривался, — он подходит к Хенджину ближе, глаза отводит в сторону, пока кончики ушей понемногу розовеют — смотри, нужно встать в правильную позицию. Положи одну руку мне на плечо, а другой возьми мою. Хёнджин начинает думать, что в Сынмине живут солнечные всполохи, иначе почему так обжигают теплом его прикосновения, такое ощущение, что там где чужая рука лежит на талии, скоро будет дыра в футболке. Находясь в прострации, Хёнджин даже сначала не слышит, что ему говорят. — У тебя левая назад, потом правая вперед, понял? — А? Что? — успевает только сказать он перед тем как, в начавшемся движении, случайно наступить Сынмину на ногу. Тот отпрыгивает и хватается за нос своей школьной туфли, отряхивая с неё грязь. — Ты вообще меня слушал?! — он подходит к Хенджину снова, но теперь более агрессивно берёт его руки в свои, — за ногами следи! Замечая напротив расстроенный взгляд, он немного смягчается и расплывается в нежной улыбке. Хёнджин не виноват, просто немного ошибся, они попробуют снова. — Давай ещё раз, — он поглаживает чужую ладонь большим пальцем и смотрит прямо в глаза, почти не моргая. — Угу, — Хёнджин опять отворачивается и чуть ли не тает на глазах от смущения. И куда подевался тот дикий ребёнок, висящий на ветке вверх тормашками? Они начинают заново и в этот раз Хёнджин слушает внимательно, старается повторять все точно за Сынмином, пока тот терпит все его ошибки и без ругани помогает. — Да твою мать, куда ты своими культяпками лезешь! — Туда куда надо, это ты не той ногой пошёл! Ну может, почти без ругани, по крайней мере он пытается. Старания (читать как страдания) не обходятся даром и через некоторое время они отрабатывают первый квадрат без ошибок, потом ещё один и ещё. — Хёнджин, хватит смотреть под ноги, это выглядит некрасиво. — А куда мне, по-твоему, смотреть? — Смотри на своего партнёра, пока это я, но постарайся представить на моём месте Юну, чтобы привыкнуть. А Хёнджину не хочется представлять ту девчонку, вообще никого представлять не хочется. Тот кого он хотел бы видеть на этом месте, уже здесь и смотрит ему в глаза. Они плавно начинают движение, а Хёнджин смотрит на Сынмина и думает о том, что у Юны нет очков, которые бы так красиво бликовали. У неё нет кудряшек, в которых бы так рьяно путался ветер. У неё нет такой красивой мягкой улыбки. Руки у неё наверняка не такие нежные и не жгут кожу прикосновениями. Если кратко, Юна — не Сынмин, не тощее светило хенджинового мира. — Джинни, все хорошо? Ты чего так смотришь? — Я… — Хёнджин чувствует как его нога цепляет чужую, как катится к чёрту равновесие и как Сынмин прижимает его к себе перед падением. Последнее мгновенно затмевает все остальные ощущения. Потом он открывает глаза и пугается до ужаса. Мало того, что Сынмин взял на себя весь удар, так ещё наверняка головой треснулся. Хёнджин паникует и заводит руку к чужому затылку, проверяя на наличие каких-либо повреждений, пока Сынмин молча смотрит на него снизу вверх. — Ударился чем-нибудь? — осмотрев голову, он переходит к лицу, — почему молчишь? — Все в порядке Джинни, просто красивый ты очень, любуюсь, — прыскает смехом Сынмин, пока Хёнджин от таких слов на секунду цепенеет. — Нет, ну по-любому бошкой повредился, привстань, нужно тебя нормально осмотреть. — Да нормально со мной все! — вскрикивает Сынмин, когда его пытаются поднять своими силами, — ты мне лучше скажи, что будет, если ты так с Юной упадешь? Опять он про эту девчонку, какая вообще разница, что с ней будет? А на то что Хёнджин упал, ему наплевать? Вот идиот. Все Юна, да Юна, может он реально в неё влюбился? Вот и говорит постоянно. Ревность колышется неприятной волной, а взгляд стекленеет. — Хватит уже про Юну! Знаешь, чего точно с ней не случится? — Хёнджин быстро приближается к лицу Сынмина, ни о чем не думая. Слишком много эмоций мешаются в бульон и соображать он просто не может. Он касается своими губами чужих, неумело, но рьяно, ведь уверен, что такого больше никогда не случится. Кажется, это — его последний и единственный шанс почувствовать подобное, ведь в этом мире есть только один Сынмин, тот самый, который должен его оттолкнуть, ведь ему нравится Юна. Вспоминая это имя, Хёнджин будто трезвеет, осознаёт что натворил. Сердце лопается. Он тонет в жутком страхе, хочет убежать, раствориться, разбиться, лишь бы не видеть реакции Сынмина. Хёнджин уже хочет отстраниться, но чувствует у себя на голове чужую руку, перебирающую его запутанные волосы тонкими пальцами, чувствует мягкие губы отвечающие на поцелуй и то как жёсткая оправа очков давит на лоб. Нет, как же так? — А как же Юна? — он разрывает поцелуй, но от чужого лица далеко не движется. — Что? Причём тут она? — Сынмин растрепанный, с запотевшими очками и красным лицом кажется вообще ничего не понимает. — Она же тебе нравится, — в недоумении выдаёт Хёнджин. — Нет. С чего ты это взял? — Ты же постоянно говоришь про неё. Юна то, Юна сë. Сынмин на мгновение замирает, а потом из его рта начинают доноситься бесконтрольные смешки. — Я просто хотел, чтобы ты привык к ней вместо меня, — слова еле-еле пробиваются через смех, он закрывает лицо руками и разражается хохотом только сильнее. — А может я не хочу привыкать к ней, — дуется Хёнджин, возмущено складывая брови, — и вообще, чего ты ржёшь?! – П ха-ха, поверить не могу, что ты приревновал меня, боже, — в уголках глаз собрались слезинки от беспрерывного смеха. — Заткнись, а, — Хёнджин снова придвигается ближе и снимает с Сынмина очки, потому что они мешают снова поцеловаться. Два мальчика душой так и остались там, лежащие в траве, все взъерошенные как воробьи и до коликов счастливые.