вой под луной

Волчье поселение вовсю гудит перед предстоящей традиционной охотой, где свободные молодые альфы и омеги должны найти себе долгожданную пару. Чонгук топчется на месте, неконтролируемо сдирая зубами чешуйки с губ, мнёт пальцами подол молочной рубашки, доходящей ему до колен, всматриваясь в лес. Тот будто бы зазывает своих детей шелестом листвы и шипением ветра, зная, какой сегодня величайший день. Сердце у омеги стучит неровными ритмами, а ладони жутко потеют и чешутся из-за паники. Дышать становится немного затруднительно, и Чонгук, глотая кислород через рот, суматошно бегает угольными зрачками по широкой поляне, лишь бы не упасть в обморок. Вокруг собралось и молодое, и старшее поколение, в котором важную роль занимает вожак стаи, стоящий возле высокого дуба. Статный мужчина, на плечах которого накидка из шкуры медведя поверх такой же светлой рубашки, терпеливо ждёт, когда сможет объявить о начале чтимой охоты. О, Великая Луна! Чонгуку, которому недавно исполнилось двадцать лет, невероятно как страшно, словно его ведут к человеку, питающемуся мясом оборотней, или к ведьме, что наколдует ему ещё пару ушей с бородавками. Дико от мысли, что его поймает какой-нибудь неотёсанный волчара, жизнь с которым превратится в настоящий ад, трактованный старинной установкой: брюхо к земле, морду к лапам, хвост в сторону при одном желании главы семьи. Потому что так случилось однажды с одним омегой из поселения пару лет назад, чей альфа, в обществе прикидывающийся белой овечкой, избивал его до ярких гематом на скрывающихся под одеждой участках тела и насиловал, пока тот не понёс волчат. Как так вышло, что деспота изгнали с позором, Чонгук понятия не имеет, видимо, паренёк нашёл в себе силы, дабы поведать чудовищную правду. А что, если и Чонгука заграбастает в абьюзивную охапку альфа с такими же скрытыми замашками? Омега старается об этом не думать, но не получается — рой неутешительных мыслей преследует его по пятам, когда узнал, что в этом году он один из тех, кто в силу возраста обязан принять участие в охоте. — Ты трясёшься. — Мягкий голос за спиной вынуждает дёрнуться и ойкнуть, испуганно обернувшись. — Нервничаешь? — Придурок! Вот кто подкрадывается сзади, а? — Кулаком бьёт подошедшего парня в крепкую грудь, мило нахмурившись. — А ты как думаешь? — нервно хмыкая. — Я буквально вручу себя неизвестному на всю жизнь. — Если не забыл, мы все друг друга знаем, — вздёргивая острую бровь, напоминает Тэхён. — Да боже, не придирайся к словам, я же образно, — закатывает глаза Чонгук, цокнув. — А ты присмотрелся к кому-нибудь уже? Честно, омега, сам того не зная, не желает услышать ответ на собственный вопрос, который вылетел изо рта быстрее, чем мозг успел рационально подумать. — Не знаю, сложный вопрос, — неопределённо пожимает плечами Тэхён, чем выбешивает собеседника. Проследив, как алые омежьи губы негодующе сжались в тонкую полоску, лоб нахмурился, альфа издаёт смешок. Так бы и затискал, но пока что нужно держать свой порыв в узде. — Расслабься, в нашей стае нет одичалых и действующих на первобытных инстинктах, как было раньше. Чонгук, поверь, тебя никто не тронет против воли, охота не на причинение вреда ведь построена. Нам, альфам, не нужно, чтобы будущая пара нас боялась. — Правда? — Да. — Поддевает пальцами нос парня, отчего тот морщится смешно, фыркая и уворачиваясь от вездесущих лапищ друга. — Ты прекрасно выглядишь, кстати. Даже если не считать твоих синюшных кругов под глазами, говорящих, что ты опять страдал бессонницей. — Боже, Ким, ты такой говнюк. — Чонгук пытается сделать серьёзное выражение лица, будто бы задет чужими словами, но улыбка так и просится наружу, отчего уголки губ приподнимаются. Поскольку от нелепого разговора стало чуточку лучше, былая паника утихла, больше не скребёт по солнечному сплетению. — Мой тебе совет: не раскрывай рот перед своей будущей парой, а то от дебильных комплиментов она сбежит. Юноши пристально глядят друг другу в глаза, прищуриваясь, а затем взрываются громким смехом, привлекающим излишнее внимание остальных из стаи. Среди них и их родители, что с озорными хитринками в глазах переглядываются. Ох, уж эта слепота невинная, не позволяющая догадаться об очевидном. К слову, Тэхён — единственный сын вожака, наследник Ким Намджуна, и тот ясно дал понять альфе накануне, чтобы без омеги, которому бескорыстно ссыт в уши про дружбу между ними в течение нескольких лет, не возвращался. А Тэхён и не собирался ловить в свои надёжные лапы кого-то другого, кто не Чонгук с лучезарной улыбкой, на которого сейчас смотрит наверняка влюблённо и пропускает взволнованный удар в сердце. Как же сильно и глубоко он вляпался в омегу, в чьих каштановых пушистых волосах переливаются золотистые блики прощающегося с очередным днём солнца, а в больших глазах — искорки, похожие на маленькие кристаллики. По поляне проходит протяжный вой патрулирующих на границе оборотней, вынуждающий всех собравшихся замолчать и затаить дыхание. Время пришло. — Смотри в оба, волчонок, твой альфа обязательно тебя догонит. Шёпот мягкого тембра щекочет ушную раковину Чонгука, который впал на мгновение в прострацию, из-за чего он снова дёргается и с непониманием лупится на довольного сказанным Тэхёна. Альфа обезоруживающе слепит присущей ему странной улыбкой, прежде чем, потрепав его по макушке и подмигнув, вернуться на прежнюю позицию. Шлёпнув вспотевшими ладонями по горящим отчего-то щекам, чувствующий некий колючий трепет по коже, омега закусывает губу. — Идиотина, — смущённо бубнит под нос, смотря на то, как Тэхён о чём-то деловито переговаривается и смеётся с другими молодыми альфами. И когда патрулирующие оборотни вновь воют на родимую луну, серебряный отблеск которой отражается на водной глади небольшого озера, вожак стаи прокашливается и обводит всех ждущих старта властным взглядом. Омеги, разодетые в укоренившееся одеяние со времён праотцов — в одни лишь молочные рубашки до коленных чашечек, выходят к полосе, граничащей с тропой в лес, в то время как альфы в хлопковых штанах и рубахах такого же цвета остаются позади. Монотонный треск сверчков, затаившихся среди травы, сопровождается громким и авторитетным, таким, что внутренние органы сотрясаются: — Да начнётся же главное событие в вашей жизни! — и вожак опускает поднятую к ночному небу руку, давая позволение для начала охоты. Сглотнув огромный ком, застрявший поперёк горла, Чонгук бросает беглый тревожный взгляд на почему-то напряжённого Тэхёна, прежде чем в прыжке обратиться и сорваться вглубь тёмного леса. Первыми действуют, что естественно, разумно, омеги, сбросившие с себя одежду — для форы и попытки затеряться. Пока Чонгук стремглав кидается вперёд, ломая песчано-жёлтыми лапами сухие ветки под панический шум в ушах, его волчица внутри остаётся спокойной, но с тем же и взбудораженной. Она ждёт не дождётся встречи со своей парой, дарованной священным духом леса, приветливо виляя хвостом, чего не понимает Чон. Будто бы волчица уже давно признала чужого волка, из-за чего так реагирует, вынуждая немного сбавить темп в попытке найти определённое, своё. Восприимчивый ко всему нюх улавливает смешанные запахи омег, разбежавшихся по разным сторонам, альф, которым в скорости дают разрешение, и они с утробным воем бросаются в погоню. Больше нет времени для препирательства с собственной сущностью. Чонгук возобновляет бег. ☽ ☽ ☽

, ‘

☽ ☽ ☽ Силы иссякают, а желудок начинает жалобно урчать уже через полчаса, требуя пищу. Немудрено, ведь практически сутки крошки во рту не было. Забывал есть, занимаясь нещадной для мозга саморефлексией в кровати, с которой не вставал, если не было естественных позывов. Проходя мимо густых кустарников, вскинувший морду Чонгук ведёт мокрым носом и, когда не ощущает чужих запахов на близком расстоянии, устало заваливается на землю возле высокого хвойного дерева. Успевшая охладеть почва остужает толстую кожу под песчано-жёлтой шерстью. Оборотень укладывает с фырчанием из-за щекочущей его травинки тяжёлую морду на передние лапы, позволяя себе немного отдохнуть и перевести дух. Тем более за ним никто не гонится, да постороннего шума не слышно поблизости, как если бы какой-нибудь волк, участвующий в брачной охоте, передвигался рядом. Волчьи глаза, светящиеся в темноте леса золотом, слипаются, и Чонгук, хорошенько зевнув, несколько раз моргает. Омега мечтает, когда уже закончится охота, потрепавшая все его нервные клетки, чтобы ополоснуться, поскольку даже ночью неимоверно душно, и, одевшись в любимую пижаму, лечь спать. Всё-таки бессонница, от которой Тэхён заметил на его лице следы недосыпа, даёт о себе знать. С Тэхёном они познакомились ещё в детстве, когда Чонгук сиганул в чащу леса, испугавшись незнакомых ему людей, что столпились и, прикрыв ладонью рот, таращились на него, как на восьмое чудо света. Потому что волчонка с песчано-жёлтым окрасом, до жути худющего и продрогшего, подбросили к границе их поселения никому не нужным свёртком шерсти. Оставили умирать в лютый буран, безжалостно засыпающий холодным снегом малыша, тихонечко скулящего. Чонгуку было восемь человеческих лет на момент, когда его нашли патрулирующие лес оборотни во главе со старшим Кимом, который не смог оставить дитя чужака на верную погибель. Однако стоило Чону немного прийти в себя, выпутавшись из ледяных оков озноба, как он, оскалившись опасливо на блондинистого незнакомца с квадратной улыбкой, что сидел перед ним на корточках и причудливо рассматривал его, выбежал из открытой двери домика. Тёплого, уютного. Уносил маленькие лапки, не понимая, где оказался и кто все те люди, куда делся папа с вечно заботливыми руками, поглаживавшими его мягкую шерсть, если становилось скверно. Несмотря на жуткую усталость, Чонгук бежал всё дальше, утопая в хрустящем снегу почти по кнопку-нос; его сердце колотилось как запертая колибри в клетке — вот-вот и выпрыгнуло бы из груди. Волчонок плутал по незнакомой местности, скулил и ронял досадливые слёзы, что впитывались в без того мокрую шерсть, прежде чем на него, играючи зарычав, прыгнули и завалили в сугроб. Придавив немалой тушей для десятилетнего альфы, Тэхён бодал несколько минут сжавшегося в комок омегу мордой и, не увидев никакой реакции помимо частого содрогания, по волчей связи испуганно позвал отца, который покачал головой, а затем подхватил потерявшего сознание Чонгука на руки и унёс к лекарю. Позже выяснилось, что южную стаю, откуда был родом Чонгук, истребили браконьеры. Безжалостно убили всех, кого видели на своём пути, а некоторых более массивных так вообще кинули в кузов джипа, предварительно усыпив сильным транквилизатором, чтобы украсить стену шикарным трофеем — головой оборотня. Намджун, представитель лесной стаи, также узнал и то, что именно папа Чонгука оставил того у границы вопреки смертельной метели. Наверное, в надежде, что малыша найдут и о нём позаботятся в дальнейшем, подарят новую семью. Так и вышло: альфа и омега, которые не могли никак зачать, будто бы рок бездетности висел над их головами, приютили у себя восьмилетнего мальчика и стали для него любящими родителями и опорой во всём. О трагедии про свою родную стаю Чонгук узнал лишь через два года, когда окреп и морально, и физически благодаря трепетной любви, которой его окружали буквально все из поселения. Было сложно принять обрушившуюся, словно лавиной придавило грудную клетку, правду, но он справился с продолжавшейся неделю истерикой, оставив светлый образ родителя в памяти и под сердцем. Ни по кому больше не скорбел, ведь там, где он появился на свет, было не вздохнуть без разрешения властолюбивого вожака, стоявшего на самой вершине во всех смыслах. Плюс и Тэхён маячил на горизонте постоянно, не позволяя погрязнуть в угнетающих его мыслях. Поскольку семья вожака тесно дружила с семьёй Чонгука, то и их дети нашли общий язык. Не быстро — потребовалось несколько месяцев, чтобы омега привык к прилипчивому альфе, который всячески вначале пытался то утянуть его погулять по заснеженному лесу, то фыркал в мордочку, когда не удавалось куснуть за пушистый песчано-рыжий хвост. Чонгук относился к Тэхёну с осторожностью, ибо неловкость, застенчивость и некий страх щекотали солнечное сплетение, побуждая прятаться за Ёнджуном, папой. Старший омега посмеивался над сыном, убеждая, что Тэхён не обидит, что довериться ему стоит. И Чонгук доверился. Они сдружились так крепко, что не могли никак насытиться проведённым временем, резвясь на поляне в обличии волков и просто гуляя по живописному лесу на своих двоих. Всюду ходили вместе как липучки — куда альфа, туда и омега, и наоборот. Ссорились редко, но если и доходило до этого, то быстро мирились. Однажды, правда, Чонгук очень сильно был обижен и зол одновременно на Тэхёна, который по неизвестной ему причине не только запретил строго-настрого приходить к нему, но и близко появляться у крыльца его дома. Ломал голову вопросами: «Он устал от меня?» или «Нашёл нового друга?», не спал ночами и плакал в подушку от жгучей обиды, отказывался выходить из комнаты, свернувшись калачиком в постели. Так привык к постоянному присутствию Тэхёна, что без него хотелось выть. Или крушить мебель, чтобы щепки разлетались в сторону. Или кричать, срывая голосовые связки. Какая-то ненормальная ломка, из-за которой Чонгук был на себя не похож. Тогда-то Ёнджун и объяснил про причуды организмов, которые они будут проживать до старости: что после определённого возраста наступает у альф гон, а у омег — течка. У кого есть пара, проводят пятидневный недуг вместе, абстрагируясь от внешнего мира. Чонгук хлопал густыми ресницами и хмурился, ведь всё равно не понимал, почему Тэхён устроил ему что-то похожее на бойкот. Как оказалось, его запах амариллиса, утончённо-волнующий, действовал на Кима позывами обнюхать, приласкать. Внутренняя сущность альфы рвалась примагнититься к обладателю спокойствия и ассоциации дома, дабы смешать воедино их запахи. И чтобы не испортить дружеские отношения между ними, причинив, несомненно, боль, Тэхён эгоистично решил изолироваться от младшего, пока гон не ослабнет до конца и ясность ума не восстановится. А вот когда нагрянула первая течка омеги, болезненная и такая, что жаждал выпрыгнуть из собственного зудящего тела, Чону не хотелось быть вдалеке от Кима. Наоборот, хотелось прижаться и уткнуться в жилистую шею, чтобы жадно дышать полюбившимся запахом петрикора. Омега ссылался на реакцию его волчицы тем, что они с альфой привыкли друг к другу, вот потому-то желания такие смущающие и абсурдные и возникли. Только Чонгук не осознавал единственного — дух леса давно уже переплёл их души красной прочной нитью. Оборотень вздрагивает, рывком поднимаясь на мощные лапы, и выискивает сонным, но зорким взглядом потревожившую его причину. Всё-таки задремал, распластавшись под хвойным деревом. Чонгук самим нутром ощущает чужое присутствие, того, кто за ним наблюдает хищником, оттого шерсть встаёт дыбом. Только не это… Тупая головешка! Вот как можно уснуть в разгар брачной охоты? Аплодисменты, занавес. Ветер шелестит листвой, развеивая различные слои богатого запаха природы вместе с неприятным — кедрового ореха, что несусветным отторжением просачивается в дыхательные пути. Ухо песчано-жёлтого волка внезапно дёргается — реагирует на хрупкий хруст ветки, реализованный непонятно отчего. То ли мелкая зверушка пробежала, то ли кто-то покрупнее наступил. Чонгук замирает, превращается в каменное изваяние. Оглядывается по сторонам, но никого не замечает, а органы внутри продолжают трепетать от тревоги. Низко рыча и поджимая уши, омега припадает к земле, золотистыми глазами впиваясь в вышедшего из кустарников серого волка, который хищно клацает пастью и опасно надвигается навстречу. Так, как будто готовится напасть. По запаху трудно определить, кто из поселения сейчас нацелился на него, но времени нет это выяснять. Чонгук начинает двигаться вправо, когда незнакомый альфа — в его сторону; они кружат, друг на друга угрожающе рыча. Нет уж, он не позволит поймать себя этому волчаре ни за какие коврижки! Чонгук атакует первым: набрасывается на серого волка, бьёт лапами, отталкивая тяжёлую тушу на землю, стараясь не дышать чужим едким запахом. Лучше уж задохнётся, чем вдохнёт отголоски кедрового ореха. А после срывается, куда глаза глядят. Действия строптивого омеги ещё сильнее злят альфу, из-за чего он, вновь утробно зарычав, бросается в погоню. Чонгук петляет между высокими деревьями, кустами, острые ветки которых бьют по морде и царапают, вынуждая прорычать. Пушистым хвостом чувствует настоящего хищника позади, оттого сердце заполошно ёкает — в этой части леса они одни, если услышат его вой помощи, то не успеют прибежать. Не замечая поваленный толстый ствол впереди, песчано-жёлтый оборотень спотыкается и проезжается по земле, скуля от резкой боли в передней лапе. Нет-нет, только этого не хватало! Чонгук пытается встать, но у него не получается ни с первой попытки, ни со второй, отчего беспомощно поджимает уши, когда альфа достигает его. Когда победно скалится, длинным языком облизываясь. — А столько было прыти, — чужой голос в голове из-за волчьей связи злорадно усмехается. — Не подходи, иначе загрызу, Тайлер, — в ответ рычит, узнавая альфу, который подбивал долгое время к нему клинья. — Да брось, Чонгук, ты не в силах противостоять мне. Охота для тебя закончена, малыш, я тебя поймал. Готов стать парой? — Только через мой труп. Открыв будто бы второе дыхание, омега, превозмогая режущую боль в лапе, стремительно кидается в противоположную от альфы сторону. Пустой желудок сковывает спазмами голода и страха, вынуждая издавать скулёж сквозь острые клыки. Из-за дебильной хромоты и своего суперского невезения, бег Чонгука сдаёт позиции, чем пользуется Тайлер, имеющий явное преимущество: валит видно уставшего волка в траву и придавливает лапами, клацая челюстью прямо напротив оскалившейся морды. Рычит и не даёт подняться изворачивающемуся омеге, что всеми оставшимися силами старается его скинуть с себя. Тайлер выпускает давящие на омежью сущность феромоны, отчего волчица повержено ложится на брюхо и горько скулит, слёзно просит прощения у Чонгука, который цепенеет, притихая под весом намного крупнее, чем он, оборотня. Блядство… Бороться нет смысла, потому что раненый и обессиленный омега сможет сделать? Верно, ни-че-го. Голова песчано-жёлтого волка смирено накреняется, щекой ложится на мягкую траву, тем самым позволяя зарыться альфе мокрым носом куда-то в шею, шумно вдохнув сладко-цитрусовый аромат. — Боже, знал бы ты, как я долго этого ждал, — опьянённо рокочет Тайлер, вновь используя волчью связь. — Я ненавижу тебя, — дрожащим голосом выплёвывает Чонгук. Ему становится мерзко от самого себя — не смог отбиться, а теперь придётся связать жизнь с ненавистным человеком. Позорище. — Не разбрасывайся такими словами, — с рыком припечатывает, до выпущенной крови кусая за чувствительное ухо, из-за чего омега с болезненным воем под ним дёргается. — Стерпится — слюбится. Слышал о таком? Будешь беременным и по-другому запоёшь. У вас же, омег, чувства обостряются к паре в этот период, там и поймёшь, что я тебе нужен как никто другой. А пока будешь покорно ждать меня после охоты, хозяйничать по дому и подставлять зад, когда я захочу. Понял меня? — Да пошёл ты, — здоровой лапой бьёт в чужую грудь, пока покалеченная неприятно пульсирует, а брусничные капли с уха впитываются в шерсть. — Так и знай, что если поставишь мне метку, я покончу с собой, и ты навсегда останешься один с чувством глубокой потери. Я не полюблю тебя, Тайлер! Никогда! Запомни! Чонгук уже кричит надрывно, молясь, чтобы их разговор кто-нибудь, кто тоже участвует в брачной охоте, услышал и спас его от кошмара наяву, вышедшего из его самых плохих снов. Тщётные попытки сбросить каменную тушу Тайлера, вцепиться клыками в глотку, выдрать когтями серую шерсть — не увенчиваются успехом, тому будто бы нипочём неслабые потуги омеги. Всё напрасно. А Тэхён ведь обещал, что его никто не тронет, насильно не заставит быть с собой. Тэхён. Одно имя сладостно крутится на языке, и в золотистых зеницах скапливаются слёзы. Когда перед мутной пеленой в глазах виднеется открытая пасть, с которой на него стекает вязкая слюна, Чонгук перестаёт дышать. Замирает испуганным зверьком и зажмуривается, ожидая очередную порцию боли. Но ничего такого не происходит. Вместо этого сначала слышит раскатистое рычание, такое, что птицы взмывают крыльями и улетают прочь с веток деревьев, после чужой вес прекращает давить на диафрагму, а затем в нос забивается до боли знакомый запах. Петрикор. С нотками агрессии, тяжёлый и такой родной, что Чонгука прорывает и он скулит в неверии, уткнувшись мордой в рыхлый земляной покров. Тэхён услышал, Тэхён за ним пришёл. Серо-бурый волк встаёт впереди лежащего песчано-жёлтого, заслоняет собой, враждебно вибрируя грудным рыком и когтями скребя по земле. Защищает свою пару, панический страх которой отчётливо передаётся ему, в тисках сжимая сердце. Тэхён зол не столько на Тайлера, открыто намекнувшего, что в брачную охоту заполучит давно желанного Чонгука, сколько на себя, ибо сбился с пути и потерял запах амариллиса. Потому что не уследил и допустил, чтобы его волчонку навредили. — В рыцари заделался? — презрительно фыркает Тайлер, отряхивая шерсть. — Уходи по-хорошему, если жизнь дорога, — предупреждающе скалится Тэхён, оголяя клыки, которыми однажды удалось вцепиться в парня напротив. — Я дважды повторять не буду. За своё я и глотку перегрызу и не посмотрю на то, что твой отец троюродный брат моего. Уяснил? — Прикрываешься родителем как сопляк? Унизительно для тебя, для сына вожака. — Тайлер, ты и так самостоятельно заслужил себе изгнание, когда решил против воли присвоить себе омегу, — пропускает мимо ушей защитную колкость, намекая на волчью связь, по которой вся стая слышала богохульные выражения и мотивы. — Так что не усугубляй ситуацию. Тэхён старается уладить мирным путём стычку, без крови и рваных ран, пусть и клокочет внутри сущность разорвать на мелкие части альфу, посягнувшего на чужое. На того, кого сам священный дух леса избрал ему в пару на долгую жизнь. А за слёзы из любимых глаз-маслинок так тем более убить готов. Кидая взгляд на Чонгука, напряжённо наблюдающего за ними, Тэхён мысленно посылает успокаивающее: «Я рядом, волчонок, ты в безопасности», прежде чем вернуть убийственный фокус волчих глаз на притихшего Тайлера. Не к добру эта молчанка, понимает альфа. И в следующую секунду тот кидается на него, намереваясь вцепиться клыками, но Ким тоже не из робкого десятка, как-никак сын почётного вожака, а потому отражает удар, от которого противник отлетает и вписывается спиной в дерево. Серый волк скулит от боли, мотая мордой, его глаза наливаются опасным золотисто-красным цветом, когда он встаёт обратно на лапы. Не дожидаясь выпада от Тайлера, решившего начхать на относительно положительный исход, Тэхён бросается вперёд, заранее приметив уязвимое место. Массивными лапами наносит здоровый удар по рёбрам, слыша хруст костей, а затем, клацнув челюстью, вгрызается в шкуру. Свирепо зажимает её между зубов, рыча в холку оборотня оттого, что сопротивляющийся Тайлер не думает отступать — когтями впивается в него под собственный протяжный рык, вспарывая кожу. Металлический запах крови заполняет эту часть леса, словно порохом оседает на слизистой носа, и Чонгук, встрепенувшись, рвётся к раненому Тэхёну. Однако вывих лапы не даёт не то чтобы подняться с земли, но и элементарно подвигать ею. Волчица мечется из стороны в сторону, беспокойством и своей беспомощностью сжирая омегу, у которого слёзы не перестают течь, настрадавшееся за охоту сердце проламывает грудные позвонки. Чёрт! Нервный Чонгук золотистыми зеницами неотрывно следит за схваткой двух сильных волков, которые причиняют друг другу глубокие ранения, да костерит себя, что это всё из-за него одного. Если бы не он, то Тэхёна не задело бы извращённой по нему одержимостью Тайлера. Уши омеги поджимаются, а из пасти вылетает судорожный скулёж, когда невыносимо нестерпимый вой разлетается на всю округу, сковывая дыхание. Доходит, наверное, даже до поселения. Чонгук от волнения теряет сознание как сопливый подросток, в то время как Тэхён, честно заебавшийся из-за чужой тупой бойкости, отрывает кусок плоти серого волка, вынуждая того тут же издать болезненный вопль и свалиться ничком. Больше нет сопротивления, противник пал проигравшим. ☽ ☽ ☽

, ‘

☽ ☽ ☽ Что-то донельзя горячее, мокрое и шершавое касается его, на что Чонгук еле слышно урчит сквозь целительную дрёму, дёргая пушистым хвостом. Словно свинцовые, веки с трудом размыкаются, зрение мутное-мутное после отключки. Омега, пару раз моргнув, морщится, когда случайно двигает лапой, которая припухла и отдаёт онемением, как будто бы отлежал, но нет — вывих никуда не испарился. Вздрогнув от вопросительного рычания, переводит взгляд золотистых глаз чуть в сторону, натыкаясь им на серо-бурого волка, что склоняет как пёсик голову вбок, находясь на близком к нему расстоянии. Очень близком — дышит раскалённым потоком воздуха буквально ему в морду. Смотрит хмуро и изучающе. Осознание ударяет обухом Чонгука — Тэхён зализывал ему рану на прокушенном чужими дрянными клыками ухе. Потому как ощущения на нём довольно таки… влажные, точно от лечебной на волчьем языке слюны. Божечки, как же это… интимно и лично, присуще лишь парам, в конце-то концов! — Где?… — Сбежал. — Тэхён понимает его без продолжения вопроса. — Больше не стоит переживать насчёт Тайлера, он теперь не потревожит тебя и не тронет. Нет, Чонгук, он живой, — фыркает из-за вытянутой от подозрения изумлённой мордочки. А стоило убить ублюдка, остаётся недосказанным. — Как бы мёртвым он, поджав свой хвост, сбежал? Глупый. Что намного важнее: кроме ушка у тебя что-нибудь ещё повреждено? — Лапа. Подвернул, убегая, — Чонгук отчего-то тушуется, лепечет слишком тихо-тихо, даже собственного голоса не слышит в голове. Однако альфа разбирает омежий шёпот. Были бы у волчьей ипостаси брови, они бы недовольно сдвинулись к переносице. Тэхён собирается уже без лишних слов, переступив через чужие личные границы, как что-то естественное и обыденное, пройтись языком по травмированной лапе песчано-жёлтого волка, чтобы лечебной слюной снизить боль, но останавливается на полпути. Ибо Чонгук, по волчьи взвизгнув, в категоричном жесте стукнул его хвостом, так, что тот прошёлся мягкими и щекочущими ворсинками по сосредоточенной морде. — Что не так? — озадаченно спрашивает, тенью нависнув над омегой. Альфа не понимает реакции младшего. — Отойди. С помощью регенерации она заживёт и сама. — Честное слово, Чонгук сейчас телепортируется к праотцам оттого, что его прошивает ужасным стеснением от действий бесцеремонного Тэхёна. Да, они друзья-липучки, но зализывать раны — это уже как-то чересчур. Лично для Чонгука. — Не спорю, но так будет быстрей. И эффективней, если ты вообще обратишься в человека. Смогу ясно рассмотреть вывих, не скрываемый шерстью. — Что? — теряет дар речи. — Нет, нет, нет. Обойдусь, спасибо. Давай ты лучше поможешь мне встать, и мы как-нибудь доберёмся до поселения? Тэхён, правда, не нужно ничего мне зализывать. Настоящий конфуз. Фиаско. Голос Чонгука, связью отдающий в голове, явно барахлит от чужого такта бесстыдства вкупе с бестолковостью. Где это видано, чтобы омега, чьи душа и тело невинны, предстал перед не своим альфой обнажённым? Нет, конечно, всякое может случиться, например, на охоте, в которой нередко участвуют и омеги, те обращаются из-за определённой ситуации в человеческий облик, но Чонгук точно не собирается светиться нагишом перед Тэхёном. Уму непостижимо! Из-за ненамеренного представления, что ему всё же придётся это сделать, в жар бросает. — Чонгук, — вздыхает виновник его частого сердцебиения. Серо-бурый волк опускается перед омегой, умным, пронзительным взглядом стараясь до того достучаться вескими доводами, — не только волчица пострадала, но и человек в тебе, как ты не поймёшь. Верно, что мы быстро исцеляемся, но действенным способом всегда является сначала вылечить твою волчью ипостась, а уже потом самого тебя. Лекарь наш, Юнги, также считает, потому первым делом занимается осмотром нашего волка. Или ты хочешь, чтобы твоё препирательство привело к нестабильности голеностопного сустава и вызвало более серьезные проблемы в будущем? Как, например, хромота? — Не хочу, — бурчит Чонгук, делая точно жалостливые щенячьи глазки, когда поджимает уши к голове, мелко постукивая по земле хвостом. — Кто же меня потом хромого возьмёт-то замуж?… — Если любит, то возьмёт, — умалчивая, что любому, в каком бы состоянии не был младший, пусть даже второй хвостик у него вырастает, Тэхён сделает предложение, утащит к высокой иве и даст клятву верности. Другого не дано. — Но дабы не допустить такие последствия, давай скорее приступим к оказанию первой помощи. А когда окажемся в поселении, покажемся Юнги. Хорошо, волчонок? Песчано-жёлтый оборотень соглашается, положительно кивнув и издав фырчанье. Перспектива остаться инвалидом, конечно же, не прельщает, поэтому Чонгук больше не станет препятствовать рвению Тэхёна помочь, прикрываясь собственной идеологией. Ну, покажется обнажённым, ну, разрешит себя вылизать, подумаешь… Невелика потеря. Зато будет здоров. Физически. Морально — уже другой разговор, боится за своё сердце, которое начинает чаще биться по мере того, как альфа сокращает и без того мизерное между ними расстояние, обдавая горячим дыханием переднюю лапу. Шерсть местами вздыбливается, грудка то и дело ходит ходуном, а в крестец импульсами ударяет ток, отчего хвост неконтролируемо елозит по покрытой росой траве. Волчица внутри радостно взвизгивает, хвалит своего недогадливого человека и ликующе наворачивает круги. Тэхён же, прикрыв золотистые глаза, практически урчит от удовольствия, бережно проходясь языком по мягкой шёрстке, от которой в ноздри проникает сладко-фруктовый омежий запах. Он напоминает выпечку с нектарином, только-только вытащенную из печи. Усердно лижет, обильно смачивая лечебной слюной, лапу своего волчонка, что мелко подрагивает от удивительных ощущений. До покалывающего зуда приятных. — Закончил, можешь обращаться, — хрипло настолько, что Чонгук с трудом сдерживает скулёж. Чтобы не смущать и так сконфуженного младшего, Тэхён отворачивается и отходит к рядом растущему кусту малины, ставя заметку чуть позже нарвать немного ягод для волчонка. В горле у самого першит, ведь сдерживаться с парой, которую хочется пометить собственным запахом, слишком трудно и невозможно. Но Ким умоляет волка не торопить события. Пусть всё идёт своим чередом. Рано или поздно он сможет вдоволь залюбить омегу, из-за чьего судорожного вздоха уши встают торчком. — Пялиться некрасиво, — с укором подмечает Чонгук, усевшийся голым задом на подушку из густой травы. Обнимает себя за острые колени, прижав их к груди, и скрещивает тонкие щиколотки вместе, чтобы скрыть всё то, что недоступно для золотистых глаз. — Не стой столбом, Тэхён, скоро рассвет наступит. Нам ещё и твою лапу осматривать. Оборотень отряхивается, будто бы только-только искупался в озёрной воде, но на самом же деле отгоняет от себя разные недопустимые мысли, связанные с обнажённым омегой. Ничем не прикрытая песочная кожа искушает, доводит до кипения нервные импульсы волка, отчего приходится на мгновение прикрыть веки, после чего, вильнув серым хвостом, двинуться к Чонгуку. Золотистые глаза внимательно сканируют вытянутую ногу, задерживаются на слегка опухшей лодыжке, что налилась бледно-фиолетовой гематомой. Припав к земле брюхом и высунув язык, при этом любопытно вглядываясь аккурат в миловидное лицо, дабы считывать любые эмоции, ведёт им прямыми линиями по пострадавшему месту, вкладывая в это действие максимальную заботу. Тэхён улавливает прерывистый вдох, поджимание алых губ, а немногим позже — чужое неровное биение сердца, когда мордой трётся о моментом дёрнувшуюся ногу. Не ожидавший такого, Чонгук что-то бурчит себе под нос, явно негодующее, из-под спадающих на лоб каштановых кудрей следя прищуром глаз за мохнатым хулиганом. И совсем вот сов-сем неважно, что сжатые в кулак ладони пощипывают от желания потискать альфу в волчей ипостаси, потрогать уши, неспешно провести пальцами вниз по холке, доходящей ему до пупка, и лениво зарыться в мягкую шерсть. Такая тяга пугает и возбуждает одновременно. Когда Тэхён облизывается, и щекочущая влажность пропадает с лодыжки, Чонгук осознаёт, что старший закончил с так называемым лечением. И что боль прошла — ступнёй может двигать спокойно, без простреливающей вспышки. — Спасибо, — искренне благодарит омега, растягивая губы в полуулыбке, но тут же хмурится, обращая внимание на рубиновую засохшую кровь у волка на лапе. — Тэхён, я сейчас быстро найду кустарник облепихи или шиповника и сделаю тебе компресс. Не уходи никуда, я мигом. Успевает только невесомо дотронуться до серой шерсти с коркой, как Тэхён обращается в человека, из-за чего его взгляд направляется мигом вниз, смещается при этом вбок. А стоит подтянутому телу с лоснящейся загорелой кожей сменить траекторию от него поодаль, там и до сердечного приступа недалеко. Чонгук не ведает, чем решил заняться альфа, почему молча куда-то отошёл. Через бесконечную минуту омежьего замешательства кровь приливает к лицу слишком явно. Потому как Тэхён раскрывает его ладонь, высыпая на неё горстку спелой, крупной малины, хмыкает беззлобно и приземляется на безопасном расстоянии, дабы Чонгук, задержавший дыхание, перестал вариться в растерянности. Пусть ему и нравится до одури видеть поалевшие скулы младшего. — … гук. Чонгук. — И омега приходит в себя, промаргиваясь, тем самым стирая пленительный образ играющих мышц и крепких ягодиц Кима: круглые такие, правильные, невольно притянули взгляд. — А? Что ты сказал? — Поешь, — подбородком кивает Тэхён на ягоды, а после, помахав веткой с оранжево-красными плодами, продолжает: — Здесь поблизости не растёт ни облепиха, ни шиповник, за которыми ты хотел рвануть. Так что ты перекуси, а я сам займусь своей ногой. Юнги как-то упоминал, что рябина используется не только при гриппе и бронхите, но и способствует заживлению ран за счёт антиоксидантных свойств. Думаю, сгодится, чтобы ускорилась регенерация тканей. Угукнув, потому что язык словно намертво прилип к нёбу, Чонгук кидает малину в рот, зажмуриваясь и мыча от удовольствия сразу же. Конечно, такая простота не сравнится с полноценной едой, как, например, жаркое с уткой, но хоть что-то. Приходится довольствоваться малым, как говорится, покуда они застряли в лесу на неопределённое время. Поедая щедро нарванные ягоды под еле слышное шипение Тэхёна, что раздавливает пальцами рябину, после чего втирает сок во вспоротую волчьими когтями кожу, Чонгук прослеживает прыжки по ветвям юркой белки. На высоте нескольких метров от земли та останавливается у дупла в стволе, когда из него высовывается вторая белка, и цепкими лапками обнимает мордочку маленькой зверушки, соприкасаясь носиками. Словно целуются. Как всё живое в мире — лес и его жители живут и дышат. — В городе такого не увидишь, — ласково шепчет. Знает не понаслышке — раз в месяц они выезжают компанией добровольцев в город за техникой и продовольствием, которое не сыщешь в поселении. Там — всё искусственное, выхлопные газы разрушают флору и фауну, и дышится невыносимо, хоть в петлю лезь. Про редкие парки, за вход в которые взимают плату, зоопарк и говорить не стоит: сердце болезненно сжимается, видя животных через прутья клеток. Никто не знает, что происходит с ними, когда часы посещения заканчиваются: может быть, их и вовсе бьют, морят голодом, если животное отказывается что-либо сделать, не повинуется указам работников или как-то не так себя ведёт. Несмотря на нелюбовь Чонгука к городским сомнительным реалиям, некоторый молодняк рвётся познавать мир и собственные возможности: уезжают, поступают в университеты и заселяются в общежития. Омега их не осуждает, дело каждого. Но лично никогда не променяет жизнь в поселении, в котором душа расцветает, а не чахнет. — Всё же твоя помощь понадобится, — вырывает из дум голос Тэхёна. — Раздобудь, пожалуйста, подорожник. — Не проще, если бы я обратился в волка и точно так же вылизал? — и только после вылетевших слов Чонгук понимает, что ляпнул. Оттого давится малиной, попавшей не в то горло. — Забудь! Подорожник так подорожник… Только отвернись. Тэхён вскидывает ладони, усмехаясь, и делает так, как ему велено. Его волчонок такой очаровательный, умилительный в своём смущении. Поняв, что альфа на него не смотрит, Чонгук вертит головой в поисках необходимого растения, чтобы далеко не уходить голышом, и, замечая его, встаёт, срывает три листа, а затем подходит с практически закрытыми глазами к старшему, аккуратно кладя содержимое в руке куда-то с ним рядом. Ну и канонически быстрым шагом отходит, как от чумного, держа ладонь на быстро бьющемся сердце, готовом выпрыгнуть из груди. Плечи Чонгука передёргиваются, а по песочному телу пробегает лютое стадо встрепенувшихся мурашек. Щёки покусывает лёгкий румянец, когда омега в конце концов глядит, опустившись обратно на траву, из-под полуопущенных густых ресниц на альфу, внимательно прикладывающего подорожник на ранение на поджарой ноге. Щебетание птиц слышится будто из-под толщи воды, а может, он просто-напросто оглох от собственного биения сердца. От Тэхёна веет не только концентрированным землистым запахом после дождя, заставляющим волчицу с жадностью вдыхать кислород, но и сексом. Первобытным, необузданным и крайне отпадным сексом. Таким, словно после исступлённого соития ходить будет трудно, а конечности, наверняка нагло искусанные чужими зубами, не будут поддаваться функционированию. Из-за ярких неприличных картинок в голове Чонгук, ни разу не пробовавший запретный плод, оставшись в свои двадцать лет девственником, что не является, конечно же, грехом, скрещивает бёдра и впивается пальцами в кожу. Чтобы перестать думать, как бы хорошо Тэхён смотрелся над ним, весь такой большой и в меру накачанный по сравнению с ним. Резкое возбуждение волчицы смущает младшего, сбивает с толку, из-за чего он не контролирует свой запах, невидимым плотным куполом укрывший место в лесу, где они сидят. Зато замечает, унюхивает ищейкой Тэхён, несдержанно раздувая ноздри и глубоко затягиваясь запахом насыщенного амариллиса. Глаза альфы темнеют на один оттенок, и он, рефлекторно облизываясь, поворачивается к зажавшемуся Чонгуку, который пытается прикрыть руками промежность. — Волчонок, — сипло зовёт, едва ли не давясь вязкой слюной, — что происходит? — Н-ничего… — Твой запах говорит об обратном. — Тебе кажется. — Истеричный смешок и неестественная улыбка. — Когда кажется, креститься надо, а я, как и ты, крещёный. — Да что ты пристал?! — Лучшая защита — это нападение, так держать, Чонгук. — Заткни ноздри одуванчиками и продолжай заниматься своим делом, не нужно ко мне лезть с тем, что ты сам себе выдумал. Несите Оскар для начинающегося актёра погорелого театра, Чонгук его несомненно заслуживает. Прикусывая губу, омега показательно отворачивается от обескураженного альфы и изображает занятость, нервно теребя травинку. Негодница волчица скоро сведёт его в могилу, ну надо же, придумать такую подлянку! Возбудиться от друга, по которому всю брачную охоту сердце тосковало, а после блаженно утихло, стоило Тэхёну его найти. Хмурясь, Чонгук постигает внезапный дзен — это же были громогласные звоночки от… судьбы? От священного духа леса? Не может быть! С выпученными глазами, готовыми выпасть из орбиты, он так резко поворачивается обратно, что вскрикивает, прикусывая язык. Потому что не ожидал увидеть в двадцати сантиметрах лицо Тэхёна, который бесшумно оказался рядом. Настолько, что его кончик носа почти касается чужого с крошечной родинкой, а если ещё чуть-чуть придвинуться, то сможет почувствовать губы старшего на своих. Пульс рикошетит в ушах, когда Тэхён, втыкаясь нечитаемым взглядом в глаза-маслинки, приподнимает руку и пальцами невесомо проходится по омежьей щеке. Кожа словно персик: мягкая, бархатная, облачённая в крошечный пушок. У Чонгука кожа идентична с сочным плодом фруктового дерева. — Тэхён…? — Чонгук, я хочу тебя поцеловать, — ошарашивает откровением, вынуждающим замереть истуканом. — Невыносимо как, — истомлённым шёпотом, от которого перехватывает дыхание. — Позволишь? Неуверенный робкий кивок, и Чонгука целуют. Рваный выдох теряется между чужих губ, ласково сминающих его неловкие. Тэхён широкими ладонями обнимает вмиг раскрасневшееся лицо, наслаждаясь невинностью младшего, в то время как тот весь обмякает, позволяя бабочкам в животе танцевать ламбаду. Какой-то глобальный переворот происходит внутри. Становится так хорошо, словно всю жизнь мечтал вот так, находясь прижатым к крепкому загорелому телу, что своим жаром ошпаривает, прожить волнительный момент первого поцелуя со своей парой. Как так вышло, что тот, который всегда вертелся рядом, оказался его истинным альфой? Великая луна! А Чонгук даже не догадывался, поскольку волчица упорно играла в треклятую молчанку. Но, правда, в то же время незаметно подталкивала непутёвого человека, который не видел дальше своего носа и не улавливал судьбоносные знаки. Характерный звук, кажущийся максимально громким, разносится по опушке, когда Тэхён медленно отрывается от алых губ, вкус которых пьянит. Оба дышат тяжело, сбито. Чонгук, невероятно как смущаясь, прячется за баррикадой из своих ладоней, прикладывая её к лицу с заалевшими щеками, и глупо улыбается, качая головой. То, что они сидят напротив друг друга абсолютно голыми, уже не шибко заботит, наоборот, будоражит кровь в жилах. — Всё хорошо? — Нет. То есть да. Да, всё хорошо, — запинается Чонгук, сквозь пальцы поглядывая на широкоплечего альфу. Сейчас бы запищать ультразвуком, да вот только омега ощущает себя желейным после поцелуя. Тигровые глаза лупят на него чувственно, так, как смотрят лишь влюблённые люди, и от этого в душе зарождается что-то незнакомое. Не в силах устоять перед проникновенным взглядом, Чонгук, неожиданно для Тэхёна, прикладывается лбом к его плечу. Кнопка-нос незаметно втягивает запах петрикора, и волчица от взрывающихся счастливых чувств гоняется за собственным хвостом. — Знаешь, волчонок, — начинает Тэхён, нежно перебирая сквозь пальцы каштановые пряди на затылке, — я в мыслях фантазировал, как украду твой первый поцелуй. И, чёрт, было куда более романтично, чем наяву. Простишь меня? — И как это было? — с интересом спрашивает разнеженный поглаживаниями Чонгук, для удобства положения взбираясь без затапливающего стеснения на колени своего альфы. Между тем старается не давить всем весом на частично затянувшуюся рану. — Ну, сначала бы я нарвал тебе полевые цветы. Твои любимые ирисы. Потом пригласил на свидание к водопаду, мы бы расстелили плед, выложили на него сэндвичи и сок и любовались закатом под пение цикад. Затем, когда ты стал бы замерзать, заключил в объятия, согревая, а в конце поцеловал бы. — О как, не знал, что в тебе живёт романтик, — удивлённо хихикает младший. — Согласен, звучит мило, но мне понравилось, как было в действительности. Символично даже — в брачную охоту. — Я так и планировал, — самодовольно тянет Тэхён и укладывает руки на стройную талию, слабо стискивая, на что её обладатель покрывается заметной дрожью. — Обещал же, что твой альфа тебя догонит. Мы ведь перевязаны лентами и цепями, большими надеждами. — И связаны секундами вечности, — смотря в тигровые глаза напротив. Преданно, доверительно. Чонгук облизывает слегка припухшие губы, после чего самостоятельно льнёт к губам альфы, словно мотылёк. — Ты не соврал, сдержал обещание и не отдал меня Тайлеру. Иначе с ним бы я точно покончил с собой… — Ты мой, волчонок, и никто, слышишь? Никто, — наклоняет голову, губами касаясь его губ с каждым словом, — не посмеет посягнуть на то, за которое я, не дрогнув, развяжу войну. Это не пустые слова, я серьёзно. — Верю. Их положение тел вскорости меняется — Тэхён опирается спиной на шершавую кору дерева, вытягивая ноги, чтобы Чонгуку удобнее было на нём сидеть. Сидеть на нём. Ким даже не мог вообразить себе такое, когда прокручивал сценарии, как схватит Чона в охапку в долгожданную охоту. А в реальности даже оказывается лучше: тот сам проявляет инициативу и утягивает его в неспешный поцелуй, робко укладывая ладони на шею. Улыбка трогает изломы губ обоих. Поглаживая омежью талию, выгодно существующую для его рук, Тэхён на пробу проникает в рот младшего языком, отчего последний мычит от неожиданности, но поддаётся напору, отдаётся во власть сладкому искушению. Ответно касается чужого языка и трётся своим, несдержанно сжимает пальцами шею альфы, чувствуя, как медовая патока разливается истомой в теле, что не прекращают гладить. Чонгук вплотную пододвигается к твёрдой груди, роняя электризованный стон, когда Тэхён, смело углубляющий поцелуй, проводит сперва по его спине ладонями, считает выпирающие позвонки и опускается затем на округлые ягодицы. От этих махинаций младший дрожит, по нервам бежит ток, а калейдоскоп новых чувств захлестывает с головой, отчего между половинками становится влажно. Старший будит в нём ощущения, которых он раньше не знал и не думал, что способен познать так скоро. — Думаю, нам стоит остановиться, — Тэхён с трудом выговаривает сквозь частое дыхание и прислоняется ко лбу напротив, не открывая глаз. Признаётся, слыша неодобрительное хныканье: — Волчонок, я боюсь не сдержаться. Ты слишком манишь и меня, и моего волка. А ещё оттого, как ты пахнешь, мутнеет рассудок. — Как я пахну? — игриво, оглаживая линию челюсти с едва ощутимой щетиной. — Так хорошо, что я хочу зарыться носом в твою шею и впитывать твои объятия каждую секунду. Боже правый. — Тогда, — Чонгук сглатывает и, не разрывая пленительного зрительного контакта с чужими глазами, жаром выдыхает в приоткрытые губы: — не препятствуй желанию. Я твой и принадлежу лишь тебе. Ты, как мой альфа, можешь делать со мной всё, что захочешь. Я в твоей власти, хён. Неожиданный рокот издаёт поражённый Тэхён, потому что не ожидал услышать столь ласковое и пропитанное доверием обращение, которым его редко называет Чон. Даже вспомнить трудно, когда в последний раз такое было. Наверное, очень давно. Чонгук замечает, как подействовали его слова на альфу — сонная артерия вздулась, чужое сердце яростно бьётся, и ему это до сведённых вместе коленей нравится. Если бы не сидел на Тэхёне верхом, то непременно свёл их, но вместо этого нетерпеливо ёрзает, царапает ногтями загривок, непристойно капая естественной смазкой на загорелую кожу. Охает тут же, когда они случайно соприкасаются от этого действия возбуждениями, и, облизав зудящие губы, опускает взгляд вниз. Скулёж застревает в горле — член у Кима внушительный, с паутиной выпуклых сиреневых венок, прижат к идеальному животу, на котором очётливо очерчены кубики пресса. Белёсая предсеменная жидкость мажет тазовую кость, и Чонгуку хочется, до взрывающихся искр хочется ощутить тяжесть органа на языке. А если правильней — хочется попробовать Тэхёна на вкус. Не успевает омега засмущаться от собственного развязного желания хотя бы на долю секунды, как его припечатывают к губам, мягким и вкусным, властно удерживая за затылок. Тэхён пропихивает в послушно приоткрытый рот язык, сплетается с другим, кружа в диком танце негласного позволения, касается им нёба, ровных зубов, исследует «обратную» сторону губ. Поцелуй выходит глубоким, слегка грубым, таким, что Чонгук хнычет и глухо стонет от чужой ненасытности, которая вынуждает его откровенно течь вязкой смазкой. Аккуратный омежий член дёргается, и он, оставляя розоватые борозды на широких плечах, трётся о более крупный, бесконтрольно двигая подрагивающим тазом на рельефных бёдрах. Переизбыток ранее неизвестных ощущений кружит голову, а Тэхён, что голодно посасывает его язык и прикусывает то нижнюю, то верхнюю алую губу, никак не помогает. Наоборот, делает хуже-хорошо, отчего низ впалого живота сковывает настойчивой спиралью безумного дурмана. Чонгук неохотно разрывает поцелуй, поскольку в лёгких будто бы заканчивается кислород, загнанно дышит и жмурит глаза до вспышек под веками. Задний проход зудит и пульсирует, выталкивая естественные соки блестящими каплями, которые Тэхён отчётливо чувствует на своей коже, порыкивая в острые песочные ключицы. Всё нутро трепещет, собирается комком над пахом от этого вибрирующего звука своего альфы. — Хён, пожалуйста… — Что ты просишь, волчонок? — с хрипотцой спрашивает, кладя ладонь на мягкую щеку, к которой ластятся, мочат прозрачными слезами. Тэхён их стирает подушечками пальцев, видя, насколько его пара на грани. Самому не лучше, но терпит, утешительно водя рукой по пояснице, волку запрещает накинуться и взять бесцеремонно того, кто всецело вручил себя ему. — Сделай что-нибудь… коснись меня, пожалуйста, — просяще всхлипывая, Чонгук прилипает к запаховой железе, наполняет лёгкие свежим петрикором, после чего беспорядочно оставляет крошечные поцелуи на лице альфы. — Иначе… иначе я сойду с ума. — Привстань и обопрись о ствол, — просит, нет, приказывает, и омега не может не подчиниться. Его всего трясёт, голова пустеет, словно он — сплошной оголённый нерв. — Умница. Постой так немного, скоро станет легче, обещаю. Облизываясь, Чонгук кивает несколько раз, старается утихомирить взбудораженную волчицу, а через секунду и вовсе дёргается как от мощного тока, впиваясь ногтями в шершавую неровную кору. Изо рта вылетает нехарактерный для него звонкий стон, колени, на которых стоит, подкашиваются, однако Тэхён не даёт ему упасть, фиксируя за пышные бёдра, когда касается девственного колечка мышц. Оно чертовски мокрое, горячее, манит внутреннего волка так сильно, что выдержка трещит по швам. Размазывая пальцами липкую смазку между полными ягодицами, альфа начинает покрывать часто вздымающуюся грудь влажными поцелуями, спускается к вставшим то ли от ветра, то ли от приятных ласк соскам и погружает их в рот поочерёдно, кончиком языка нежно играясь с горошинами. Легонько прикусывает зубами, затем нежно зализывает широким мазком. На его манипуляции сверху доносятся сдавленные стенания сквозь закушенную губу, что уносят порывы рассветного ветра куда-то в недра леса. Обласкивая песочное тело, такое маленькое и хрупкое в данный греховный момент, Ким любовно оглаживает одну ягодицу, смачно стискивает её, вырывая очередное хриплое мычание, а уже потом трогает нуждающееся в чём-то большем отверстие. Чонгук неосознанно выпячивает зад, двигается чуть назад, трогательно хныча, и Тэхён теряет контроль над своим волком, который не в силах сдерживаться. Легонько надавив, предельно медленно входит внутрь узости одним пальцем по костяшку, прикусывая сладкую кожу над пупком, пока омега распадается, тонет как утопающий в захватывающих ощущениях, из-за которых покрывается мурашками. — Великая луна! — ошеломлённо вскрикивает Чонгук, распахивая веки, когда старший неожиданно погружает в тёплый плен рта его изнемогающий член. Мутным фокусом глядит, не веря, как тот с отсутствием неприязни двигает головой, опускаясь ниже, к гладкому лобку. — Тэхён… Тэ, господи, ты сумасшедший. Омегу разрывает от длинных трёх пальцев сзади, незаметно добавленных в него, из-за быстрых толчков которых непристойно хлюпает смазка, и тем более ото рта спереди, вбирающего сантиметры немного глубже, по середину. Только благодаря Юнги, не имеющего никакой скромности, даже отдалённого на неё чувства в крови, он был осведомлён, что можно ублажать не только своей задницей, но и рукой и ртом. Даже симулировал так называемый минет, издавая глотательно-гортанные звуки, и ехидно смеялся на то, как его лучший друг, невинный цветочек, окрашивался в красный и заведённой пластинкой тараторил: «Нет, нет, мои бедные уши! Хватит! Я тебя не слышу. Ла-ла-ла». И вот сейчас уши Чона вместе с лицом походят на цвет помидора. Он этого не видит, но знает наверняка, потому как весь горит будто бы в лихорадке. Ощущает, как горячо и влажно внутри полости, как губы альфы плотно обхватывают его плоть, как язык то и дело вырисовывает немыслимые ломаные линии. Спусковым крючком становится то, что чувствительная розовая головка на мгновение упирается в стенку горла, отчего он хрипит и закатывает глаза. Тэхён же продолжает активнее двигать головой, посасывать, издавая урчаще-рычащие звуки; не забывает и о дырочке, осторожно растягивая внутренние стенки под себя. — Тэ… Хён, я скоро, — невнятно шелестит Чонгук. Сверхстимуляция размазывает его на месте, и он течёт лишь сильнее, так, что его тягучие соки стекают дорожками по запястью Кима. Чонгук теряет себя, растворяется в таком потоке удовольствия и окутавшего его последождевого запаха. Каждая клеточка словно пропитана Тэхёном, в чьи взъерошенные блондинистые волосы беспомощно зарывается и, дрожаще простонав, довольно сильно сжимает их у корней, чтобы вжать в пах настолько, что чужой нос утыкается ему в гладкий лобок. Альфа не пытается возразить, когда омега, изогнувшись и чувствительно выкрикнув, спускает ему в горло, принимает до последней капли терпкое семя. А когда отстраняется, видит поистине прекрасную картину — Чонгука пробирает крупная дрожь, из глаз-маслинок текут хрустальные слёзы исступления, его рот распахнут в судорожных вздохах. Волк Тэхёна удовлетворённо и поощрительно рокочет, ведь это он довёл волчонка до бурного оргазма, показал ни с чем несравнимую эйфорию, от которой у того ноги ослабевают, и Чон обессилено рушится обратно на него, пряча покрасневшее лицо в его изгибе между шеей и плечом. Всё, что умело вытворял старший, для омеги кажется сладостным сном, плодом его фантазий. — Прости, я не хотел тебя… вот так, — глухо бормочет он, краем глаза замечая, как Тэхён стирает белёсые ниточки с уголков и самих губ. Стыдоба-то какая. — Тише, не надо извиняться, я был вовсе не против, — ухмыляется тот и закашливается — всё-таки для него непривычно было делать минет. — Главное, что тебе было приятно. — А как же ты? — и мило глядит своими большими угольными глазами, закусывая припухшую губу оттого, что в промежность всё ещё колом стоящий член упирается. — Мы на этом и закончим? — Волчонок, ты меня с ума сводишь, — сокрушённо в ответ. Тэхён вновь пробирается пальцами к измазанному липкостью анусу, что раскрывается из-за пустоты, и стискивает челюсти, стоит младшему жарко выдохнуть облако дыхания, что оседает на его губах. — Попробуешь самостоятельно сесть на него? Так ты сам будешь контролировать проникновение и понимать, больно или нет. — Неуверенный кивок служит зелёным светом. — Хорошо, повернёшься спинкой ко мне? Чонгук послушно выполняет просьбу. Его каштановые волосы, длинными прядями спадающие на лицо, скрывают кусачий скулы стыд из-за максимально открытой позы — он опирается взмокшими ладонями на колени альфы, находясь сидящим задницей к лицу того, и инстинктивно прогибается в пояснице. Когда оборачивается через плечо, видит, каким собственническим взглядом рассматривает его Тэхён. Чонгук чувствует себя желанной добычей перед своим волком и от этого только пуще прежнего заводится. Вопреки растерянности вкупе с волной застенчивости, заводит одну руку назад, кладёт её на свою ягодицу и призывно оттягивает ту в сторону, чтобы его альфа понимал, как сильно его желают. Тэхён поражённо рычит, пальцами ощутимо впиваясь в сочные бёдра младшего, чья естественная смазка пачкает его напряжённый торс. И в следующую секунду прикусывает соблазнительную выпяченную половинку, оставляя светлый отпечаток от зубов на песочной коже под омежий вскрик. — Так всего бы и обкусал, — возбуждённо шепчет Тэхён куда-то в копчик, и Чонгук обязательно позволит ему осуществить это в реальности, чтобы быть помеченным жалящими следами. Но позже. Сейчас он хочет лишь до невозможности горячий венистый член альфы в себе, оттого жалобно скулит, виляя попой. — Нетерпеливый, — рокочет. — Давай, волчонок, оседлай меня. Пушистые ресницы Чона вздрагивают, а сам он слабо хнычет — для него всё это вновинку, тем более такой Ким — властный, порождающий в волчице состояние агонии. Гулко сглотнув скопившуюся во рту слюну, омега с трудом обхватывает внушительную плоть у основания, коленками ёрзает по земле, двигаясь навстречу, когда приставляет крупную головку к анусу, а потом неспешно насаживается. Царапает чужие рельефные бёдра, под которыми мышцы напрягаются с каждым движением вниз, давится стоном, красиво запрокинув голову. Края дырочки неохотно расходятся под сокрушительным напором, проталкивая объёмный член внутрь растягивающихся до непривычного жжения стенок, из-за чего Чонгук глубоко дышит, старается расслабиться. — Эй, Чонгук, всё в порядке? — Сквозь вату в ушах слышит, опустившись полностью, как голос Тэхёна вибрирует от нетерпения и волнения. — Да, — облизывается, привыкая к невыносимо-чрезмерной заполненности. — Великая луна, он такой большой… Я чувствую, как он пульсирует во мне… — Блять, ты это специально? — Тэхён утробно рычит и окольцовывает обеими руками аккуратную талию, настойчиво прижимая ахнувшего омегу за живот выпирающими лопатками к своей груди. Под таким углом член входит глубже, и Чонгук жалобно всхлипывает, рефлекторно вырывается, сжимаясь растянутыми до предела стенками. — Прости, прости, я не хотел. Всё, тише, успокойся, волчонок. Я не двигаюсь. Яркий розовый рассвет на светлеющем небе постепенно вступает в свои права. Громкоголосые птицы пересвистывают в кустах, как и остальные жители леса — те просыпаются, надеясь, что новый день принесёт ещё больше радости, чем предыдущий. Чонгук всё ещё делает глубокие вдохи, морщится иногда, когда колечко мышц пощипывает от давления, и наблюдает, как утреннее солнце пробирается сквозь густые заросли. Позади него Тэхён, водящий мозолистой ладонью по его внутренней стороне бедра, целует в загривок, в плечи, а стоит уронить голову на сильное плечо — аккурат в висок, нашёптывая незамысловатые слова утешения. Решив, что достаточно греть член, сидев на нём как на табуретке у огорода, омега кое-как отлипает от загорелого тела и изящно выпрямляется, перенося вес на красные коленки. Прикрыв веки с длинными слипшимися ресницами, приподнимается так, что в нём остаётся лишь рельефная головка, а затем со звонким шлепком опускается вниз, конвульсивно сдавливая внутри плоть. Тэхён судорожно выдыхает, толкает язык в щеку, неотрывно смотря, как он с каждым набирающим темп толчком пропадает в тугом отверстии, из которого обильно струится привлекательная блестящая смазка. Альфа жалеет, что не попробовал её на вкус, когда была возможность, но ничего, изопьёт в следующий раз — у них будет очень много таких случаев, целая жизнь впереди как-никак. Удерживая омежью точёную талию, Тэхён слегка вскидывает натренированные бёдра, вырывая из Чонгука протяжный сладкий стон — попал точно по простате, отчего у младшего искры летят из затуманенных глаз. Повторяет ещё, но на этот раз намного сильнее, и тот заходится в сдавленном крике, словно осатанел. Но нет, Чонгуку невыносимо как хорошо. До сильного головокружения, кислородного голодания. Он заводит руку и уязвимо цепляется за взмокшие от жаркой близости блондинистые вихри, самозабвенно двигается взад-вперёд, глубже насаживаясь на длинный член. Неприличное хлюпанье сопровождается частым шлёпаньем розоватых ягодиц с колючим пахом, измазанном в вязком соке, что обильно стекает из припухшего ануса вдоль проникающей плоти. Вторит бархатистому дыханию Тэхёна, которого размазывает от какофонии таких грязных звуков, вынуждающих с новой силой возбуждаться. Альфа впивается в пленительную шею, жадно засасывает кожу, оставляя малиновые засосы, и хаотично подмахивает тазом неугомонному младшему, что откровенно скачет на нём, издавая отчаянные поскуливания. Между их потными телами смазка вспенивается, чавкает, из-за чего Чонгук то и дело сжимается, зажмуриваясь, чтобы не соскочить и не прикрыться от того позорного факта, что он везде неприлично мокрый. Проворные пальцы неожиданно накрывают его член, покачивающийся при каждом скачке, соединяются на сочащейся предэякулятом головке, размазывая белесоватые капли по твёрдному основанию и задевая мошонку. Чонгук, чьё тело всё тонко подрагивает, втягивает носом воздух так, что едва теряет сознание, цепляется за запястье альфы, словно пытается отстраниться от дьявольски приятных касаний. — Тэхён… стой, подожди, — тут же канючит омега, кусает себя за нижнюю губу, замирая на находящемся члене глубоко в нём. — Я и так скоро кончу, не надо, хён… Мне чуть-чуть осталось. Однако Тэхён его будто не слышит, потому что всё так же возбуждён до предела, а потому заставляет младшего слезть с себя, отчего член с чпоком выскальзывает, красноватые края ануса судорожно размыкаются, и тянет за руку вверх, когда резко встаёт в полный рост. Дезориентированный Чонгук икает даже, чувствуя вытекающую из него смазку, что змеями ползёт по трясущимся бёдрам, глупо смотря в расширенные чернющие зрачки старшего. — Что ты…? — И вопрос теряется в возгласе, граничащем с милым писком, когда его подхватывают под ягодицы, вынуждая инстинктивно обвить чужой торс ногами и руками, ухватиться за мускулистые предплечья. — Держись крепче, волчонок, — это всё, что говорит Тэхён, прежде чем направить каменный член в растянутое нутро, одной фрикцией исчезнув полностью внутри мягких и скользких стенок. Чонгук не успевает никак среагировать и тем более испугаться, что его уронят, не сумев удержать в таком положении. Лишь давится задушенным вскриком, изливаясь буйным потоком, который окропляет и напряжённый живот альфы, и свой втянувшийся. Облегчение эйфорией разливается где-то на периферии сознания, но не тогда, когда Тэхён, надёжно держа его на весу в своих руках, продолжает в него входить. Толчки становятся резкими, рваными с каждой секундой, из-за чего омега в голос стонет, обнимает за жилистую шею, вонзаясь ногтями под лопатки и оставляя лунки от них. Тэхён на это, шумно выдохнув, почти до боли стискивает нежные ягодицы пальцами, натягивая идеально принимающую задницу на себя, а Чонгук с упоением отмечает, как литые мышцы рук перекатываются под загорелой кожей. От силы, скрывающейся внутри альфы, волчицу ведёт значительнее, чем от знания того, что они без зазрения совести занимаются сексом на природе, в родном лесу. Самостоятельно приподнимаясь и опускаясь на длинный член, проезжающий по чертовски чувствительной простате после второго оргазма, он протяжно мычит, едва старший тянется к нему и вгрызается в его распахнутые губы. Тэхён буквально вылизывает омежий рот, из которого бесконтрольный скулёж вырывается. От пылкого поцелуя, щекочущего где-то под кадыком, внутренние стенки плотно обволакивают венистую плоть, что головкой выпирает через впалый низ живота. Это каким нужно быть, чтобы вот так…? Чонгук шокировано удивляется сам себе, замечая небольшую выпуклость, как смог принять что-то столь большое. — Боже, — потерянно хныкает, углубляя ногти в загорелую кожу от переизбытка захлестнувшего наслаждения. — Хён, сильнее. — Вот так? — тот подкидывает колотящееся тело, после чего рывком до смачного шлепка насаживает обратно, отчего у самого ноги сводят предоргазменной судорогой. Ранение на бедре уходит на задний план, как что-то неважное, второстепенное. Чонгук закатывает глаза и прижимается зацелованными, приобретшими бордовый цвет губами к ключицам старшего, пачкая слюнями, чтобы ощутимо вонзиться в них зубами и вновь кончить. Стонет гортанно, выплёскивая струями жидкую сперму, которой, кажется, обляпал всё в этой местности леса на пике одуряющей близости. Омега натурально сходит с ума, пока в него вбиваются яростно пульсирующей плотью, выбивая тонкие поскуливания, потому что сил вовсе не осталось. Под руками Кима, с силой вдавливающего его за онемевшие ягодицы в себя, на нём костры вспыхивают. Чонгук сгорает живьём, разлетается пеплом. Перемещая стальную хватку под омежьи бёдра, Тэхён тем временем набирает максимальный темп, отрывисто и быстро двигаясь в свободной хлюпающей дырочке, отчего буквально лишает духа младшего, что расфокусированным взглядом глядит в его тёмные глаза. Альфа хотел быть нежным и делать всё медленно, но не может контролировать внутреннего волка. Пламя дикой страсти лишает его адекватного разума, оставляя лишь животное желание обладать целиком, полностью и глубже своим волчонком. Дыхание обоих сдавленное. Влажные тела покрылись мурашками от контраста жара их тел и прохладного ветра, а бусины пота блестят под лучами рассвета, который стал свидетелем слияния двух переплетённых красной нитью душ. Делая финальные активные толчки, Тэхён чувствует собственный долгожданный оргазм, от которого напрягаются ноги и пресс, соблазнительно очерчивая косые мышцы. Чонгук жмурится, до выпущенной рубиновой крови кусает себя за и так разодранную зубами нижнюю губу, когда альфа замирает в нём, проталкивая извергающийся горячим семенем член сквозь эластичную шейку матки. Внизу живота становится так тепло, что омега сжимается, лишь бы не потерять нагретое нечто внутри себя. Однако Тэхён, прошипев, всё же выскальзывает из натруженного красного колечка мышц до сцепки и спускает с рук доведённого до состояния невменоза Чонгука, которого не держат ровно конечности, из-за чего приходится тесно прижать его к своему боку. — Волчонок, ты сможешь обратиться? Или понести тебя на спине? — Кажется, не смогу, — еле ворочает языком в пересохшем рту, позволяя альфе с нежностью убрать прилипшие к вискам пряди волос. Не хватает заурчать, чтобы показать, как ему приятна эта забота. — Я тебя понял. ☽ ☽ ☽

, ‘

☽ ☽ ☽ — Да чтоб мой бывший перевернулся в гробу! — А тот, между прочем, жив-живёхонек. — Очуметь, ты познал прелести секса с альфой, а не довольствовался собственным кулаком и пальцами, как в течку… Не могу поверить. Юнги похабно скалится и дёргает бровями под рыжей чёлкой, сидя за столом напротив насупившегося Чонгука, который прячет пылающее лицо в кружке с дымящимся малиновым чаем. Утонуть бы в нём, лишь бы не слышать всю ту грязь, которую восклицает почему-то довольный лекарь. — Перестань, — бурчит омега, надувая донельзя припухшие губы. — Ну, и каково оно? Как это было? Не томи, расскажи мне всё-всё! Даже про этого обмудка Тайлера! — И как это от любопытства Юнги ещё не лопнул? Чонгук, вздыхая устало, отодвигает ладонью приблизившееся лицо друга, на что тот цокает, но послушно возвращается в прежнее положение и складывает руки на груди в ожидание рассказа. — Ты… Не успевает продолжить Чон, как его перебивает звук открывающейся двери, после чего в дом лекаря заходят двое высоких альф. С их лёгких курток стекают на пол капли неожиданно начавшегося дождя, образуя лужицы, и Мин, пропищав что-то нечленораздельное, театрально хватается за сердце, будто бы его схватил Кондратий. Правда, с правой стороны. Хосок первым отмирает и проходит к столу, наливает в стакан воду и залпом её выпивает, в то время как Тэхён, взъерошив блондинистые влажные волосы, доходит до распаренного после бани Чонгука и целует того в каштановую макушку. — Чем занимаетесь? — А вот и похититель девственности собственной персоной пожаловал, — ехидно прыскает Юнги, за что получает пронизывающий до костей взгляд тигровых глаз. Хосок комично давится водой. — Не суй свой маленький нос в чужую личную жизнь, Юн, — с расстановкой проговаривает фальшиво-устрашающе сын вожака, а потом хитро смотрит на его мужа, хмыкая. — Хос, твой распоясался в выражениях, утихомирь, пока подзатыльник не получил за то, что смущает моего омегу. — Да почему снова я виноват? — Юнги негодующе всплескивает руками, не давая и слова вставить мигом захлопнувшему рот мужу. — Чонгук, вон, из-за твоих любовных флюидов растёкся лужицей на стуле, я тут ни при чём. Рыжеволосый омега возмутительно фыркает, спиной падая на спинку стула и постукивая пальцами по поверхности стола. Ну, конечно, всегда и всюду его обвиняют, хотя он ничего такого смертельного и не сделал. Подумаешь, полюбопытствовал, подразнил ради шутки. И что? Юнги же не со зла, а с чистой искренностью, поскольку действительно пребывает в шоке оттого, что лучший друг вернулся после брачной охоты с засосами-укусами, яркими карминными пятнами, украшающими песочную кожу. Мин ещё молчит в тряпочку, что от Чонгука за километр разит амариллисом, смешанным густыми нотками свежего петрикора отнюдь не из-за разбушевавшейся погоды. Да так, что чихать с непривычки тянет. А ведь тот собирался нехотя, лениво перед именитым днём в поселении и недоброжелательно бухтел, что никого не подпустит к себе ни на шаг. Частично — это правда, от Тайлера же и след простыл, если не вдаваться в подробности, с каким серьёзным ранением недоразвитый самец доковылял до поселения, куда ему дорога отныне закрыта. Вышедший к развилке вожак, уничижительно окинув взглядом родственника, седьмую воду на киселе, заявил, чтобы ноги Тайлера, нарушившего святые устои стаи, здесь больше не было. Так и сбежал словесно оплёванным, провожаемый перешёптыванием селян и разочарованными слезами матушки. — Так, ладно, — говорит он, проницательно замечая, что ещё немного, и ёрзающий, видимо, от дискомфорта в одном очень пикантном месте друг сольётся с кружкой воедино. — Валите уже по своим уютным гнёздышкам, нечего тут вам больше делать. Да и мне пора детям готовить завтрак. А, чуть не забыл, — Юнги выставляет указательный палец. — С лодыжкой Чонгука всё в порядке, никакого перелома или растяжения связок, жить будет. К тому же, кто-то уже поспособствовал заживлению, да, Тэхён-и? — Юнги! — не выдерживает елейного голоска Чонгук, шикая на рыжеволосого. Смущение никуда не делось, и Чонгук варится в этом жарком котле, заливающем его румянцем. Прошло всего ничего, каких-то три часа, как они с Тэхёном поддались охватившей нутро страсти в лесу, обнажив не только чувства, но и подпустив к телам. Стали парой. Напоминанием для омеги служат следы, на которые старается не смотреть лишний раз, чтобы не промычать в ладони или не поколотить себя же, и тянущее ощущение, отдающееся в копчик и поясницу. Память-злодейка так и подкидывает, каким вопиюще громким, мокрым до невозможности и нуждающимся он был. Чонгук резко встаёт из-за стола, на что все озадаченно хмурятся, тупит рассеянный взгляд в пол, проходясь языком по сухим губам, и лепечет на одном дыхании: — Да, мы, пожалуй, пойдём. И хватает ничего не понимающего Кима за запястье, ураганчиком двигаясь в сторону двери. Юнги им вдогонку кричит что-то про предельную осторожность, чтобы случайно не заделать волчат, но Чонгук уже не слышит, точнее — старается не слушать абсурд, быстро оказываясь за порогом. А вот Тэхён показывает лекарю средний палец, толкая язык за щеку. Шум дождя, идущего стеной, отрезвляет, и омега, глубоко вдохнув полными лёгкими, медленно поворачивает голову к альфе, от которого точно так же головокружительно пахнет. Не надышится Тэхёном, открывшим в нём нечто особенное, трогательное, похожее на чувственный свет, и за всю жизнь. Оказывается, Чонгук все эти двенадцать лет был глупым слепцом. Не мог заметить очевидного. Что его любят, а он любит в ответ, не осознавая этого и не слушая свою мудрую волчицу. — Наперегонки до твоего дома, волчонок? Но теперь всё сложится по-другому: Чонгук уверен, что в их совместной жизни будет много ярких красок, ведь священный дух леса никогда за много веков не ошибался в своём выборе.