Лжец на кушетке

Мама, мы все попадём в ад.

Я пишу это письмо и желаю тебе всего хорошего.

Мама, мы все попадём в ад.

А знаешь...

Мама, мы все умрём.

Прекрати задавать мне вопросы,

Я ненавижу, когда ты плачешь.

Мама, мы все умрём.

My Chemical Romance — Mama

      Наступил апрель. Солнечными лучами он незаметно пробрался в и без того светлую гостиную, благодаря чему Тимур в свой долгожданный выходной даже в предвечерние часы мог читать без дополнительных источников света.       Тимур расслабленно лежал на коленях Марты. Его голова покоилась на её тёплой коже, а руки неловко сжимали книгу, страницы которой он листал неуверенными движениями. Бумага шуршала под пальцами и отвлекала, отчего слова плыли перед глазами, не оставляя следа в сознании.       Марта мягко поглаживала его волосы. Обычно такие нежные касания действовали на Тимура умиротворяюще, но сейчас из-за них ему никак не удавалось сосредоточиться на книге. Ещё больше внимание Тимура рассеивал её голос — когда-то наполнявший сердце радостью, он звучал отдалённо, как эхо в пустом зале, и то и дело вынуждал его отрываться от книги.        — Тимур?       — М?       — Ты стал часто перерабатывать. Синяки под глазами не сходят. Может, есть возможность как-нибудь уменьшить нагрузку?       — Боюсь, что нет. Ты же знаешь, что у меня бывают острые пациенты, которых приходится принимать в нерабочее время, — и ведь Тимур говорил почти правду, разве что не всю. На самом деле единственный его «острый пациент» не давал о себе знать полторы недели. В какой-то степени такое положение дел уже начинало беспокоить Тимура, поэтому последние дни он намеренно задерживался в своём кабинете дольше положенного на тот случай, если Руслан внезапно объявится и снова заставит его ехать куда-нибудь на отшиб.         Марта на некоторое время притихла, и Тимур вновь попытался сосредоточиться на тексте. Однако, стоило подумать о Руслане, как мысли о нём стали пробиваться поверх книжных образов.       Тимур мало что помнил с прошедшего концерта, но зато в памяти отчётливо отпечаталась дорога от клуба до метро. В его воспоминаниях не сохранились разговоры или какие-либо ясные картины прогулки, но он с точностью мог восстановить свои ощущения, которых не испытывал очень давно. В ту ночь, где-то в полумраке возле шумной трассы, его окутало спокойствие, и поразительным было то, что это чувство ничем не походило на привычно натянутую маску сдержанности, так необходимую на работе и дома. Это спокойствие было настоящим, искренним, чем-то забытым и вновь возрождённым.        Фантом того состояния сладостно щекотал сознание и вырывал Тимура из омута алкогольного забытья на поверхность, отчего его сердце сжималось от вины и смятения. Как вообще могло быть возможно, что даже сейчас, когда он находится в своей уютной квартире рядом с женой, он ни на шаг не может приблизиться к чему-то хотя бы отдалённо похожему на то, что испытал наедине с каким-то мальчишкой на промозглой улице?        Абсурд.       Тимур больше не старался вникнуть в повествование книги. Он прислушался к себе и попытался оживить воспоминания, связанные с Мартой, чтобы переключиться с той нелепицы, которая творилась у него в голове. Её добрая улыбка, искорки в ярких зелёных глазах, заботливые слова и лёгкие прикосновения, — всё это существовало не только в прошлом, но и сопровождало его в данный конкретный момент времени. Тимур не был уверен в том, что когда-либо испытывал настоящее счастье, находясь рядом с Мартой, но раньше, сложно было сказать, сколько лет назад, он находил в её обществе утешение. Теперь же он едва ли нащупывал в себе что-то, помимо желания отстраниться. Совместное времяпрепровождение с ней стало скорее бытовым ритуалом, от которого Тимуру не позволял отказаться долг. Сейчас, лёжа на коленях Марты, он не ощущал в себе ничего, кроме сомнений, и вновь и вновь задавался вопросами, на которые не хотел знать ответов.        Почему всё изменилось? Когда? Что ему нужно на самом деле?        Марта, не подозревая о внутренней борьбе Тимура, продолжала гладить его по голове, словно стремясь успокоить не только его, но и те бурные потоки, что скрывались под внешней вуалью безэмоциональности. Тимур одновременно чувствовал тепло её любви и гасящий его холод бетонных стен, которые сам некогда воздвиг. Не выдержав этого контраста, он наконец отложил книгу и попытался улыбнуться, вкладывая в этот жест ответную любовь. Он знал, что улыбка вышла натянутой и неестественной, но она была единственным, что он был в состоянии дать Марте.        — Мне тоже хочется проводить с тобой больше времени.        — Я знаю.        Приподнявшись, Тимур хотел было поцеловать её, но на журнальном столике, стоявшем рядом с диваном, завибрировал телефон. Тимур тут же отвернулся и глянул на светящийся экран.        — Не возьмёшь трубку?       Кажется, Тимур был готов ответить на звонок Руслана даже в присутствии жены. Вот только звонил вовсе не Руслан. Номер звонившего не определился.        Тимур лёг назад на колени Марты и прикрыл глаза, чтобы скрыть, что этот звонок расстроил его.        — Реклама какая-то, пусть звонят.        — Хорошо. Давай тогда поговорим. Мы так давно вот так просто не проводили время вместе. Я тут как раз хотела обсудить…       Вибрация отключилась, и вместо неё пиликнуло уведомление об СМС. Тимур резко сел, из-за чего Марта вздрогнула и замолчала.        Прочитав первую строчку сообщения, Тимур встал с дивана, и, не оборачиваясь, бросил:       — Извини, это пациент. Мне срочно нужно уехать.        — Ладно. Не знаешь, во сколько вернёшься?       — Не имею ни малейшего понятия.        Тимур почти вышел из гостиной, но напоследок всё-таки заставил себя спросить:       — Ты не обижаешься на меня? Слишком внезапный вызов.        — Нет, конечно. Работа есть работа, я знала, на что иду, когда выходила замуж за психиатра.        Сказанные слова не вязались с потухшим тоном голоса, но Тимур решил не обращать на это внимание и пошёл собираться.        

***

      Тимуру было не свойственно торопиться, но после сообщения от соседа Руслана он долетел до метро за пару минут и через час уже был на пороге ненавистной хрущёвки, где жили парни. Чёрт побрал Руслана давать номер Тимура кому-то ещё, тем не менее в сложившейся ситуации это как будто бы было неплохо, поэтому Тимур задушил поднявшееся в нём раздражение.        Тимур постучал, и дверь открыли почти мгновенно. Как он и ожидал, на пороге стоял парнишка с красной чёлкой. Тимур не помнил наверняка, но, вероятно, именно этот парень играл на барабанах на концерте.        — Не будем распыляться с любезностями. Скажи мне коротко и по существу, что произошло, — отчеканил Тимур, зайдя в квартиру и сняв пальто.        — Как я написал, он не спал неделю или около того. А пару дней назад ему позвонила мамка, и он тупо скис. Из комнаты не выходит. Док, ты же мозгоправ, сделай что-нибудь.        — Он курил травку?       — Я не знаю. Он когда в такую депру впадает, я его трогать боюсь. Он же бешеный. Я Влад, кстати. И если что, док, не говори, что это я тебя позвал, ладно? И про мать я тебе тоже ничего не говорил!        — Детский сад, — вздохнул Тимур.        Он осторожно приоткрыл дверь в комнату Руслана. Свет был выключен, и Тимуру пришлось зайти в кромешную темноту. По расположению вещей он помнил только то, что по левую руку от двери стоял стол со стулом, а возле противоположной стены — кровать.       Чтобы не включать люстру, Тимур зажёг на телефоне фонарик и положил его на угол стола. Он перенёс стул к кровати и сел.        Сугроб одеяла, до этого не подававший признаков жизни, тут же зашевелился.        — Я говорил тебе не заходить, какого хуя ты здесь забыл? — Руслан сбросил с себя одеяло и покрасневшими глазами уставился на Тимура, толком не понимая, кого видит.       Тимур молчал, и Руслан тоже замолк, соображая, кто перед ним. После затянувшейся паузы Руслан более заторможенно произнёс:       — Ты не Влад.       — Верно, я не Влад.        — Похуй. В любом случае мой вопрос сохраняется: какого хуя ты здесь забыл?       — Мы отменили встречу на прошлой неделе, поскольку на позапрошлой встречались два раза. На этой неделе всё в штатном режиме, я же должен следить за тем, выполняешь ли ты наши договорённости.        — Как поёшь, док, а. Так бы и сказал, что трепло Влад тебе что-то наплёл. Притащился выспрашивать про мои тёрки с мамкой, да?        — Меня касается только то, куришь ли ты, и твои проблемы со сном. Ничего другого я обсуждать не собирался.        — Я не курил. На честном слове поверь и можешь валить.       Руслан вновь завернулся в одеяло и отвернулся к стене.       — Тогда, может, расскажешь мне, почему глаза такие красные?       — А ты попробуй не спать неделю и сам мне расскажи, — не поворачиваясь, буркнул Руслан в стенку.       Тимур смотрел в кудлатый затылок мальчишки. Руслан напоминал замученного щенка — взъерошенного, уставшего и оттого гавкающего. Его поведение было инфантильным, но Тимура оно позабавило.        Раз щенок не давался в руки, его нужно было приручить.        — Раст, помнишь ли ты, когда впервые столкнулся с бессонницей?       — Я всегда плохо спал.        — Можно ли считать бессонницу твоей хронической болезнью или же в том виде, в каком она есть сейчас, она стала проявляться в определённом возрасте?       Руслан наконец повернулся к Тимуру лицом, и злобно на него зыркнул.        — Док, что тебе нахер от меня надо?       — Ровным счётом ничего, если, конечно, ты не заинтересован в том, чтобы я глубже погрузился в твою симптоматику и в перспективе назначил подходящее медикаментозное лечение.       — Какой в этом смысл? Я ещё могу сорваться с травкой, рано говорить о таблетках.       — А ты думаешь, что не справишься?        — Думал поначалу, что дело плёвое, но сейчас уже не уверен. Меня колбасить начало.        — Ты имеешь в виду синдром отмены?       — Если это та херня, когда весь твой организм плющит и тебе становится ещё паршивее, чем раньше, то да, именно эта херня.       — Сейчас твоя бессонница действительно может быть усугублена отказом от курения, но этот период продлится максимум полторы-две недели. Это не тот срок, с которым невозможно справиться, как считаешь?       — Хуй знает… наверное.       — Я здесь в том числе потому, что бороться с зависимостью в одиночку тяжело. Давай обсудим то, что тебя сейчас беспокоит больше всего. Мог бы ты привести конкретные примеры своего состояния, когда не выдерживаешь и готов сорваться?       Руслан сел на кровати и, уткнувшись в одеяло, захохотал. Смех вышел крякающим и едва ли весёлым. От него сквозило отчаянием.        — Док, ты просто невероятный пиздобол. Ты здесь, чтобы помочь мне? Да хрен там плавал. Ты здесь, потому что ссышь, что я тебя жёнушке сдам. Ссышь настолько, что даже сам прибежал, хотя я тебя не звал.       — После того, как мы договорились о еженедельных встречах, твой шантаж отошёл для меня на второй план. Ты прав: быть у тебя на побегушках и постоянно думать о том, что тебе взбредёт в голову в следующий раз, — это далеко не то, что доставляет мне удовольствие. Однако я придерживаюсь врачебной этики. Не важно, стал ты моим пациентом по устному соглашению или по официальному договору, я несу за тебя ответственность и выполняю свои обязанности в соответствии с договорённостями.        О своём личном профессиональном интересе Тимур, разумеется, умолчал.        — Ты это сейчас серьёзно, док? Ебать какое благородство.       — Это не благородство. Терапия — это в первую очередь о человеческих взаимоотношениях, принятии и доверии. Ты можешь не верить мне, да и не должен, однако я буду руководствоваться собственными принципами. Также в твоём праве просто молчать и не отвечать на мои вопросы, но как минимум час, предписанный классическим регламентом сессии, я проведу с тобой.        Руслан выпутался из одеяла и, чуть не споткнувшись о ногу Тимура, молча пошаркал к столу. Как теперь заметил Тимур, на пыльной столешнице лежал гитарный чехол. Руслан достал акустическую гитару и рухнул с ней назад на кровать. Он начал наигрывать какую-то мелодию, и она показалась Тимуру знакомой.        Совсем не обращая внимания на гитару в руках, Руслан тихо, будто не хотел, чтобы его услышали, произнёс:       — Где-то в тринадцать лет со сном стало хуже. Скорее всего, я больше соображать начал, вот и не мог больше спокойно дрыхнуть, когда вокруг хуятина происходила.       — Не поделишься подробнее?       — А чем тут делиться? У тебя небось каждый второй психушник приходит и плачется о том, какое у него хуёвое детство было. Ничего нового я тебе не расскажу.       — Мы сейчас говорим не о других людях, а о тебе. У каждого своя собственная история и свой опыт.        — Да не о чем тут говорить. Давай сам выскажешься, у тебя ведь сто пудов есть какие-нибудь гениальные гипотезы.        Руслан хоть и начал поддаваться, всё же был тем ещё упрямцем, поэтому, чтобы не разрушать и без того слабый терапевтический альянс, Тимур не стал возражать.        — Я предполагаю, что твоя бессонница может быть лишь одним из симптомов другого заболевания. Ты слышал когда-нибудь про антиципаторную тревогу?       Не переставая играть фоновую мелодию, Руслан замотал головой. Он кривился, но, судя по тому, что он начал смотреть на Тимура, в нём всё же пробудился интерес к разговору.        — Это боязнь различных проявлений, таких как потеря сознания, покраснение лица, паника при езде в автомобилях, автобусах, метро и переходе через мосты, страх высоты, учащенное сердцебиение и т. д. Часто из-за такого страха действительно случается то, чего человек опасается. Чем больше он волнуется из-за симптома и чем сильнее его подавляет, тем с большей вероятностью тот возникнет. Например, пациент боится покраснеть, но стоит ему подумать об этом, как он тут же заливается краской, даже если изо всех сил пытается совладать с собой.       — Не, док. Это вообще не про меня. Как ты мог заметить, ни мостов, ни машин, ни тем более своего покрасневшего ебальника я не боюсь.       — А сон?       Пальцы Руслана замерли на струнах.        — В смысле?       — Давай представим мальчика, у которого не всё спокойно в семье. Дома он часто чувствует себя встревоженным, напряжённым, испуганным и несколько подавленным. По ночам он ложится спать и изо всех сил пытается заснуть, но, чем больше он убеждает себя, что пора отключиться, тем меньше хочет спать. А если он всё-таки вдруг засыпает…       — Он засыпает, и его будят, — продолжил за Тимуром Руслан. — Будят либо криками и грохотом, либо трахом с очередным хахалем — таким громким, что из-за мерзости хочется вырезать себе барабанные перепонки. Он долго успокаивается и пытается уснуть снова, но его будят вновь и вновь. Каждый раз он подскакивает в холодном поту, и его трясёт. Иногда посередине ночи к нему даже врываются в комнату и с матами вытаскивают из кровати, чтобы он сбегал за сигами или приготовил какую-нибудь жрачку. В такие ночи он вообще больше не ложится в кровать, а только сидит и ждёт утра, надеясь, что утром что-то изменится. Вот только годами ничего не меняется.        — Тебе знакомо это, правда?       Руслан обнял гитару и, прикрыв глаза, приложился лбом к холодному грифу. Тимур ждал его ответа, но Руслан словно отключился и больше ничего не говорил.        — Хорошо, полагаю, ты просто порассуждал об образах, которые тебе пришли в голову. Если вернуться к антиципаторной тревоге и бессоннице, есть ли у тебя какие-нибудь мысли о том, как в случае этого мальчика они могут быть связаны?        — Док, я не запомнил, — вяло отозвался Руслан. — Я туго соображаю и не понимаю, что значит эта твоя а… анти-чего-то тревога.        — Ничего страшного, давай перефразирую. Как тебе кажется, мог ли мальчик из-за такого травматичного опыта с постоянными пробуждениями во враждебной среде попросту начать испытывать страх? Например, может, он настолько привык к тому, что его вечно резко вырывают из сна, что подсознательно начинает бояться заснуть? Ведь заснуть — это всё равно что обречь себя на болезненные пробуждения и долгую ночь мытарств с попытками снова уснуть. А если, как ты представил, его ещё и гонят на улицу или заставляют что-то делать по дому, есть ли смысл вообще спать? Всё равно потревожат. Всё равно не дадут отдохнуть. Всё равно придётся просыпаться. Могла у мальчика при таких условиях случиться бессонница?        — Звучит логично.        — А как думаешь, в те минуты, когда ему всё-таки удавалось подремать, ему могли плюсом ко всему сниться кошмары? Может, снятся до сих пор и вызывают перед сном ещё больший страх?       — Да.        — Эти кошмары абстрактные или содержат реальные образы — например, конкретные сцены из прошлого или того, что происходило недавно?        — Мне кажется, он никогда ни с кем этим не делился, так что не возьмусь говорить за него.        Руслан отложил гитару и сел, натянув на плечи одеяло. Должно быть, он надеялся на то, что через ватный кокон Тимур не сможет увидеть его насквозь, но опущенная голова и потупленный взгляд давали возможность читать его, как открытую книгу.        — Возможно, есть что-то, что ты хотел бы сказать этому мальчику? Представь, что он твой друг, который нуждается в совете.        Руслан закусил кольцо в губе и задумался. На его лице не осталось и следа ухмылки.        — Я бы посоветовал ему насрать на всех людей, которые не дают ему спокойно жить. Набраться смелости и бросить всё это говно, убраться подальше. А ты, док?       Руслан прямо посмотрел на Тимура. В бездонных омутах его голубых глаз отсутствовала какая-либо надежда на понимание и поддержку: в них колыхалась только тревожная тень, блуждающая за слегка опущенными веками. В полумраке в расширенных зрачках отражались смешанные чувства — тоска, страх и готовность в любое мгновение выйти из себя. Вокруг царила тишина, но Тимур слышал безмолвный крик, обращённый к нему. В мутном взгляде прочитывалась целая история, которую можно было рассказать только без слов, и Тимур не смог противостоять заключённым в ней эмоциям.       Это было непрофессионально, неэтично и почти аморально для психотерапевта, но Тимур ощутил острую потребность притянуть Руслана к себе и хотя бы таким образом выразить своё участие.       — Я считаю, бывают такие моменты, когда лучше ничего не говорить. Я бы просто обнял этого мальчика.        Тимур только подумал об этом, но уже через секунду встал со стула и, склонившись к Руслану, запустил руки под одеяло. В душе Тимур рассчитывал на то, что Руслан взорвётся и отпихнёт его, но, видимо, у него совершенно не было сил для сопротивления. Руслан, наоборот, потянул Тимура к себе, вынуждая сесть рядом, и уткнулся разгорячённым лицом в его плечо. Он так трогательно и беспомощно вжался в него, что Тимуру показалось, что перед ним кто-то другой — явно не тот, кто несколько недель назад подставлял лезвие к его горлу, и тем более не манипулятор, измывающийся над людьми ради собственного удовольствия. Он обнимал того самого мальчика с непроработанными травмами, песню которого, замерев, слушал под мостом.        — Док… — промычал Руслан в ткань водолазки. Только теперь Тимур заметил, что она стала влажной.        — Да, я слушаю тебя.        Сквозь пробивающиеся слёзы Руслан, давясь воздухом, затараторил:       — Док, почему так, а? Почему моя собственная мать вспоминает обо мне только тогда, когда ей что-то от меня нужно? Сначала посылала на все четыре стороны, когда я уезжал, а теперь названивает бухущая, на жалость давит и просит денег. А сама при этом всю жизнь говорила мне о том, что я своим дранием струн и отвратным голосом и гроша никогда не заработаю! Бесит! Как же, сука, бесит! Бесит, и одновременно как будто в душу насрали. Я ведь… Док, я ведь в этом мире совсем один. Иногда мне кажется, если мать перестанет названивать, я попросту исчезну, потому что обо мне больше некому вспоминать.        — А как же твой сосед по квартире? Друзья? Поклонники?        — Они мне не друзья, док. Они просто… моё окружение, но точно не друзья. И с Владом я познакомился недавно, когда валил из своего Подзалупинска и голосовал на дороге, ловя машину. Просто повезло, что он меня подобрал и дал снять у него комнату. Ещё и музыкантом оказался, предложил группу с его другом-басистом создать… Но это всё не то. Совсем не то. А тут какого-то хера ещё ты припираешься и делаешь вид, что тебе не плевать. Нахуя это всё?       Внутри Тимура всё вопило о том, что он совершил огромную ошибку, переступив черту, за которую ни при каких обстоятельствах нельзя было заходить. Однако ему это было безразлично. Сейчас, когда он прижимал к себе трясущегося в рыданиях Руслана, в нём что-то щёлкнуло, что-то изменилось, и ему захотелось проявить свои настоящие, человеческие чувства, а не врачебную отстранённость. Вместо того, чтобы быть над ситуацией, он решил погрузиться в неё, как обычный человек, который способен утешить другого человека — потерянного и одинокого.        Не переставая обнимать Руслана, Тимур опустил ладонь на его взъерошенный затылок и осторожно, словно боясь уколоться о колючки, которые в любой момент могли проступить, поглаживал его по голове.       — Я здесь, потому что мне не плевать. Полторы недели я ждал твоего звонка.        — Пиздобол, — прошептал Руслан.        Они ещё долго сидели неподвижно, пока Тимур не почувствовал, что Руслан стал заваливаться на него.        Успокоившись, Руслан задремал, и Тимур аккуратно уложил его и укрыл одеялом. Лицо Руслана было опухшим и покрасневшим от слёз, но, прежде чем уйти, Тимур задержал на нём взгляд, и уголки его губ приподнялись в лёгкой улыбке.        На следующее утро Руслан прислал СМС с одним единственным словом: «Спасибо».        Они стали на шаг ближе друг к другу, пусть разумные терапевтические методы и были отброшены.