Постыдное клеймо

      Солнце медленно заходило в закат. Потихоньку вечерело, и на небе начали небольшими обрывистыми, неровными пятнами появляться облака, каких, что удивительно, днём было совершено не видно. На улице с каждым мгновением становилось все прохладнее, все ж была ранняя осень, да к тому же, вечер. Мезерницкий находился в месте, что за несколько лет успело стать для него родным. Он был в театре. Сидел на одном из зрительских мест и всё молча глядел на сцену, какая сейчас, в этом безмолвном гнетущем одиночестве, навевала тоску. Тоску по веселью, тоску по выступлениям на этой самой сцене, да и, в конце концов, тоску по родному дому, о котором Сергей за столь медленно тянущееся время, что он находился в этом проклятом лагере, начинал забывать. Тяжёлый, чеканный топот кожаных сапог смог разрубить пространство и сломать этот невесомый пузырь, в каком Сергей находился, и благодаря которому смог хоть немного абстрагироваться от всего происходящего вокруг. Но мужчина словно и не замечал непрошенного гостя (или не хотел замечать), все продолжал молчаливо сверлить сцену взглядом.       — Заключённый Мезерницкий, встать! — громкий, бьющий по ушам голос всё ж заставил Сержа подняться, а затем с по прежнему полным спокойствия взглядом устремить глаза на чекиста. — К начлагу Эйхманису бегом! Услышав ненавистную фамилию, тот, даже не скрывая своих эмоций, а наоборот, показывая их, выворачивая душу нараспашку, закатил глаза и скривил такую гримасу, из-за которой быстро получил довольно сильный толчок в спину — его актерскую игру чекист не оценил. Как и ожидалось, спрашивать о желании видеться с этим чёртовым начлагом никто не стал, только и знал этот мужик в кожаных сапогах, что молча вести заключённого до нужного места. Дошли достаточно быстро, минут за десять. Благо, всё на этом проклятом острове находилось не так далеко друг от друга, и театр от кабинета начлага — тоже. Запихнули Мезерницкого в кабинет с силой, словно дикого зверя в клетку, а затем быстро заперли дверь. Вероятно, чекист уже примерно представлял, что несчастного театрала могло ждать. Серёжа только и успел, что спиной о деревянную дверь удариться, да прижаться к ней посильнее, чтобы подальше от этой ненавистной фигуры находиться. Взглядом театрал прошёлся сначала по комнате, в какую попал: смотреть в глаза Эйхманису не имел никакого желания, а потому как мог, отводил взгляд. На плечиках, аккуратно сложенная, висела проклятая красноармейская форма. И все было при ней: и китель, и фуражка, и даже какие-то погоны, вероятнее всего, настоящие. Позёр, как Мезерницкий любил называть всех, кто относился к коммунистам, всё внимательно следил за ворвавшимся к нему гостем и медленно цедил коньяк из стеклянного стакана. Ноги в таких же, разве что, явно выглядящих солиднее, кожаных сапогах, как и у чекиста, позёр уместил на столешнице, да расслабленно распластался в кресле, взгляда не отводя от Сергея.       — Долго стоять будешь? — первым подал голос Федор и усмехнулся, делая очередной глоток приятно обжигающей горло жидкости.       — Пока не скажете, зачем позвали, — быстро и довольно уверенно ответил Серж, а затем всё же глянул на лицо начлага, что в сумеречной темноте казалось ещё более устрашающим, не иначе, как вампир, что наконец получил свою жертву прямо в руки.       — Позвали, — громко засмеялся Эйхманис, откидывая голову назад. — Зовут девку на сеновал! А тебя начлаг к себе в кабинет вызвал!       — Это что-то меняет? Говорите, зачем я вам, да я пойду. Не будем мозолить глаза друг другу, — хмыкнул театрал. Мужчина снова устремил взгляд на актера, а затем расплылся в самодовольной, нахальной улыбке, оскалив зубы. Он кивнул в сторону висящей на плечиках формы и строго отчеканил:       — Надевай. Слова показались шуткой. Очень глупой, очень издевательской шуткой, в какую верить не хотелось. Не хотелось, но приходилось, ибо взгляд, с каким начлаг на него смотрел, ничего хорошего не означал.       — Шутите?       — По твоему, я похож на шута? — недобрым тоном прохрипел начлаг.       — По всей видимости, да. Раз предлагаете мне надевать это тряпье жалких позёров и комедиантов, говоря более понятным для вас языком, тряпье поганых красноармейцев, — в тон ему парировал артист. Слова заставили Эйхманиса отставить стакан, подняться из-за стола и приблизиться к заключённому, крепко и цепко хватая того за воротник старой, потертой, грубой на ощупь куртяги. Пару секунд мужчина молча всматривался в наглые глаза артиста, а затем переместил руку на его затылок, с силой сжимая и заставляя опуститься на колени. Беглый взгляд шустро шныряющих туда-сюда глаз, в котором совсем не читался страх, а скорее, недовольство и возмущение, говорил сам за себя. Начлаг не мог налюбоваться этим очередным превосходством его над заключённым. Очередное унижение доставляло удовольствие, причем всё было пока что только в самом начале. Все ещё цепко держа Сергея за плечо и с силой припечатывая к полу, Федор в ответ на его возмущенный взгляд пару раз кивнул, сделал это уверенно и четко, как и полагалось начлагу, а затем шустро расстегнул пару пуговиц на своих брюках. Все произошло быстро и до жути приятно: вот он, никчёмный заключённый сидит перед тобой на коленях, в униженной позе, пока сам ты с силой проникаешь в его рот всей своей плотью, да наказываешь, давая возможность его языку отработать все то, что он говорил про столь священную форму. Хотя конечно, о каких движениях языком могла идти речь, когда в твой рот с жёсткими, резкими движениями проникают все глубже, руками сжимая волосы и помогая взять оголенную плоть как можно глубже. Последнее проникновение было самым противным и особенно ощутимым, после него Серж почувствовал накативший на него рвотный рефлекс. Артисту повезло: именно в тот момент начлаг крепче схватил его за волосы и отстранился, позволяя сделать несколько глубоких вдохов и ответить на поставленный вопрос.       — Я надеюсь, сейчас ты осознал свою ошибку, Мезерницкий? — все с той же хрипотцой задал Эйхманис, смотря на того сверху вниз и наблюдая, как склизкими дорожками из рта сидящего стекала слюна. — Наденешь форму?       — Надену, — только и смел слабым голосом произнести заключённый, после чего голову его отпустили, с силой оттолкнув. Сам начлаг уже привычно и ловко засстегивал пуговицы на брюках, возвращая себе прежний вид. Он ещё несколько секунд так и просидел на полу, пытаясь хоть что-то понять и хоть как-то сориентироваться, да наконец вытереть эту чертову жидкость, что противно стекала с его губ. Его вновь окликнули грубым и оглушающим на слух “поживее!“, заставляя подняться, да снова взглянуть на эту проклятую форму. Пальцами артист прошёлся по плотной хлопковой ткани, не переставая хмурить брови, да поджимать губы. Все же, как ни пытался он, а его скрутили, заставили, принудили, да ещё и унизили подобной пошлостью. Если хоть кто-то об этом узнал бы, Сергею было бы легче умереть, нежели терпеть вечные издевательства ещё и сто стороны своих соратников, таких же заключённых, как и он сам.       — Смотри, не заляпай китель! Не то всю жизнь у меня в нем и есть, и спать, и бабу драть будешь! — громкий голос начлага вновь заставил Мезерницкого вздрогнуть и наконец взяться за форму увереннее. Не прошло и нескольких минут, как форма сидела на Сергее, как влитая, словно сшита была по специальному заказу исключительно для него. Он застегнул последнюю пуговицу на кителе и, выдыхая скопившийся в лёгких воздух, повернулся к начлагу, который успел сжать губами папиросу и подпалить ее. Увидев заключённого, одетого в форму, Эйхманис скривил губы, да показал свой устрашающий, пробирающий до самых костей, ледяной оскал. Начлаг движением согнутых пальцев приказал Сергею приблизиться, а сам выдохнул прогорклый дым, да кончиками пальцев убрал сигарету из губ. Руками мужчина прошёлся по плечу подошедшего, крепче сжал, да приблизил к себе, поворачивая и заставляя оказаться прижатым к столу. И снова слишком унижающая поза, и снова начлаг тешил свое самолюбие, пристально глядя в глаза Мезерницкому и дым в лицо ему выдыхая. Знал, что тот не курил, а оттого ещё сильнее рад был видеть, как тот закашлялся, да глаза зажмурил. Сделав очередную затяжку, Федор приблизился к уху Сергея, да вновь выдохнул дым, обжигая своим дыханием ухо и шею прижатого:       — Ну и кто из нас теперь поганый красноармеец, а? Отвечай, Мезерницкий, знаешь ведь, как я ответы из тебя выбить могу.       — Красноармеец вы. Вы и комедиант, жалкий и такой паршивый. Я вас ненавижу, как и всё ваше поганое отребье, — тихо произнес Сергей, глаза на начлага поднимая. Он был готов ко всему: к тому, что его ударят, начнут пинать ногами, снова решат унизить, поставив на колени. Однако он и подумать не мог, что начлаг решит действовать иначе: решит оклеймить его раз и навсегда, потушив сигарету об особо чувствительную кожу, какая находилась прямиком за ухом. Боль смогла проникнуть по всему его телу, но больше всего, конечно же, отпечаталась на ухе, за мочку которого начлаг не переставал цепко держать, как провинившегося мальчонку.       — Форму носить, не снимая. Узнаю, что хоть на секунду снял китель — ты знаешь, что будет, — отчеканил Эйхманис с удивительной насмешливостью и спокойствием, какое, на самом деле, пугало даже сильнее, чем привычная ненависть и злоба. — Сегодня у тебя была пробная репетиция. А если провинишься, почувствуешь всю прелесть спектакля целиком. — последнее, что произнес мужчина, прежде чем ухо отпустить, а самому наконец отстраниться. — Свободен! — прокричал он, а затем рассмеялся, взяв ещё одну сигарету в губы и прекрасно понимая, что этого театрала он всё-таки заклеймил.